Легенда о красной нити судьбы

Омега кричал, брыкался и царапался — отчаянно, словно загнанное в угол животное, полными паники. Пальцы срывались с чужой одежды, ногти цепляли кожу, но в этом не было намерения причинить боль, лишь попытка вырваться, вдохнуть, вернуть себе контроль над собственным телом. Пальцы впивались в предплечья альфы, ногти скользили по коже, оставляя за собой красные борозды. Сначала резкие, неглубокие царапины, потом, когда паника нарастала, движения стали хаотичнее, и ногти впились глубже. На левом запястье Манджиро образовалась тонкая полоса крови, где ноготь омеги прорвал верхний слой кожи. Кожа горела от боли, но он не смел отстранялся, держал крепче. Такемичи сам не до конца понимал, что происходит. Сознание будто плыло, мысли путались, страх перекрывал разум. Любое прикосновение воспринималось как угроза к нему и сущности. Не слышал слов и не улавливал интонаций, обращённых к нему. Всё сливалось в один гул, в котором существовало только одно желание: чтобы это прекратилось. Никакие слова не помогали успокоить. Даже самые мягкие, самые осторожные тонули в шуме его дыхания, в срывающемся крике. Он мог лишь ронять жалкие слёзы, даже не пытаясь их скрыть: они катились сами, бесконтрольно, оставляя горячие дорожки на щеках. Грудь судорожно поднималась и опускалась, дыхание сбивалось, будто не хватало воздуха. Всхлипывал так тихо и одновременно надломленно, что этот звук резал сильнее любого крика. Плечи подрагивали, тело будто ломало изнутри, а в голове не оставалось ни слов, ни мыслей: только ощущение полной потерянности. Он не понимал, почему не может остановиться. Не понимал, почему страх держит его так крепко. И от этого становилось ещё больнее: от осознания собственной беспомощности, от невозможности вернуть себе контроль. Как ему надоело быть слабым. Он ненавидел себя в эти моменты: за слёзы, за дрожь, за то, что снова и снова позволял себе ломаться. Внутри росло тупое, вязкое чувство стыда, смешанное с усталостью. Хотелось исчезнуть, стереть этот момент, переписать себя заново и стать сильным, спокойным и неуязвимым. — Ненавижу тебя! — выкрикнул Такемичи хрипло, надорвано, эти слова вырывались не из злости, а из боли, которую уже невозможно было удерживать внутри. Майки не отпускал. Альфа лишь крепче сжал его в объятиях, прижимая к себе так, будто боялся, что омега исчезнет, рассыплется, если ослабить хватку хоть на миг. Лоб коснулся растрёпанных волос, пальцы судорожно сжались на спине в замок. А по щекам альфы текли слёзы. Потому что знал — это не ненависть. Это крик человека, которому слишком больно. Прижимал дрожащее тело сильнее, словно хотел спрятать от всего мира, от собственных ошибок, от чужих слов, от боли, которую сам же и породил. Руки дрожали не меньше, чем тело в объятиях. Он наклонялся ниже, почти закрывая омегу собой, как щитом, как последней попыткой защитить хоть что-то, что ещё можно было спасти. — Прости… — шептал снова и снова Манджиро. — Прости меня… Такемичи продолжал дрожать в его руках, будто весь состоял из оголённых нервов. Его тело сопротивлялось, но одновременно искало защиты. Он ненавидел и нуждался. Отталкивал и цеплялся. В какой-то момент омега просто обмяк, перестал как-либо кричать и сопротивляться. Плечи больше не вздрагивали. Руки безвольно легли, не отталкивали и не цеплялись. Он просто позволял себя держать. Это было не спокойствие, а истощение. Такое состояние приходило не после того, как боль уходила, а после того, как она становится слишком большой, чтобы её терпеть. Когда слёзы уже не жгут, страх не колет, а внутри остаётся лишь пустота.

Тело просто существовало. Сердце просто билось.

Душа — молчала. Словно внутри него что-то перегорело. Слёзы ещё текли, но уже без рыданий. Они больше не жгли и не рвали изнутри, а просто скатывались, оставляя за собой холодную, липкую пустоту. Майки взглянул на омегу и увидел худое, измождённое тело. Тот выглядел не просто уставшим, а сломанным. В нём больше не было сопротивления. Не было той упрямой искры, которая раньше заставляла вставать, спорить, бороться. От этой картины перехватило дыхание. Грудь сжалась так резко, что он на мгновение забыл, как дышать. Сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу, а мысли путаются в клубке паники. И альфа больше не мог сдерживаться. Он зарыдал, смывая любую гордость и силу. Руки обвили крепче, прижимая его к себе так, будто держась за него, он удерживал и собственное разрушение. Осознание того, что именно он довёл возлюбленного до такого состояния, добивало его окончательно.Горло сдавливало от невозможности сказать хоть что-то, чтобы исправить случившееся…

А после его накрыла темнота.

Она разлилась по всему сознанию, холодная и вязкая, поглощая звуки, мысли и чувство времени. Мир сжался до одной кровати — их двоих, тела Такемичи в его руках.В этой темноте исчезла тревога, исчезла даже боль — осталась только тяжесть и пустота, которая неумолимо окутала в свои объятия. Майки чувствовал себя бессильным, но вместе с тем, словно это была единственная реальность, в которой он мог быть рядом с ним и ничего больше не разрушить. Время потеряло очертания. Альфа не мог определить, сколько часов или минут он пролежал без движения. Его сознание не плавало в сновидениях, не отдыхало. Оно отключилось, погрузившись в густую, беспробудную тьму, лишённую мыслей и ощущений. Падение в пустоту, где перегруженный разум просто прекратил работу. Первым вернулось ощущение тяжести. Голова стала массивной, будто череп наполнился свинцом. Затем пришла боль: ломящая и глухая. Мышцы спины, шеи, рук отзывались тупым сопротивлением на попытку пошевелиться. Во рту стоял устойчивый горький привкус. В груди, за ребрами, зияла странная пустота. Это не было болью, а скорее отсутствием чего-то привычного, оставшимся после отключения чувств. Его веки, тяжёлые и влажные, медленно разомкнулись. Зрение было замутнённым, мир перед глазами плыл и расплывался, лишённый чётких контуров. В горле стоял плотный, сдавливающий ком. Сердце колотилось с частой, неровной силой, будто всё ещё бежало от чего-то, хотя сознание уже зафиксировало смену обстановки. Как бы он хотел, чтобы это всё было сном. Мужчина попытался восстановить цепочку событий, но память словно обрывалась. Заставил себя перебрать последние часы, но память не откликалась. Вместо чётких картин и последовательности возник обрыв. Пустота. Только смутное, тяжёлое ощущение в груди, давившее на рёбра изнутри. Оно говорило не словами, а простым, неоспоримым чувством, будто он что-то потерял. Или сломал. Или уничтожил. Но не мог определить, что именно, но последствия этого чувства отзывались ломотой во всём теле и странной, непроходящей горечью на языке. Майки сглотнул и едва слышно произнёс: — Я… ничего не помню… — голос был хриплым, слабым, совсем не похожим на его обычный. — Что было дальше? Он сделал резкий, шумный вдох, его глаза тут же забегали по комнате. Взгляд скакал от предмета к предмету, от угла к углу. Он словно проверял реальность, одновременно боясь обнаружить в ней чужое присутствие или, что было ещё страшнее, полное одиночество.

Пусто…

Дрожь зародилась где-то глубоко внутри, в самой середине грудной клетки, и быстро разлилась наружу. Она пробежала судорожными волнами по рукам, заставив пальцы непроизвольно дёргаться. Пронзила ноги, сковала мышцы спины и плеч. Его тело мелко и часто задрожало, мышцы то напрягались, то ослабевали, не слушаясь приказов. Затем из глубины живота вырвался острый, крутящий спазм. Майки резко согнулся, прижав руки к животу. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Боль накрыла внезапно, горячей волной, заставив его согнуться пополам. Внутри все органы напряглись, скрутились в тугой, болезненный узел. Тело будто пыталось вытолкнуть наружу все сразу: химический привкус подавителей, следы недавнего потрясения. К горлу резко подкатила тошнота, слюна во рту стала густой и горькой. Он с усилием оторвал себя от кровати, оттолкнувшись дрожащими руками. Комната перед глазами заплыла, потеряла четкие очертания. Пол ушел из-под ног, закачался. Каждый шаг давался с трудом, ноги путались, тело двигалось неуклюже и запаздывающе. Его резко качнуло в сторону, плечо задело дверной косяк, но он не остановился, продолжая движение вперед, подчиняясь единственной ясной цели. Едва переступив порог, резко наклонился над унитазом. Тело выгнулось в болезненном спазме. Глухие, хриплые звуки рвоты разорвали тишину. Его трясло, каждый новый спазм прокатывался судорогой от желудка к горлу. В пищеводе и глотке горело огнём. На глазах, помутнённых от боли, снова выступили слёзы: неконтролируемые, вызванные чисто физическим страданием и полным упадком сил. Когда спазмы наконец начали стихать, тело обмякло. Но мужчина не сдвинулся, оставаясь на коленях, опираясь лбом о собственную руку.  — Он… меня бросил… — всхлип сорвался, переходя в рваное, болезненное рыдание. Слёзы хлынули потоком, горячие и едкие. Они струились по щекам, затекали в уголки губ, оставляли солёные следы на коже. Он прижал ладонь к глазам, пытаясь заткнуть этот поток, но слёзы просачивались сквозь пальцы, капали на колени. Боль, которая сидела где-то глубоко в груди, нашла наконец выход и вырывалась наружу вместе с ними — неумолимая, всепоглощающая. Он видел это раньше. Видел Такемичи в точно таком же положении: сидящим на полу, согнувшимся, раздавленным. Тот образ, отпечатавшийся в памяти, теперь отражался в нём самом, повторяя чужой путь слабости. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь подавить хоть какую-то часть этой дрожи, этого позора, но это не помогало. Сквозь громкий шум собственного дыхания Сано услышал тихий, осторожный голос: — Тебе плохо, Майки-кун?... Голова резко поднялась, волосы упали на лоб. Сердце сделало один тяжелый, болезненный удар, отозвавшись глухой болью под рёбрами. В дверном проёме стоял Мичи. С растрёпанными волосами, лицо казалось бледным в тусклом свете. На нём была простая, слишком свободная кофта, свисавшая с одного плеча. А взгляд был напряжённым, настороженным, в глазах читалась растерянность. Он выглядел уязвимым, именно таким, каким должен был быть человек, которого он любил и одновременно ломал… Под глазами лежали тёмные, чёткие тени, придававшие его чертам выражение крайней усталости. Губы были слегка разомкнуты, будто он застыл на полуслове, не решаясь произнести следующую фразу или сделать шаг вперёд. Он видел в нём отражение той самой уязвимости, которая всегда была в Такемичи, но которую он сам так часто игнорировал или ранил. Не было ни упрёка в его взгляде, ни гнева, который, возможно, ожидал или даже подсознательно искал. Лишь настороженная внимательность. Альфа не сразу поверил тому, что видит. Несколько секунд просто смотрел, не шевелясь, боясь, что стоит ему моргнуть, и этот образ рассыплется, как и всё остальное в этой пустоте. Но возлюбленный не исчезал. Открыл рот. Мышцы горла напряглись, чтобы сформировать звук… имя… что-то… В голове пронеслись обрывки фраз, объяснений, мольбы. Он хотел всё сказать. Но вместо этого его горло резко и болезненно сжалось, будто перехвачено кем-то невидимым. Из его груди вырвался только один звук: сорванный, хриплый, больше похожий на стон. Ни слова не последовало. Только этот обрывающийся звук и протянутая, застывшая в неуверенном жесте рука. Тело Ханагаки отреагировало раньше, чем он успел осознать причину: левая нога сама сделала шаг вперёд, пятка оторвалась от пола, стопа перекатилась на носок, корпус слегка накренился вперёд. Мышцы икры напряглись, готовые к следующему движению. Рывок оказался неожиданным даже для самого Майки. Он потянул к себе слишком резко, без плавного перехода, без попытки смягчить столкновение. Тела столкнулись: грудь Ханагаки врезалась в грудь Манджиро, подбородок ударился о ключицу, зубы стукнули друг о друга от внезапного толчка. И в следующую секунду колени с глухим, болезненным стуком ударились о холодный кафель. — Ай!.. — звук сорвался само собой. Такемичи невольно вцепился в альфу, чтобы не завалиться окончательно. Теперь он застыл в неустойчивой и неловкой позе: колени, все еще ощущавшие удар о кафель, стояли на твердом полу; корпус подался вперед, почти нависая над альфой; лоб прижималось в область плеча. Альфа, опрокинутый на спину, обхватил его руками. Ладони легли на спину омеги, пытаясь зафиксировать тело. В коленях пульсировала глухая, нарастающая боль. Она растекалась от точек соприкосновения с полом жгучими, неутихающими волнами. Мышцы на ногах напряглись, требуя действия: дернуться, согнуться, отодвинуться от источника боли. Но тело не слушалось. Оно застыло в полном оцепенении, парализованное ударом: неожиданной физической близостью другого человека, внезапностью всего происшедшего и острым, оглушающим шоком от боли. — Блять… больно же, — зашипел Ханагаки сквозь зубы, поморщившись. — Больно же, зачем так сильно? Теперь точно будет синяк, — пробурчал он недовольно, но сказал не со зла, а скорее из-за раздражения и растерянности. Сано будто не услышал этих слов. Вместо этого руки, уже лежавшие на спине, внезапно сжались с новой силой. Резко, почти грубо, притянул омегу к себе, полностью устранив оставшееся между ними пространство. Так, как обнимал не от нежности — а от страха потерять. Резко уткнулся лицом в изгиб плеча Мичи, опаляя своим тёплым дыханием. Пальцы, вцепившиеся в спину, сжались ещё сильнее. Плечи Майки резко дёрнулись, потом начали мелко и часто дрожать. Эта дрожь передалась всему его телу, прижатому к Такемичи. А затем, через секунду, омега почувствовал влагу. Слёзы оставляли на чужой ткани тёмные, влажные пятна. Дыхание Майки, заглушённое его телом, превратилось в беззвучные, судорожные всхлипы. Ханагаки не знал, как себя вести. Разум лихорадочно искал правильное действие, но не находил его. Он лишь однажды видел, как Майки так сильно рыдал: в юности, в тот самый день, когда Доракена пырнули. И то тогда он стал свидетелем этого случайно, издалека, как будто заглянул туда, куда не имел права смотреть. Тогда альфа прятал слёзы, давил их в себе, задыхался от ярости и боли, не позволял никому подойти близко. А сейчас… Тот самый непобедимый плакал у него на груди. Омега оставался неподвижным. Он сознательно подавил в себе инстинкт что-то сказать, что-то сделать, ведь понимал — любые слова сейчас бы прозвучали бы фальшиво, неуместно…Не пытался освободиться из сдавливающего захвата. Не отстранялся от горячих слез, пропитывавших плечо. Он позволял Майки изливать наружу всё, что годами копилось и давило изнутри: гнев, отчаяние, усталость и боль. Как рыдания окончательно перешли в тихие, влажные всхлипы, сменяясь неровными, сбивчивыми вздохами. Только тогда он позволил себе осторожное движение. Омега медленно, чтобы не спугнуть, отодвинул верхнюю часть корпуса назад, чтобы между их лицами возникло небольшое пространство. Приподнял подбородок и внимательно посмотрел на лицо альфы. Глаза альфы были красными и припухшими, дыхание было всё ещё учащённое, будто тело не успело догнать успокоившееся сознание. Ресницы слиплись от слёз, склеивая их в тёмные пучки. В этом лице, обычно таком сдержанном и бесстрастном, теперь не оставалось привычной маски. — Тебе… стало легче? — осторожно спросил Ханагаки. Ответа не последовало сразу. Лишь с трудом совершённый кивок. — Да… — старался не смотреть в глаза Сано. — Опирайся на меня, пойдем в комнату, — омега не собирался уговаривать или заставлять, ждать пока тот соизволит согласиться. — Зачем? — Ты явно не в том состоянии, чтобы выбирать, — используя момент полной отрешенности альфы, начал движение. Он оперся ладонью о холодный кафель рядом с коленом Майки, затем, перенеся вес, он осторожно высвободил свои ноги, которые затекли от неудобной позы.Окончательно высвободился из их тесного контакта. Поднялся во весь рост. Омега мягко поддерживал его, удерживая рукой за талию, чтобы тот не потерял равновесие. Спина Такемичи быстро начала ныть. Позвоночник принимал на себя основную нагрузку, и непривычное давление отзывалось тупой болью в пояснице. Когда они дошли до комнаты, он осторожно помог ему сесть на край кровати. Когда он прилёг, другой уже хотел отойти, дать ему время на покой. Но в тот же миг его ладонь оказалась в тёплой, дрожащей хватке. Пальцы сжались неуверенно, почти отчаянно. — Не уходи… — отчаянно попросил альфа. — Пожалуйста… оставайся рядом. Омега на удивление не отдернул руку. Он только кивнул и сев рядом на край кровати, аккуратно положил ладонь на плечо лежащего, чувствуя, как тяжелая хватка вокруг его запястья чуть сильнее сжимается. — Майки-кун, тебе нужно восстановиться… — повторил он мягко в голосе не было упрёка, только забота. Хватка усилилась. — Пожалуйста, не уходи, — взмолил Сано. — Я… я не причиню тебе вреда. Клянусь. Я сейчас под подавителем… Он смотрел на Такемичи снизу вверх, а та хищная уверенность, которой он раньше прикрывался, исчезла. В глазах читался какой-то детский страх.Даже голос, когда наконец вырвался, звучал так, словно одновременно просил и прощения, и спасения: тихо и надломленно, будто одно неверное слово могло окончательно его разрушить. — Ты снова что-то выпил? — с укором спросил Такемичи. Майки отвернул лицо к стене, словно пытался спрятаться. Пальцы на его руке ослабили хватку на долю секунды, но не отпустили. — Нет. Это эффект от старого. В комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только неровным дыханием альфы. — Я удивлен, — наконец произнёс он. — Видимо, это подавитель долгого действия, — сделал логичный вывод омега. Сано ощутил стыд, который давил сильнее любого наказания.Ему было стыдно не из-за формальности признания, а потому что Такемичи увидел его слабость — едва заметную щель в образе неприступного лидера, который он годами тщательно отыгрывал. В голове мелькали тысячи мыслей, одна другой горячее и тупее, но язык находил лишь жалкое, бессильное оправдание: «Прости… не хотел, чтобы ты знал». Это было болезненное признание: человек, привыкший решать и контролировать свою жизнь, вдруг показал себя в уязвимом состоянии своему возлюбленному. И это ощущение было хуже любого поражения. Потому что поражение можно скрыть, проигрыш — списать на обстоятельства, а уязвимость видна сразу. Её нельзя спрятать за словами, нельзя оправдать и невозможно закрыть. Сейчас она лежала в раскрытых ладонях омеги: уязвимая, почти беззащитная… — Можно хотя бы телефон принесу из соседней комнаты? Тот получил короткий кивок. Такемичи молча ответил тем же. Дверь закрылась за ним сама, не хлопнув, не скрипнув, а мягко, почти бесшумно, благодаря доводчику.Но альфа всё ещё слышал. За дверью глухие, приглушённые звуки: сначала быстрые шаги по коридору, потом резкий вдох, будто омега только сейчас позволил себе дышать полной грудью. Брюнет быстро вернулся с устройством и лёг на кровать рядом. Матрас тихо прогнулся под его весом. Сано не отрывал от него взгляда: пристально, с той едва скрываемой настороженностью, будто боялся моргнуть и лишиться доказательства того, что тот действительно здесь. Но Ханагаки будто не замечал, уткнулся в экран телефона, продолжая игнорировать владельца кровати. Пальцы лениво скользили по экрану, иногда останавливаясь на строчках, которые он уже прочёл, а потом перечитывал снова. Он читал статьи: тексты с медицинскими терминами, личные блоги врачей, большая часть текста была непонятна для человека без медицинского образования, но всё же кое-что сумел найти. У Манджиро и его бурной сущности было два пути. Первый путь: постоянный приём подавителей, какое-то время в дистанции от своей парой. Строгие правила безопасности: не приближаться к «триггеру», избегать ситуаций, где сущность может вырваться наружу, никакого физического контакта временно. Подавители притупляли реакцию, но они не лечили корень; часто оставалось ощущение потерянности, постоянной борьбы и утраты своей пары. Второй путь сложнее, но лечение не только для тела, но и для отношений: приём подавителя остаётся, но он сочетается с постепенным контактом своей пары, феромонной терапией, мониторингом и строгим наблюдением врачей. Омега становится «якорем» для того самого больного альфы и обязан понимать всю серьёзность ситуации. Под постом скопилось уже больше двухсот комментариев. Один пользователь писал про своего бывшего. Автор писал коротко, без лишних деталей. Его партнёр начал лечение, ходил на сеансы, принимал лекарства, но однажды перестал отвечать на звонки. Через неделю друзья вызвали полицию, потому человек не выходил на связь несколько дней… Вскрытие показало передозировку. В записке было всего две строчки: «Прости, что не смог. Я старался». Автор комментария до сих пор не мог выбросить старую куртку партнёра, что до сих пор висела в шкафу, а запах феромонов ещё не выветрился. Другой аноним делился историей подруги: та восстановила отношения с бывшей, которая прошла реабилитацию. Сначала было им трудно: недоверие, тревога при каждом пропущенном звонке, бессонные ночи... Но со временем они научились друг другу доверять и внутренняя сущность подуспокоилась.Пользователь отметил, что прошлое нельзя стереть, но можно научиться жить рядом с ним, не позволяя ему душить настоящее. Такемичи отложил телефон на край кровати, экран погас почти сразу. Майки не пил подавители «просто так». А делал это, потому что боялся потерять контроль, боялся, что сущность вырвется наружу и причинит боль тому, кого любит, боялся, что настоящая тёмная натура, вдруг покажется такой, что с ней нельзя будет мириться и ужиться. Только всё оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд, у горячо любимого зверя водилась своя болезнь…Проще говоря: тело омеги не вырабатывало феромоны в обычных условиях. Не из-за подавления. Не из-за страха. А потому что механизм, отвечающий за их выброс, работал с перебоями. У большинства омег феромоны выделялись автоматически: при прикосновении, в момент близости, даже просто от присутствия партнёра рядом. У Ханагаки этого не происходило. Феромоны тот мог выпустить в моменты сексуального возбуждения. Но даже это не было надёжным. Тело не откликалось автоматически на прикосновения, как у большинства. Оно требовало не просто близости, а доверия, расслабления, полного отсутствия тревоги, и тогда, возможно в этом случае он мог выработать феромоны. Даже гипноз взглядом в потолок не могли помочь проблеме их обоих. Приподнял голову, чтобы отложить телефон на тумбочку, и в этот момент пробормотал шёпотом, больше для себя, чем для кого-то ещё: — Тссс… Проблема. Мне что, с ним сексом постоянно заниматься? Голос вышел нарочито ленивый, с лёгкой хрипотцой, будто он шутил, но в словах проскальзывала правда. Ему не было противно. Наоборот, в груди возникало странное, смутное любопытство. Он хотел понять, каково это быть тем, кто может дать Майки то, что не дает полноценное лекарство и лечение…? Уже собравшись перевернуться на бок, закрыть глаза и попытаться уснуть, как вдруг почувствовал копошение рядом. — С кем ты собрался этим заниматься? — спросил до боли знакомый голос. В этом ровном и сухом тоне не предвещало пока никакой опасности, лишь любопытство. Ханагаки повернул голову на источник звука. «Пациент» лежал на боку, а его чёрные глаза, без следов сонливости были обращены к нему. Одно плечо было приподнято, рука согнута под головой, другая вытянута вдоль тела. — Чего не спишь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти раздражённо. Это был манёвр отвлечь, увести разговор в сторону. — Да вот всё смотрю, как ты что-то пытаешься вычитать в телефоне, — последовал незамедлительный ответ. Живот словно услышал своего хозяина, наконец-то добился своего и напомнил о себе, извергнув бурление. И этот голод оказался удачным предлогом, за которую можно было ухватиться, чтобы вытащить себя из заново закрученной мысли, переключиться временно на что-то бытовое. — Не хочешь пообедать? — произнёс Мичи, уже поднимаясь. Он не смотрел на Майки, пока говорил, взгляд был направлен в сторону окна, где за шторами уже вечерело. Только после вопроса он повернул голову, ожидая ответа. Альфа молчал пару секунд. Сначала глаза задержались на лице любимого: на бледных губах, на тени под глазами, на лёгком дрожании нижней челюсти, которое тот, возможно, сам не замечал. Потом взгляд переместился ниже: на руку, сжимающую телефон. Пальцы явно были напряжены, костяшки побелели от усилия. Экран телефона выключен, но рука не отпускала устройство, будто боялась, что без него останется совсем без защиты. — Заказывай, что хочешь, — сказал наконец. — Мне не надо. Такемичи кивнул, будто это был обычный ответ. Открыл приложение доставки, быстро пролистал меню, выбрав какие-то ланч-боксы, простые сытные блюда, напитки то, что обычно брал.Выбрал пару коробочек, пару горячих напитков, нажал «подтвердить» — и экран мгновенно погас, оставив за собой тихий щелчок подтверждения и ожидание. В комнате снова воцарилось молчание. Омега положил телефон на колено и, почти не поднимая головы, написал своему другу. Такемичи: Да, собираюсь немного покушать Тут же пришёл ответ от партнёра: Чифую: Правильно!

***

Майки наконец уснул. Грудная клетка поднималась и опускалась плавно, плечи расслабились, дна рука соскользнула с края одеяла и повисла в воздухе, лицо разгладилось: брови перестали быть сведёнными, уголки рта больше не подёргивались. На этом безупречном лице портило одна единственная деталь: разбитая губа. Такемичи лежал рядом, не двигаясь. Он смотрел на Майки, отслеживая каждое изменение в его дыхании, каждый сдвиг в положении тела. Минуты проходили медленно. Считал вдохи — не осознанно, просто так получалось. Только окончательно убедившись, он начал двигаться. Устройство лежало на тумбочке, экраном вверх. Потянулся к чужому телефону: экран загорелся сразу — пароль не был установлен, как всегда. Пролистав журнал вызовов, перешёл в сообщения. Диалог с Санзу был удалён ещё днём, никаких скрытых чатов, никаких недавних переписок с другими. Никаких попыток связаться с кем-то ещё… Закрыл приложение, вернул телефон на то же место, выровнял его по краю тумбочки, как было. Он не знал, зачем это делал исподтишка, ведь спящий рядом человек был готов чуть ли не убить Харучиё, лишь бы доказать свою невиновность. Собственный телефон Ханагаки заметил рядом с собой. Включил. Экран мигнул, и тут же посыпались уведомления: три пропущенных вызова от Чифуи, два сообщения — «Ты жив?», «Ответь, пожалуйста». Такемичи вышел из комнаты, прикрыл дверь почти бесшумно и прошёл в ванную. Закрыл за собой дверь, включил слабый свет над зеркалом и набрал номер. Мацуно ответил на первый гудок. — Ты так долго не отвечал! — раздался возбуждённый голос друга. — Ты бросил его? — Он мне не изменял, — последовал короткий ответ. — И ты этому веришь? На лице бледного синеглазого мужчины блеснула подобие улыбки. — Я нашёл переписку с этим Санзу в телефоне Майки, — глядя на своё отражение, невольно заметил полопавшие капилляры в глазах от недосыпа. — Там этот блоггер унижался, просил прощения за то, что полез ко мне. Довольно мерзкое чтиво… — Я удивлён, — сказал Чифую. — У Майки серьезные проблемы с подавлением сущности, — продолжил Мичи, опершись лбом о зеркало. Холод стекла на короткий миг смог прозреть забившемуся мозгу. — Это прям болезнь, которая у него появилась в детстве. Представляешь, у Майки с этим Санзу был поцелуй в детстве. Тс, бесит это. Думал, что первый его поцелуй принадлежит мне, — он замолчал, сжал зубы. Как бы ни старался, попросту не мог вытолкнуть из себя эту мысль. — Мне кажется, что стоит переживать не об этом, Такемучи, — осторожно подметил партнёр. — Но самое главное… — Ханагаки вдруг безумно усмехнулся. — Майки одержим мной~ Он замолчал на секунду, потом вовсе рассмеялся: — Он хочет связать меня и себя меткой. Ха-ха-ха… Смех стал громче, почти истеричным. Он прикрыл рот ладонью, но не остановился. — Такемучи? — голос Мацуно изменился. Стал ниже, напряжённее. — Я рад… — сказал Ханагаки, всё ещё смеясь, но теперь в голосе прозвучало другое. Облегчение. Не от радости, а от того, что наконец-то сказал вслух то, что раньше проглатывал. Слова больше не давили изнутри, не царапали горло, не застревали между рёбрами. Победа. Не тот, что приходит после честной победы, после борьбы, где все играют по одним правилам. Нет. Это был триумф от найденного решения, пусть и грязного… Ведь сам Сано Манджиро не был против. Не чувствовал стыда. Не испытывал угрызений. Он просто принял то, что ему дали. Один из самых сильных, самых желанных альф Японии — тот, чьё имя вызывало уважение, чей запах заставляет других омег инстинктивно опускать головы, сам протянул руку. Сам предложил себя. И Такемичи не собирался отказываться. — Что мне, как дефектному омеге, ему предложить? Ребёнка, которого не смогу родить? Запах, который еле различим, даже когда я теряю контроль? А так… — он сделал паузу, голос стал твёрже. — Он не посмеет бросить меня. Майки будет моим. На другом конце воцарилось молчание. Долгое. Его партнёр не знал, что ответить на подобное. Значило лишь одно: Такемичи хотел посадить Манджиро на короткий поводок. Это было несвойственно ему. Раньше друг всегда стремился к честности, даже когда она была болезненной. Терпел предательства, прощал удары, не манипулировал, пытался понять тех, кто причинял ему боль. Вопрос возникал сам собой: неужели их отношения дошли до того, что единственный способ сохранить их — это извратить их суть? Превратить любовь в цепь? Неужели они больше не могли существовать без принуждения? Или, может быть, это и был их способ любить. Может, для них любовь всегда была связана с болью, с риском, с попытками удержать друг друга, даже если это значило причинить вред. — Звучу как псих, да? — продолжил мужчина. Нет, это не было вопросом, а просто констатировал то, что, по его мнению, уже очевидно. Чифую сглотнул. Поднял глаза к небу, будто пытаясь найти там подсказку, но увидел только серые облака, низко висящие над крышами. Потом он заговорил: — Ты не боишься, — медленно произнёс партнёр. — Что он снова тебя изнасилует? — А я и не собираюсь более ему потакать, как тогда, — раздался леденящий душу голос партнёра. — А если посмеет это сделать… будет сам же страдать. Ха-ха-ха… Чифую глубоко вдохнул. Закрыл глаза на мгновение, потом открыл и сказал, стараясь сохранить спокойствие: — Меня зовут мои альфы. Потом поговорим ещё. Я напишу! Он не стал ждать ответа. Нажал на кнопку завершения вызова. Продолжал стоять на балконе, опершись локтями о перила. Внизу, на улице, проехала машина, фары на мгновение осветили тротуар. Ветер зашевелил край его футболки, но тот не замечал холода. Он понимал, что у лучшего друга на фоне всего этого поменялось восприятие. Как будто что-то внутри него сломалось окончательно. Теперь он больше не пытался быть тем, кем был раньше, ему стало всё равно, что думают другие, что правильно или же безопасно для него. Теперь был готов использовать любые средства, лишь бы больше не оказаться в положении жертвы. Рука сжала телефон сильнее. Мацуно на удивление не злился и не осуждал. Только боялся за Такемичи. Потому что тот, кого он прекрасно знал, всегда стремился к свету, даже когда мир толкал его вниз. А сейчас… сейчас сам шагал во тьму, и делал это с улыбкой…

***

Курьер оставил пакет у двери, не звоня в дверь, как обычно. Такемичи услышал шаги, подождал, пока они стихнут, и только тогда вышел в коридор. Босиком. Пол был прохладным, но он не обратил внимания. Наклонился, поднял пакеты: сначала тяжёлый, с рисом и супом, потом легкий, с сашими. Вернулся в комнату, аккуратно расставил всё на полу. Конечно, покушать на кухне было бы цивильно, но почему-то сущность не хотела оставлять «пациента», не позволяла ему уходить из комнаты надолго. Майки оставался под действием подавителя. Омега опустился на колени перед разложенным заказом и начал расставлять коробки — рис по центру, темпура справа, суп мисо слева, сашими чуть в стороне, будто отдельно. Желудок требовал пищи, голова гудела от низкого сахара, во рту пересохло. Но едва первый кусок риса попал в рот, тело отреагировало напряжением. Желудок сжался, будто отторгая еду. Он проглотил с усилием, но без тошноты. Второй укус то же самое. Третий: он замедлился, сделал паузу, положил палочки на край коробки, отвёл взгляд. Еда не приносила удовольствия. Она была необходимостью, которую выполнял, как обязанность. Майки лежал на кровати, прислонившись к изголовью.Гонщик практически не шевелился, а просто наблюдал за тёмной макушкой, что расселась на полу. Взгляд не отрывался от любимого человека: от того, как тот брал палочки, как наклонял голову, как морщился, пробуя горячий суп, как после трёх укусов отбросил палочки, уставившись в пол. — Почему недоедаешь? — раздался близко голос Сано. Омега посмотрел недовольно глянул на источник шума:— Может, потому что я месяц был в стрессе, а последние несколько дней толком поесть не мог? — ответил он резко, почти с вызовом. — Хм. Из-за кого же это было? — вопрос не требовал ответа. Он был риторическим, просто констатировал факт, который оба прекрасно знали. Майки опустил глаза. Щёки потеплели от стыда. Ханагаки наблюдал за ним, а затем громко выдохнул.Немедля, отодвинул коробки с едой в сторону, поставил их на пол без звука, и встал. Одно колено на матрасе, второе вслед за ним, и вот он уже сидел на коленях альфы. Одной рукой обхватил его плечи, другой уткнулся лицом в шею.— Ну, чего такое лицо состроил? — прошептал он, голос стал мягче — Я ещё не слышал от тебя извинений. В объятиях альфа замер. На миг словно перестал дышать, ответа не последовало, будто боялся пошевелиться. — Иначе я тебя брошу, — добавил омега, не отпуская его. Майки отреагировал мгновенно. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он резко оттолкнул Такемичи, руки впились в плечи. Лицо Майки исказилось: брови сошлись над переносицей, глаза расширились, челюсть сжалась так, что скулы выступили резче обычного. В его взгляде не было злости, только страх. Глубокий, леденящий, тот, что возникает, когда человек понимает: он вот-вот потеряет единственное, что имело для него значение. Не мог позволить себе потерять своё солнце. Не после всего, что они прошли. Не после того, как уже потерял его однажды — и чуть не сошёл с ума от этого. Мысль о том, что Такемичи уйдёт снова, даже по собственной воле, даже из-за его, Майки, ошибок, была невыносимой. Она разрушала всё, за что он цеплялся последние дни. Такемичи не упал. Он лишь отклонился назад, сохраняя равновесие, и сразу же вернул взгляд на Майки. — Прости меня, — выдавил альфа из себя, голос дрожал. — Я не хотел тебе причинять боль. На что Мичи фыркнул. Уголки губ дёрнулись вверх. — Говоришь, как Санзу, ха-ха-ха… — рассмеялся он. Майки нахмурился. Его реакция запаздывала: сознание двигалось медленно, будто пробираясь сквозь густой дым. Таблетки, которые он принял несколько часов назад, всё ещё держали его в полусне, не выключали полностью, но притупляли мышление. — Кто? — Тот блогер, — ответил Ханагаки, всё ещё улыбаясь. — Он писал тебе: «Прости, я не хотел причинять боль». Как же он меня бесит… — улыбка исчезла, продолжил он, голос понизился, лишившись всяких игривых оттенков. — Может, ты его ебарю всё же ебало вскроешь? Сано пару раз моргнул. Он не отводил глаз от синих очей, внутри происходил некий диссонанс: он пытался понять, где заканчивается сарказм и начинается искренняя просьба. Такемичи наклонил голову вбок. Потом вдруг одарил своей ослепительной улыбкой. — Шутка, не смей к нему лезть. После Такемичи отвёл взгляд к окну. Уголки рта опустились, плечи напряглись. Он не делал этого намеренно, выражение лица изменилось само. В груди снова поднялась тяжесть, будто что-то переключилось внутри: секунду назад он шутил, даже улыбался, а теперь чувствовал раздражение, почти злость, хотя не мог объяснить, на кого она направлена. На Санзу? На Майки? На самого себя? Он и сам не понимал, почему его настроение скачет так резко. Раньше он замечал за собой только усталость или тревогу, но не вот это: переход от сарказма к ярости за несколько секунд, без видимой причины. Возможно, эта нестабильность всегда была. Просто раньше он заглушал её: улыбками, фразами вроде «всё нормально», «ничего страшного», «я привык», «мне не в первой»... Умел делать вид, что держится, даже когда внутри всё рушилось. А сейчас не хотел прятать. Не потому, что стал сильнее. Просто устал притворяться. И поэтому позволил себе быть раздражённым. Злым. Непредсказуемым. — Я ничего не понимаю… Он снова к тебе лез? — спросил гонщик. Такемичи молчал несколько секунд. Не отводя глаз от окна, не поворачиваясь к Манджиро, не меняя позы.Не хотел отвечать. Не из упрямства, не из желания скрыть что-то. Просто внутри не было чёткой формулировки, только смутное ощущение, которое не укладывалось в логику. Он не чувствовал угрозы от Харучиё. Это было первое, что приходило в голову, когда он думал о нём. Не страх, не тревога, даже не раздражение в полной мере. Скорее презрение, смешанное с усталостью. Санзу не был опасен. Он не имел власти, влияния, силы, чтобы причинить реальный вред. Он просто болтал всякую хрень громко, самоуверенно, без понимания последствий своих слов. Этот блогер казался ему жалким: не слабым, а именно жалким. Человек не заслуживал ни внимания, ни ответа, ни тем более насилия. Но в то же время его существование напоминало о том, как легко другие могли разрушить их и без того хрупкие отношения, не успев толком начаться. — Нет, — сказал омега, наконец взглянув прямо в глаза напротив. — Но в твоём телефоне, в переписке с ним, было мерзкое чтиво от него. Поэтому я верю, что измены не было, — он замолчал на мгновение. Пальцы сжали край простыни. — Только… та фотография… Перед глазами предстала та самая фотография: Харучиё державший Сано за руку. Пальцы обхватили чужую кисть, ту самую, что на фото держал Харучиё. Поднёс её к своим губам. Зубы вошли в кожу: давление нарастало постепенно, пока не прорвало верхний слой. Капля крови проступила сразу, скатилась по запястью, оставляя след. Боль, скорее всего, была, но Такемичи не обращал внимания на то, чувствует ли её Майки. Не укус из страсти или боли. Это был акт переписывания. Он «стирал» чужое прикосновение. Возвращал право на эту руку как территорию, которую больше никто не имел права трогать. — Больше не позволяй сомнительным омегам брать тебя за руку, я ревную~ Сано не дёрнулся. Не попытался вырваться. Резко притянул омегу к себе. Левая ладонь легла на затылок, пальцы слегка сжали волосы у основания черепа, направляя голову ближе. Правая рука обхватила талию: плотно, без промедления, чтобы устранить любое расстояние между ними. Груди соприкоснулись, дыхание переплелось ещё до того, как их губы сошлись. Он был долгим. Глубоким. Но не страстным в привычном смысле: не жадным, не горячим, не направленным на обладание. Это был поцелуй, в котором каждое движение имело свой собственный смысл. Губы двигались медленно, почти осторожно, будто проверяя: ты здесь? Ты всё ещё рядом? Язык коснулся языка омеги: мягкое, тёплое прикосновение, которое не вторгалось, а просило разрешения. Он знал: то, что они потеряли, нельзя вернуть одним лишь поцелуем.Но можно начать заново. Не с чистого листа, не как будто ничего не случилось, а с того места, где они сейчас стояли: уставшие и израненные, но всё ещё рядом. Можно напомнить друг другу, что они ещё способны чувствовать — не только боль, но и тепло. Такемичи закрыл глаза. Не потому, что хотел уйти от реальности, а потому что ему нужно было сосредоточиться на ощущениях: на тепле, исходящем от любимого тела, на чужом дыхании, смешивающемся с собственным, на пульсе, который он чувствовал через ткань. Всё это было настоящим. Не воспоминанием, не фантазией, не жалкой попыткой загладить вину… Когда они разомкнулись, Ханагаки опустил голову на плечо Сано. — А ещё он сказал, что у вас был поцелуй в детстве… — зазвучала интонация подобно детской обиде. — А я так гордился тем, что был у тебя первым! — Что? Я этого не помню, — голос выдал искреннее недоумение. Брови приподнялись, взгляд стал резким, будто он пытался вернуть в памяти то, чего там не было. Он действительно не помнил. Не притворялся, не уходил от ответа — просто в его воспоминаниях не существовало этого момента. — Санзу написал, что у тебя тогда в первый раз проявилась болезнь, —взгляд Мичи был направлен на красивую и аппетитную шею любимого, конечно, об этом стоило умолчать. У Майки перехватило дыхание. Перед глазами снова картина избитого Такемичи. — Манджиро, хочу, чтобы ты мне сам всё рассказал о своей болезни. От Баджи и Санзу я уже наслушался, — приподнялся омега, чтобы заглянуть в тёмные глаза и наконец решить их недавние недомолвки. Сано поднял руки и закрыл ими лицо. Он не плакал. Просто закрылся, как будто пытался спрятаться от самого себя. От воспоминаний, от голоса внутри, который напоминал ему: ты причинил боль тому, кто тебе доверял больше всех. От осознания, что даже без злого умысла его тело, его болезнь, его потеря контроля оставили шрам, который не исчезает. Но Такемичи не отступил. Он не отвёл взгляд, не встал, не сказал «ладно, забудь». Вместо этого он наклонился вперёд. Осторожно, но настойчиво раздвинул ладони, убирая их с лица альфы. — Такемучи… скажи честно. Зачем тебе быть с человеком, который изнасиловал тебя, даже не осознавая этого? Тебе не страшно? Дежавю. Снова тот же вопрос. — Мне больно слышать о твоей болезни от чужих людей, — начал он, голос дрожал. — Особенно когда твой псевдо-любовник утверждает, что знает тебя истинного. Замолчал. Сжал зубы так, что челюсти заныли. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не обращал внимания. Он пытался удержать следующие слова внутри, не потому что стыдился их, а потому что знал: как только они вырвутся, назад пути не будет. Но они вырвались: — Конечно, тот секс был… мягко говоря… насильственным. Если бы ты тогда остался, мазал бы мазями мои синяки, фингал под глазом… Но ты ушёл. Это хуже изнасилования, Манджиро. Ты бросил меня! Вот это страшно! — голос сорвался на крик. — Ты сломал меня, Манджиро! Руки альфы сжали омежьи плечи, лицо уткнулось в тонкую шею, пытаясь остановить словесный поток, который разрушал их обоих. — Прости… прости… прости… — отчаянно повторял он. Но Такемичи не ответил. Не обнял в ответ. Не отстранился, но и не принял. Просто сидел, позволяя Майки держать его. Руки остались по бокам, пальцы не коснулись тела возлюбленного. — Я жду, когда ты начнёшь рассказ о болезни. А не это. Майки отпустил его, руки разжались, пальцы оторвались от ткани футболки, и он отстранился. Он вернулся на кровать, опустился на спину, вытянул ноги, запрокинул руки за голову. — Хорошо, — голос стал ровным, но глухим, как будто он разговаривал сам с собой. — Видимо, когда мне было примерно девять лет, проявилась болезнь. Но этот фрагмент из своей жизни не помню. Зато чётко помню, как в пятнадцать она начала меня охватывать. Сначала это были просто головные боли, затем агрессия. Когда я находился с тобой рядом, эти ощущения возрастали в несколько раз. Но самое страшное… Он замолчал на мгновение. Глотнул воздух, будто ему не хватало кислорода. Ханагаки понял, куда клонит Сано. Он догадывался ещё тогда в прошлом… — Ты хотел заняться со мной сексом в пятнадцать лет… Точнее принудить? Ответ послужил кивок. — Хотел поставить на тебе метку… Ты не удивлён, — заметил гонщик. — Под подавителями ты также говорил, что хочешь метку на мне сделать, — пояснил омега. — Но вот в чём я удивлён: для альф и омег метка — это цепи. Она связывает навсегда. Немногие альфы вообще хотят себя так связывать. Желание выходили за рамки нормы, даже в их мире, где инстинкты несмотря на продвинутую медицину, правила поведения. Большинство альф всё равно избегали меток. Слишком велика цена: потеря свободы, зависимость, ответственность, которую нельзя сбросить. А Манджиро не просто хотел. Он требовал этого, даже в бессознательном состоянии. — Может, здоровым альфам этого не надо, — в голосе прозвучала горечь. — А вот мне и чёрному импульсу — необходимо, — он не сказал «моей болезни». Он назвал её по-другому — «чёрный импульс». Как нечто отдельное, живое, голодное… Такемичи рассмеялся. — Получается, ты мне сейчас сделал предложение? — В нынешнем состоянии метку твой организм вряд ли примет. Не хочу, чтобы ты умер. Лицо Ханагаки исказилось. Брови сошлись, уголки рта опустились, челюсть слегка сжалась. Он отвёл взгляд. Хотелось просто обнять. Просто лечь рядом. Просто сказать «я здесь» — и чтобы этого было достаточно. Но здесь, в их реальности, этого никогда не было достаточно. — После того, как ты меня бросил, — продолжил Майки. — Болезнь ещё сильнее начала охватывать меня. И уже в шестнадцать я попал в… — В психушку, — перебил Мичи. Альфа фыркнул. — Я тебе точно не рассказывал этого? — Ты думал, что туда снова попадёшь, если я тебя брошу, — всё это время сидевший на коленях, Такемичи не стесняясь устроился поудобней своей пятой точной. — Ужасное место, — продолжил он, глядя в стену, вспоминая свои самые тяжелые моменты жизни. — Не дай бог ещё раз там оказаться. — Ну, если не будешь шляться по всяким Санзу, не попадёшь, — бросил будто невзначай сидевший на коленях. Майки посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом уголки его губ дрогнули.— Хоть и говоришь колкости, но сам при этом ревнуешь. Мило. Такемичи снова нахмурился, но не стал отрицать очевидное. — После психушки долго восстанавливался, — продолжил Майки. — А дальше… стал просто блядовать. Но знаешь, что? — М? — Я всё время возвращался мысленно к тебе, — голос стал тише. — Теперь я тебя никуда не отпущу. Практически каждую ночь спал с разными. Имена не имели значения. Лица стирались наутро. Пассии были покорными, иногда требовательными, но альфа всегда ставил на место подобных. В темноте, под прикосновениями чужих рук, в запахе незнакомых духов или феромонов, мысли возвращались туда, где они всегда и оставались: к его Такемучи… Когда он закрывал глаза, лицо над ним никогда не было чужим. Оно всегда принадлежало Такемичи. Даже если в реальности над ним склонялся другой: опытными руками, готовый угодить без вопросов. В воображении всё равно был он: с растрёпанными волосами, с дрожью в голосе, которая появлялась, только когда он говорил: «Майки-кун»… Он слышал не стон того, кто был рядом в очередную ночь, а смех — тот самый, немного глупый, немного дерзкий, который звучал, когда они были подростками и думали, что весь мир против них. Мичи улыбнулся. — Манджиро. — М? — Я хочу, чтобы мы вместе проходили твою терапию, — взял руку Майки. — Ты не встречался со мной всё то время, потому что пропивал подавители? Используй меня. Даже если у меня будут синяки и засосы — я готов. Он не шутил. Не пытался пожалеть, и не предлагал себя как жертву, а как равного партнёра. Как того, кто готов стоять рядом даже в самые тяжёлые моменты. В голове альфы мгновенно вспыхнула до боли реальный образ: избитого Такемичи, от багровых до синеватых синяков по всему телу. Его собственные руки, сжатые в кулаки, дрожащие от чего-то, что он не мог остановить. — Нет! Нет! — вырвалось у него. Он резко вырвал руку, будто прикосновение Такемичи обожгло. Начал качать головой влево и вправо. — Этого я ещё один раз не допущу! — Значит, как позволять Санзу его безудержно трахать, так ты это делаешь, а как со мной начать проходить терапию — нет?! — Мне и после секса с ним было плохо. Я лишь отгонял от себя мысли эти… ведь этому чудику это нравилось. — Значит, ты доверяешь ему больше, чем мне? — голос сорвался, хриплый от сдерживаемых рыданий. В этих искренних и чистых как горный хрусталь глазах заблестели слёзы, быстрым потоком они оставляли горячие дорожки на бледных щеках. Прозрачная жидкость исчезала куда-то в небытие, впитываясь в ткань тёмно-аметистовой кофты, оставляя тёмные пятна. Хищный взгляд альфы, обычно холодный и острый, смягчился, уставившись на возлюбленного; до его мозга не сразу дошли слова. Он всё ещё не верил, что слышит эти слова от того, кого любит больше жизни. — Какой я тебе вообще партнёр, если ты не можешь разделить со мной свои невзгоды?! — омега повысил голос, но тут же закашлял из-за своего сорвавшегося голоса ранее. — Такемучи… я очень хочу, но не могу. Твоё избитое тело до сих пор стоит у меня перед глазами: синяки, кровь... Я не переживу, если с тобой снова что-то случится из-за меня...? — Манджиро судорожно выдохнул, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя тепло кожи и лёгкий запах пота вперемешку с тонкими нотками феромонов ванили. Шершавая ладонь легла на затылок осторожно, неуверенно, пальцы спутались в тёмных прядях. Их взгляды встретились: голубые глаза полных слёз и отчаяния, чёрные — вины и нежности. Дыхание обоих сбилось, стало прерывистым и горячим, слова стали ненужными, об этом кричали глаза и дрожь в телах. Поцелуй выходит мягким, как признание, которое долго носили в себе. Губы соприкасаются сначала несмело, дрожа от волнения, но в этом прикосновении столько чувства: тоски, страха потери, безумной любви. Их мир сузился до двух сердец, бьющихся в унисон, и общего тепла, что разливалось по венам. Альфа прижимал ближе, обнимая крепче, словно боится отпустить и потерять навсегда. Такемичи отвечает с той же страстью: одна рука впивается в спину Манджиро, царапая кофту, притянул как можно ещё теснее, будто хотел слиться в одно целое и никогда не размыкать объятий, а вторая рука легла на шею, нежно приобнимая её. Шаловливые пальцы забрались под ворот кофты, слегка щекоча разгорячённую кожу, вызывая мурашки и тихий стон, что утонул в поцелуе. Тело омеги прижалось полностью, бедра соприкоснулись, дыхание смешались в одно. Они лежали напротив друг друга и не могли насытиться присутствием.Взгляды встречались постоянно. Каждый из них находил повод задержать взгляд ещё на секунду и ещё. Руки искали контакт. Ладонь скользнула по щеке, провела по виску, опустилась на плечо. Другой палец прошёл по предплечью, остановился у локтя, потом медленно лёг на тыльную сторону кисти. Пальцы случайно коснулись подбородка и остались, держали его так, чтобы не дать отвести лицо. Временами пальцы переплетались — сначала осторожно, потом крепче. — Майки-кун, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. — Хочу ввести правила в наши с тобой отношения. — И какие же? Ханагаки молчал несколько секунд, собирая мысли. Он не хотел угрожать. Не хотел снова оказаться в позиции того, кто умоляет или требует. Но он больше не мог позволить себе быть тем, кого оставляют в одиночестве с болезнью один на одни своего любимого человека. Поэтому решил предложить некую альтернативу. — Раз ты не хочешь проходить терапию вместе со мной, — начал он спокойно. — Значит, и встречаться лично нельзя будет, как только действие подавителя пропадет. — Получается так. Омега знал, что подавители временно сдерживают симптомы, но не лечат его. И как только их действие закончатся, всё вернётся: импульсы, потеря контроля, агрессия, которую тот сам не сможет остановить. — Если ты снова не будешь со мною общаться, — начал он, — мне не важно, как: звонки, смски, передавать подарки. Брошу тебя. У Манджиро внутри всё сжалось — глубоко, на уровне, где живут инстинкты. Это было не эмоциональное потрясение, а физическая реакция, как ответ на угрозу выживанию. Его сущность, хоть и приглушённая подавителями, мгновенно откликнулась. Такемичи не остановился. Он знал, что Майки слушает. — Узнаю, что у тебя кто-то появился или есть сейчас, — продолжил он, — брошу. Твои слова о психушке мне будут побоку. — А можно без «брошу», Такемучи? — Нельзя, — не смягчился омега, так же серьёзно ответил. — На самом деле, как ты, наверное, заметил, моя болезнь «чуточку» стала хуже. Когда нахожусь в эмоциональном упадке, могу грохнуться в обморок. Низ живота постоянно болит, а сущность постоянно истерит. Он не жаловался. Его сущность, и без того нестабильная, теперь реагировала на малейшие колебания настроения: то требовала прикосновений, то отталкивала, то замирала в панике, будто ожидая удара. А тело отвечало болью: тупой, ноющей, сидящей глубоко внизу живота, не проходящей даже после сна. — Тогда за эти несколько дней давай попробуем свести это к минимуму? Голубые глаза, напоминающие море посмотрели на него с долей скептицизма. — У тебя сейчас сущность подавлена, — возразил он, голос стал чуть резче. — Ты как мне собрался помогать? Я уж таблетки выпью, просто не дово… Он не договорил. Майки одним движением перекатился на Такемичи, оказавшись сверху. Колени упёрлись по бокам от бёдер, ладони легли на плечи. Наклонился и поцеловал. Сущность, которая секунду назад выла от тревоги, теперь замурлыкала: тихо, удовлетворённо, как зверь, нашедший убежище. Боль в животе отступила, даже головокружение, которое преследовало его последние дни, на мгновение исчезла. — Не думай, что я не в состоянии заняться с тобой сексом. Малейший намёк на чужое желание, и в Такемичи вспыхнуло то, что тлело где-то глубоко и тихо последние недели. Страсть, казавшаяся угасшей, проснулась разом, жадно, почти болезненно. Теперь рядом с Манджиро стоять было физически тяжело: его запах: дымный, тёплый, с ноткой металла, проникал под кожу, тепло тела пробивалось даже сквозь ткань, один взгляд, одно случайное касание, и член наливался, тяжелел, требовал, не спрашивая разрешения. Жар обжигало кожу. Пальцы Майки, грубые и горячие, дрожали, ложась на хрупкие плечи Такемичи, сжали, скользнули вниз, оставляя красные следы. Омега подался бёдрами вперёд, медленно, будто качался на волнах — только вместо воды под ним твёрдые, раскалённые бёдра альфы, напряжённые, пульсирующие. Он хочет сесть глубже, хочет «оседлать», хочет почувствовать, как тот заполнит его целиком. Язык альфы вторгся в рот: жадный, оставляя привкус металла и дыма. В животе Мичи всё плавилось, стекало вниз тяжёлой, тягучей волной, член упёрся в пресс альфы, мокрый от предэякулята.Стонал тихо, почти жалобно, губы раскрылись шире, отдаваясь полностью в омут страсти, пальцы впились в жёсткую кожу спины, царапали, оставляя следы. Тело дрожало, бёдра двигались сами. Сначала у Майки ничего не получалось, ведь подавители держали его крепко, член лежал тяжёлым, вялым, несмотря на то, как сильно горело внутри. Омега почувствовал это, прижался ближе, губы у самого уха альфы, дыхание горячее, прерывистое. — Майки-кун… — шептал он дрожащим голосом, специально выдыхая в ухо, язык скользнул по мочке, зубы слегка прикусили. — Хочу тебя… пожалуйста… Руки омеги гладили грудь альфы, ногти царапали кожу, спускались ниже, обхватывали член ладонью: нежно, но настойчиво, большой палец кружил по головке, медленно, дразняще. Он стонал тихо, прямо в ухо: протяжно, жалобно, с хрипотцой, каждый выдох и вздох отдавался в виде мурашек Сано. — Чувствуешь, какой я мокрый…— шептал, прижимаясь бёдрами, скользил влажными складками по вялому члену, оставляя блестящий след. Альфа зарычал сквозь зубы, мышцы напряглись, феромоны вспыхнули: и вот уже член начал твердеть, медленно, мучительно, наливаясь под пальцами Ханагаки, под его стонами, под горячим дыханием в ухо. Омега улыбнулся сквозь слёзы, наклонился, поцеловал шею альфы, потом ключицу, спустился ниже, язык прошёлся по прессу, оставляя влажный след, пока Майки не схватил его за волосы и не притянул к себе. Теперь уже всё работало… Такемичи резко отстраняется, прерывая поцелуй, голова кружилась, разум тонул в жаре. Расстояние между ними почти исчезло: губы касались лишь для коротких вдохов, смешанных с тихими, прерывистыми смешками и тяжёлыми затяжками воздуха. Потом волна желания снова накрыло с головой, тянуло обратно, заставляет прижиматься теснее. Когда твёрдый, горячий член альфы упёрся в его бедро, Мичи сам сдерживает стон, закусывая губу. Манджиро, не осознавая, инстинктивно двигался: медленно, лениво тёрся о него, оставляя влажные, смазанные поцелуи по щекам, вискам, подбородку разгорячённого лица… Ханагки обхватывает ладонью твёрдый, горячий ствол, медленно проводит вверх-вниз, чувствуя, как он пульсирует в руке. Сглотнул слюну, безумно хотелось опуститься ниже, провести языком по всей длине, поймать капли языком, почувствовать солоноватый вкус и тепло, разливающееся по языку. Но сил не было: тело дрожало, разум плыл, выдержки на такое уже не хватит. Альфа в ответ на дразнящие движения прижимается лбом к груди омеги, между мягкими холмиками, выдыхает тяжело, почти рычит: — Хочу тебя до чёртиков… но сегодня не смогу войти… Когда грубые подушечки пальцев альфы наконец скользнули по мокрым складкам и мягко надавили на вход, ноги подкосились, мир качнулся. Он едва не рухнул. Долгие недели стресса держали тело в тисках: любая ласка вызывала только отторжение, раздражение, желание оттолкнуть. Но сейчас рядом сильный альфа: горячие ладони обхватывали талию, губы оставляли метки на груди, подбородок упирался в ключицу, дыхание обжигало шею. Запах дыма и дерева окутывало, как одеяло. Безопасность. Впервые за долгое время. Расслабляя внутренние стенки, сжался вокруг вторгшихся пальцев. Тело наконец сдаётся. На ресницах Мичи оседают капли слез не от боли, а от того, как невыносимо хорошо. Инстинктивно трётся членом о твёрдые бёдра и живот возлюбленного: движения хаотичные, жадные, почти судорожные, кожа скользит по коже, оставляя влажные следы. Манджиро обхватив его крепче, прячет в объятиях, как от всего мира. Зашептал бессвязные глупости, ласку и обещания. В груди потеплело так сильно, что казалось, сердце сейчас разорвётся от нежности. Кровь сначала приливать туда, наполняя теплом каждую клетку, а потом медленно, тяжело стекало ниже, превращая всю эту бурю чувств в пульсирующий, болезненно-жгучий стояк, который уже не сдержать. Хотелось только тереться, прижиматься и растворяться в ощущениях. Такемичи снова потянулся к члену Майки: пальцы скользнули по головке, собирая густую, прозрачные капли предэякулята, медленно размазали по всей длине ствола, чувствуя, как он пульсирует и твердеет сильнее под ладонью. Вызывая низкий рык, бёдра дёрнулись вперёд. Омега ускорил движения: кольцо из пальцев сжалось плотнее, скользит вверх-вниз быстрее, ритмичнее, большой палец давит на уздечку. Через несколько резких фрикций альфа выгнулся, стон вырывается громкий, почти болезненный, и горячие струи семени выплёскиваются на руку омеги, стекают по пальцам, запястью, капают на простыню. Альфа не останавливается: пальцы внутри продолжают двигаться, глубже, быстрее, находя ту самую точку… — Здесь… да… ещё… — просьбы Мичи превращаются в бессвязный, прерывистый лепет, голос дрожал, срываясь на всхлип. Бёдра тряслись, мышцы живота сокращались, он подался навстречу, прижимаясь всем телом, пока оргазм не накрывает его полностью: тело выгнулось дугой, стон переходит в крик, спазмы прокатываются волнами, семя выплёскивается на живот Сано, ноги свело судорогой. Их вздохи сливаются в один прерывистый звук, будто дышали одним ртом. Одурманенный разум Ханагаки шептал: мы уже одно целое. Он захныкал, пытаясь собрать себя по кусочкам. Но вдруг становится тяжело дышать, в груди защемило, мир вокруг закрутился: яркие вспышки, быстрые, тошнотворные кадры. Его резко клонит вбок, а тело обмякает. Манджиро успевает подхватить в последний момент: сильные руки ловят, прижимают к себе, не дают упасть.

***

Три дня прошли в напряжённой, почти лихорадочной близости. Майки не отпускал Такемичи ни на шаг: обнимал сзади, пока тот готовил чай; прижимал к себе, когда они смотрели что-то по телевизору; цеплялся за его руку во сне. Его движения были настойчивыми, но не требовательными. Он не искал страсти, а искал подтверждение: ты здесь, ты мой, ты не уйдёшь. Ханагаки принимал объятия, но не отвечал на них. Не отстранялся, не вырывался, но и не расслаблялся. Раньше он сам бы бросился в объятия, без раздумий. Но теперь каждое прикосновение будило в нём тревогу: а вдруг снова? а вдруг опять поступит как тогда? Душа была изранена, и он знал — одними объятиями это не залечить. Он ловил себя на мысли, что хочет верить, но не мог позволить себе расслабиться. И альфа чувствовал эту холодность. Чувствовал, как Мичи держался на расстоянии даже в моменты близости. Обижаться или злиться не имело смысла, мужчина прекрасно понимал свой косяк перед возлюбленным. Главное — Такемичи остался. Не ушёл, не отвернулся, исчез в тишине, как в прошлый раз. Он сидел рядом, дышал одним воздухом, позволял прикасаться, даже если его тело оставалось напряжённым, а взгляд настороженным. Для него это было больше, чем прощение. Это было чудо. Он впитывал эти моменты, как высохшая земля впитывает дождь: до последней капли, потому что не знал, когда снова будет возможность напиться. Пока действовали подавители, пока держала его сущность в узде, пока ярость, инстинкт и хаос не прорвались наружу, он хотел быть рядом.Потому что он знал: скоро снова придётся уйти. Лечение требовало изоляции. Его присутствие рядом, даже с подавителями, всё ещё несло риск. И поэтому каждая минута была ценой, которую он не мог позволить себе тратить впустую. Но несмотря на всю осторожность, несмотря на боль, въевшуюся в каждую клетку памяти, Такемичи ловил себя на мысли: он не хочет, чтобы это кончалось. Однажды, когда Сано в очередной раз потянулся к нему, его резко оттолкнули. Чужая ладонь упёрлась в грудь альфы, пальцы слегка впились в ткань футболки. В голубых глазах, не было гнева. Только пустота, та самая, что появлялась, когда человек перестаёт верить в обещания, потому что слишком часто слышал их перед предательством. — Ты снова меня бросишь? — спросил он. Манджиро не ответил словами. Вместо этого он просто шагнул ближе, преодолев расстояние, которое создало отталкивание. Его руки обхватили: одна легла на затылок, другая — на спину, ниже лопаток. Прижал к себе крепко. — Когда придет время, поставлю на тебе метку, — сказал тихо, почти шепотом. Губы едва касались чужой ушной раковины. — Чтобы и мысли не было о таком. Гонщик даже не успевает опомнится, как его губы сминают настойчивым поцелуем.Он мягко захватил нижнюю губу Майки, посасывая её медленно, потом перешёл к верхней, будто пробовал на вкус самое дорогое, что у него когда-либо было. Язык скользнул внутрь, осторожно, исследуя, приглашая на танец. И ему ответили: их языки встретились в ленивом, тёплом танце, сначала робком, потом всё смелее, глубже, с тихими влажными звуками. Альфа обхватил лицо омеги ладонями: большие пальцы нежно гладили скулы, будто боялись спугнуть. Мичи в ответ обвил руками шею, прижимаясь всем телом, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Тихий стон сорвался с его губ прямо в рот альфы: дрожащий, полный тоски и облегчения. Поцелуй длился долго, без спешки — то нежный, почти невесомый, то жадный, с лёгкими прикусываниями, с перерывами на короткие вдохи и приглушённые смешки. В нём смешались страсть и трепет, желание раствориться и страх спугнуть этот миг. Ханагаки, хоть и был менее опытен, копировал движения своего парня с удивительной чуткостью, то повторял ритм, то добавлял своё: лёгкое посасывание языка, нежное покусывание нижней губы, медленное скольжение кончиком языка по нёбу. Майки тихо застонал от удовольствия, улыбаясь прямо в поцелуй: гордый и растроганный одновременно, радуясь такому «ученику». — Знай, Сано Манджиро, ты мой, — сказал он, и в голосе не было издёвки, не было угрозы, только твёрдая уверенность. Он снова потянулся к нему, втягивая в головокружительный поцелуй… После страстного вечера, наполненного не только телами, но и словами, которые годами оставались невысказанными, они легли спать. Омега заснул первым, уставший, но спокойный. Его дыхание выровнялось, плечи расслабились, даже лицо стало мягче. Он не боялся закрыть глаза рядом с Майки. Впервые за долгое время… Идиллия продолжалась недолго. Прошло всего несколько часов с тех пор, как они улеглись. Но в ту же ночь он проснулся. От тихого голоса рядом, почти шёпота, едва различимого в темноте спальни. — Почему сейчас? Почему ещё хотя бы не один день? — шептал отчаянно альфа. Такемичи сразу понял. Он не нуждался в словах. Его тело отреагировало первым: кожа на шее потеплела, сущность внутри омеги напряглась, потом — замерла, прислушиваясь. Подавители начинали ослабевать. Эффект препарата, который держал агрессию и инстинкты Сано под контролем, постепенно угасал. То, что было заглушено, теперь начало пробиваться наружу. Сущность альфы просыпалась: не с яростью, не с разрушительной силой, а с глухим, нарастающим беспокойством. Она металась внутри, как зверь в клетке: не пытаясь вырваться, а требуя того, что ей принадлежит по праву: близости, запаха, подтверждения связи… Омега тихо поднялся с постели. Его ступни коснулись пола, прохладного от ночной прохлады, но он не замедлился. Подошёл к источнику звука сзади и обнял его. Ладони легли на талию, щека прижалась к твёрдой спине. Ему не было страшно. Не потому, что забыл о боли причинённой, а потому что в этот момент он чётко понимал: он нужен. Не как жертва, не как спасение, не как средство контроля. А как опора, для любимого человека и для того, что жило внутри него.

Ты не один.

Я здесь.

И я не уйду.

В ответ его собственная сущность, та, что обычно металась в стрессе, требовала защиты или пряталась в страхе, теперь замурлыкала. Тихо, почти неслышно. Из кожи начал выделяться запах: мягкий, тёплый, с лёгкой сладковатой ноткой ванили. Это были феромоны омеги в состоянии покоя, в состоянии доверия… Феромоны обволакивали альфу. Внутренний зверь — тот, что метался в клетке подавителей, почувствовал знакомый и любимый аромат. Узнал. Успокоился. Получил то, что искал: выбранную им омегу рядом. Его пару. — Давай спать, Манджиро, — прошептал Ханаагки. Не глядя на развернувшегося альфу, омежья рука утянула обратно на кровать. Сердце Майки бешено стучало, от возбуждения, внутреннего напряжения, которое накапливалось с каждой минутой угасания подавителей. Его грудная клетка поднималась и опускалась резко, пульс отдавался в висках. Он не мог остановить это физическое проявление тревоги, оно шло изнутри, от сущности, которая всё сильнее вырывалась. Он принюхивался к феромонам, медленно, почти с жадностью. Запах был тёплым, живым: смесь ванили, пота после сна и чего-то неуловимого, что принадлежало только ему.

Это твой.

Родной.

Он — твой дом.

Он вдыхал его глубоко, как будто пытался впечатать этот запах в память на годы вперёд — на время разлуки, на дни, когда снова придётся быть одному. Постепенно его дыхание выровнялось. Сущность успокоилась окончательно. Отпустила своего хозяина из тисков. Ненадолго уснув… Утром альфа проснулся первым. Это было необычно, он почти всегда спал до самого обеда, особенно после ночей, наполненных тревогой и недосыпом. Но сегодня его разбудило внутреннее напряжение: тело знало, что пришло время уходить, даже если разум ещё цеплялся за последние минуты рядом. Сначала он лежал неподвижно, глядя в потолок, прислушиваясь к ровному дыханию Такемичи, который спал, прижавшись к его боку. Потом медленно, осторожно, чтобы не потревожить, выбрался с тёплых объятий любимого. Вернувшись в спальню через пару минут, подошёл к кровати. Тот всё ещё спал, лишь рука вытянулась по направлению к тому месту, где только что лежал Майки. Альфа опустился на край матраса и аккуратно провёл тыльной стороной пальцев по щеке любимого. — Вставай, — прошептал до боли нежный голос у самого уха. Прекрасные глаза под веками заметались, но соизволили приоткрыться. Взгляд голубых очей упал на человека перед собой, и в нём мгновенно вспыхнуло понимание. Он увидел одежду на альфе, видел, как тот держит чокер, чувствовал в воздухе ту самую тяжесть прощания, которая уже становилась привычной…? — Манджиро, чего так рано… — пробормотал он своим хриплым голосом от сна. — Уже уходишь? Это означало снова одиночество. Альфа протянул знакомый чокер. — Я подарил тебе чокер не чтобы привязать к себе, — сказал он, голос был твёрдым. — Он — отождествление моих чувств к тебе. Он сделал паузу. — Я люблю тебя. Его любовь не мягкая, не уютная, не оберегающая. Она жёсткая, требовательная, иногда разрушительная, потому что он сам не умеет быть иначе. Не зря хозяева и сущности в большей степени похожи друг на друга. Внутри Майки жил зверь: не прирученный даже до конца подавителями. Он рвался наружу в моменты слабости, ищет… Хозяин и сущность отражали друг друга: оба не доверяли миру, оба боялись быть брошенными, оба готовы разрушить всё вокруг, лишь бы не потерять единственного, кто видит их настоящими. И в этом — вся суть. Манджиро Сано не может любить иначе, потому что иначе он перестанет быть собой. А Такемичи догадывался. И принимал. Он возвращался к нему мысленно даже в самые тёмные ночи, проведённые с другими. Потому что тела других: пустые оболочки. Только Такемичи заставлял его чувствовать себя человеком, а не зверем.Он готов отказаться от секса, от близости, от всего, лишь бы возлюбленный не пострадал. Он уходил, чтобы не причинить боль. Стерпит одиночество, потому что он ставил его выше себя. Сано Манджиро не умел любить красиво. Но он, как оказалось, однолюб. Не в том, что он не способен на влечение к другим — тело реагировало, сущность требовала, инстинкты толкали. Спал с другими, но не целовал чужие губы, терпел чужие прикосновения, позволял себя использовать, но никогда не отдавался по-настоящему. Потому что его душа, его сущность, его самое глубокое «я» уже давно принадлежало одному человеку. Альфа не искал замены. Он не пытался забыть, а просто выживал, и каждый раз, когда закрывал глаза, видел лицо любимого человека. Каждый раз, когда слышал смех, ждал, что это будет его смех. Каждый раз, когда чувствовал запах омеги, сравнивал — и понимал: никто не пахнет так, как Такемичи. Никто не смотрит так, как он. Именно поэтому каждая попытка быть с кем-то другим заканчивалась пустотой. Потому что там, где должен быть огонь, был только пепел. А настоящий огонь — только у одного человека. И Майки знал: если он его потеряет, то больше не загорится никогда. — Жду день, когда ты сделаешь мне предложение, — хохотнул Ханагаки. Естественно, мужчина строил планы на дальнейшее будущее, желание провести оставшуюся жизнь с тем, кого любил с юности. Тот, ради кого терпел боль, одиночество... Для него это было не просто желанием — это была мечта, которую он давно перестал говорить вслух, но так и не отпустил. Майки смутился. Опустил глаза, не зная, как выразить то, что чувствует. Его лицо осталось спокойным, но уголки ушей покраснели.В этом молчании, в этом лёгком румянце, в опущенных ресницах было больше, чем в любых клятвах. Потому что для него, человека, который годами учился держать всё внутри, даже такое малое проявление чувств было признанием. Признанием того, что он готов верить в их завтра. Даже если боится его испортить. Даже если не знал, как его заслужить. — Надевай уже скорее, Манджиро, — добавил Такемичи, голос стал мягче, почти ласковым, и он повернулся спиной, позволяя ему прикоснуться к своей шее — самому уязвимому месту у омег. Альфа наклонился. Губы коснулись шеи омеги у основания, там, где пульс бьётся ближе всего к поверхности. Поцелуй был медленным, тёплым, без намёка на страсть или обладание. Не оставил следа, не впился зубами, не оставил засоса… Вызывая табун мурашек у целованного в затылок. Застёжка щёлкнула тихо, почти неслышно. Такемичи поднял руку и коснулся ленты чокера пальцами. Не проверяя, как сидит, провёл кончиками по бархату, будто убеждаясь, что это реально. Что он снова носит то, что когда-то отверг. — Пожалуйста, никогда не думай, что я буду тебя изменять с кем-либо, —для него предательство было немыслимо, внутри просто не осталось места для кого-то другого. Его сущность не откликалась на чужие запахи. Его душа не трогала ничья боль, кроме боли того, кого он любил с юности. Если бы только его солнце, тот самый упрямый, раненый, невероятно живой Такемучи мог прочитать его мысли, он, скорее всего, ужаснулся бы. От глубины этой одержимости. Потому что Сано не просто любил — он дышал им. Каждое утро начиналось с мысли: он счастлив? Каждый вечер заканчивался вопросом: он смог найти любимого…? Иногда, вечерами, Майки сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и думал. Не о себе, он давно перестал считать себя достойным размышлений. Он думал о Такемучи. О том, как хорошо, что тот, возможно, счастлив. Что у него есть кто-то спокойный, стабильный, не сломленный болезнью. Возможно, у него были уже дети: мальчик с его упрямым взглядом или девочка с его улыбкой. И главное — ему не пришлось связывать свою жизнь с больным ублюдком, чья любовь похожа на пожар сжигающая до дотла. Эта мысль давала странное облегчение. Потому что значила: Такемичи свободен. А свобода для него всегда была важнее всего, даже тогда, когда он сам цеплялся за Манджиро, несмотря на боль.Но это же осознание каждый раз возвращалось огромной болью. Потому что «хорошо» для любимого человека означало «навсегда потерян» для него. — Как хорошо, что я не знаю, где он живёт… — думал он, закрывая глаза. Потому что знание дало бы надежду. А надежда — самое опасное, что может быть у человека, который не заслуживает второго шанса.

Моя душа заперта страхом — что если то,

кем я являюсь внутри, отпугнёт тебя? И всё же я тянусь к тебе, словно к свету,

не в силах отвести взгляд.

Но судьба решила поглумиться над ними. Спустя долгие годы — годы молчания, одиночества их снова столкнуло. Знакомые потускневшие глаза, но всё ещё полные того же упрямства. исхудалое тело… Безумно хотелось кинуться в объятия, прижать к себе, зацеловать до одури, вдохнуть его запах, убедиться, что это не сон, и больше никуда не отпускать. Никогда. Но он не двинулся. Просто стоял. Смотрел. А потом узнал, что у этого бриллианта не было никогда альфы. Ни одного. Никто не тронул его. Никто не попытался украсть то, что принадлежало Сано по праву. И тогда в груди альфы вспыхнула радость — острая, почти болезненная. А после пришло и другое чувство: тяжёлое, грязное, неотделимое от его природы: нетронутое сокровище утонуло в грехе этого безумного альфы. Было ему стыдно? Естественно, нет. Любовь этого альфы не знала границ. — После того, как поставишь метку, тогда не буду, — сказал омега. Фраза вышла легко, почти игриво. Он сразу заметил, как лицо Майки изменилось: взгляд потемнел, уголки рта опустились, плечи чуть ссутулились. И тогда, не дав ей укорениться, добавил: — Шучу. Он встал с кровати. Ноги коснулись пола, он потянулся за футболкой, лежавшей на стуле, и натянул её через голову. Затем повернулся к Майки: — Может, позавтракаем? На что получил кивок. Атмосфера за столом не располагала к веселым разговорам ни о чём. Каждый был погружён в свои мысли. Один думал о том, как выдержать разлуку. Как не проверять телефон каждые пять минут. Как не звонить под предлогом «просто узнать, всё ли в порядке». Как не представлять, где Майки спит, ест, дышит, и с кем. Он знал: если начнёт думать об этом слишком часто — станет хуже… Второй думал о том, как не сломаться без него. Он знал, что лечение требует изоляции. Знал, что каждый контакт — риск для Такемичи. Но знание не делало одиночество легче. Наоборот, оно усиливало его. Без своего солнца он снова может стать тем, кем был до него: опасным, непредсказуемым, одиноким. И эта перспектива пугала больше, чем любая побочка от подавителей. Уход дался обоим слишком тяжело. У двери альфа притянул к себе омегу. Одной рукой обхватил плечи, другой прижал к себе спину, будто пытался запомнить тепло, форму тела, ритм дыхания, запах… — Если вдруг будет приступ, пожалуйста, позвони мне. Приеду. Ханагаки отстранился чуть, чтобы заглянуть в чёрные любимые глаза. Его взгляд стал серьёзным. — Ты собираешься сорвать лечение, лишь из-за моего приступа? — спросил он. — Всё это купируется таблетками. Манджиро, пожалуйста, обдумай — позволь мне помочь тебе в терапии. Так и у меня не будет приступов, и тебе легче станет. Но получил отрицательный ответ.Альфа боялся. Самого себя. Боялся, что в момент слабости, когда подавители перестанут действовать, а терапия ещё не даст результата, снова потеряет контроль. И снова причинит боль тому, кого люби л больше жизни. Такемичи вздохнул. Его лицо стало недовольным — не раздражённым, а именно обиженным, как у человека, которого не хотят пускать туда, где он может быть полезен. — Тогда жду от твоей дурацкой терапии результат! — бросил он, нарочито надувшись, и отвернулся. Это было не детское капризничанье, а попытка скрыть тревогу за грубостью. — Я люблю тебя, — улыбнулся искренне гонщик, прежде чем окончательно уйти. — И я тебя. И альфа ушёл.