Легенда о красной нити судьбы

Как только альфа вышел, захлопнув за собой дверь с тихим щелчком замка, омега остался один в квартире. Тишина накрыла крупным вакуумом. Оставаясь стоять в коридоре, тупо смотря на дверь, будто ожидая, что тот ворвётся обратно, пошлёт всё к черту и останется… Но этого не происходило. В груди жгло: не от боли, не от страха, а от странного, тупого дискомфорта, будто что-то важное ушло, оставив пустоту, которую нельзя заполнить ни едой, ни сном, ни привычными делами. Он прошёл на кухню, налил воды в стакан, сделал глоток. Вода была тёплой и невкусной. Омега поставил стакан обратно, не допив. Вернулся в гостиную, сел на край дивана, и уставился в пол. Мысли крутились вокруг одного: «Он ушёл. А если не вернётся?». Параноидальные мысли снова поднимались из глубины, где он их прятал. И тут телефон зазвонил. Звук разорвал тишину резко, почти агрессивно. Такемичи вздрогнул, поднял голову. Устройство лежало на столике на кухне, где он оставил его перед уходом Майки, а точнее забыл захватить. Он встал, подошёл, взял его в руку. На экране высветилось имя: Майки-куна. Он не ожидал звонка так скоро. Сердце ударило в рёбра, а в животе скрутилось что-то тёплое, кровь прилила к лицу, а ладони слегка вспотели. Палец сам собой нажал на кнопку «ответить». — Алло? — сказал он, голос вышел чуть хриплым. — А я уже соскучился, — раздался на другом конце нежный низкий тембр альфы. Ханагаки пару раз моргнул. — Так быстро? — Да, — без колебаний, коротко ответил гонщик. Уголки губ Мичи дрогнули. Он не улыбнулся широко, просто лицо смягчилось, напряжение в плечах спало. Сначала Такемичи лежал на диване, телефон прижат к уху, второй рукой листал новости, которые не читал. Манджиро рассказывал, как застрял в пробке из-за аварии на перекрёстке возле старого рынка, который когда-то был в их подростковые годы. Тот внимательно слушал, иногда вставлял свои комментарии, на подобии: «Там всегда так» или «Ты хоть кофе взял?». Майки ответил, что забыл, и Такемичи сказал, что сам только что сварил. Омега открыл шкафчик над плитой, достал бутылочку с прозрачной жидкостью. На этикетке было написано: «Vanilla». Он накапал две капли в кофе, размешал ложкой, поднёс к носу, и замер. Его феромон. Тот самый, что появлялся у него в редкие моменты, когда тело наконец позволяло железам работать: тёплый и мягкий. Именно такой аромат оставался на простынях после их проведенных ночей. Именно такой Сано вдыхал, прижавшись лицом к его шее, когда пытался успокоиться после кошмаров. Он не знал, заметил ли альфа это сходство. Возможно, он и не осознавал этого сознательно. Возможно, инстинкт подсказал. Тот самый, не подвластный логике импульс, который заставлял альфу искать омегу не по запаху. Поставил бутылочку с сиропом обратно на полку. Пальцы задержались на стекле на долю секунды дольше, чем нужно. Замечать подобные мелочи было приятно. Не потому, что это делало его особенным в глазах мира, а потому что это доказывало: для одного человека, самого сильного, самого опасного, самого непредсказуемого — он был его миром. Не несмотря на свою «дефектность». Один из самых завидных альф Японии: лидер банды, чьё имя вызывало дрожь — годами цеплялся за него. Они говорили весь день. И тут в трубке раздался резкий, короткий звук — входящий вызов на линии, поэтому пришлось прервать, неохотно попрощавшись с возлюбленным, альфа переключился. На экране телефона висело одно непрочитанное сообщение. Имя отправителя: Мама. Такемичи увидел ещё уведомление утром, но не открыл. Он знал, что будет внутри: короткое, вежливое сообщение по типу: «Как дела?» или «Папа купил новую рыбу для аквариума» — что-то в этом роде. Он не спешил отвечать. Не из обиды. Просто, потому что давно перестал ждать чего-то большего. Мама писала два-три раза в неделю. Всегда в одно и то же время: по вечерам, после ужина. Всегда с одинаковой структурой: приветствие, вопрос о его жизни, пара строк о себе и отце, прощание. Никогда, ни разу, она не спрашивала дальше подобных вопросов. Не писала: «Ты выглядишь уставшим на фото» или «Расскажи, что случилось на прошлой неделе?». Её интерес был вежливым, как у коллеги, а не матери. Такемичи отвечал шаблонно: «Да, мам, всё хорошо. Нашёл работу. Живу себе». Иногда добавлял смайлик, не потому что чувствовал радость, а чтобы ускорить конец разговора. Она всегда верила. Никогда не звонила. Никогда не проверяла. Она была понимающей женщиной. По-своему. Она не кричала, не унижала, не запрещала. Когда он в подростковом возрасте признался, что встречается с парнем, она кивнула и сказала: «Главное, чтобы ты был счастлив». Иногда она была строгой, требовала порядка, учёбы, ответственности. Это было нормально. Но даже в строгости не было участия. Только правила. А в моменты, когда Такемичи пытался поделиться своими истинными чувствами, когда рассказывал о тревоге, о том, как его избили в школе, о первых приступах паники, о том, как он боится, что никогда не сможет быть «нормальным» омегой, — она слушала. Кивала. Говорила: «Не обращай внимания. Всё будет хорошо. Это пройдёт». Она не предлагала помощи. Не искала специалиста. Её слова были добрыми. Но они не решали ничего. Они только закрывали тему. Со временем омега перестал пытаться. Перестал говорить о плохом. Перестал показывать усталость. Начал отвечать только: «Всё хорошо». И она верила. Потому что хотела верить. Потому что ей было проще думать, что сын счастлив, чем признавать, что он страдает, а она не хотела ничего делать. С отцом у него не было отношений вообще. Тот работал, приходил домой поздно, ел и ложился спать. Разговоры между ними ограничивались бытовыми фразами: «Передай соль», «Вынеси мусор», «Где твой школьный дневник?». Когда он ушёл из дома, отец просто кивнул. Больше они не виделись. Не звонил. Не писал. Да, Такемичи их любил. Был благодарен за еду, за крышу над головой, за то, что не бросили в детстве. Он не ненавидел их. Просто… перестал доверять. Теперь писал только то, что они хотели услышать. Если бы у него были дети, омега не смог бы остаться равнодушным к их проблемам и страхам. Он много раз представлял различные сценарии: ребёнок приходит домой с опущенной головой, говорит: «Меня обижают в школе», или «Мне кажется, со мной что-то не так». Такемичи не стал бы отмахиваться. Он бы присел на корточки, чтобы быть на одном уровне. Посмотрел бы в глаза. Спросил бы: «Что случилось? Расскажи мне всё». Не сказал бы «пройдёт», не сменил бы тему, а выслушал. Даже если не знал, как помочь, просто был рядом, несмотря ни на что. Не понимал, как можно носить человека под сердцем девять месяцев, чувствовать, как он шевелится, как растёт внутри, как бьётся его сердце рядом с твоим, и потом, когда этот человек вырастет и протянет руку с просьбой: «Помоги, мне больно», — отвернуться. Ответить: «Не обращай внимания. Это ерунда. Ты преувеличиваешь». Это было предательством самого базового обещания, которое даёт родитель, даже не произнося его вслух: «Я буду защищать тебя. Я буду слышать тебя. Я не позволю тебе чувствовать себя одиноким в своей боли». Если бы он когда-нибудь стал родителем, он никогда не допустил, чтобы его ребёнок чувствовал то, что чувствовал он сам, будто его боль это неудобство, которое лучше замять, чем решать. Он вспомнил, как пришёл домой с разбитой губой после драки с одноклассниками, которые кричали ему оскорбления. Мать посмотрела, вздохнула и сказала: «Ну и зачем ты лез? Не связывайся с ними, и всё». Отец даже не поднял глаз от газеты. Единственный, кто его защищал, понимал и любил без остатка — Сано Манджиро.

***

— Манджиро! — послышался громкий и звонкий голос в трубке. — А? — ответил тот, не скрывая удивления. Не ожидая звонка, по крайней мере точно не сегодня. — Подъезжай скорее к нашему дому. Жду тебя, — не дожидаясь ответа, старший сбросил звонок. Для Майки это значило только одно: старший брат вернулся. Сердце в груди заколотилось от чистого, почти детского счастья. Оно ударило в рёбра так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал это чувство. Самый младшенький из братьев Сано слишком обожал Шиничиро и ни для кого не было секретом. — Ах, вот это ностальгия, — сказал гонщик, увидев знакомое место из своего детства и юношества. Будто снова стал тем подростком, который бегал босиком по этим дорожкам, прячась от наказания или убегая за мечтой, которой давно нет. Перед ним раскинулся широкий двор, заросший травой, но всё ещё ухоженный. Посередине пруд, вода в нём тёмная, спокойная, отражала облака. Рядом стояло додзё: деревянные стены потемнели от времени, крыша местами прохудилась, но форма осталась прежней. Там они тренировались годами. А вот и сам дом: двухэтажный, с верандой, где мать когда-то развешивала бельё, а отец читал газеты по утрам. Но гонщик не пошёл к нему, а обошёл здание сбоку, чтобы попасть к возлюбленному месту ещё с детства, а конкретно в сторону гаража. В воздухе витал запах земли, масла и старым деревом. Там, присев на корточки рядом с байком, сидел Шин. Рубашка была закатана до локтей, руки в пятнах масла. Он что-то ковырял в двигателе, нахмурившись, губы сжались в тонкую линию. Время от времени тыкал пальцем в деталь, качал головой, бормотал что-то себе под нос, привычка, которая осталась с давних времён. Майки остановился в паре шагов. Набрал воздуха в лёгкие. — Надолго же ты уезжал, — сказал он, обращаясь к старшему брату. В тот же миг, как прозвучал голос, тело мужчины среагировало раньше, чем разум. Резко вскинулся, отпрянул назад, и ударился затылком о выступающую часть рамы байка. — Ё-ох! — вырвалось непроизвольно, а лицо исказилось от боли, Шин схватился за ушибленное место, пальцы впились в кожу, глаза на секунду закрылись. Потом он медленно повернул голову, морщась, и увидел Майки. Когда боль в затылке притупилась до тупого пульса, Шин не стал ждать. Он резко поднялся на ноги, шагнул вперёд и кинулся с той самой импульсивной нежностью, которая всегда отличала его, даже когда он был лидером банды. Его руки обхватили младшего брата за плечи, потом скользнули ниже, к спине, и стиснули так крепко, что Майки почувствовал, как хрустнули собственные рёбра. — Манджиро! — выдохнул Шин, голос дрогнул, стал выше, мягче — тем самым «сладким голоском», который он позволял себе только с семьёй. — Как я скучал! — прижал к себе, лицо уткнул в его плечо, будто проверяя: настоящий ли. Живой ли. Целый ли. Младший Сано не сопротивлялся и ответил на объятия, не так сильно, но твёрдо и уверенно. — Я тоже, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Почему сразу не сказал, что прилетел? Шин не ответил сразу. Он ещё раз глубоко вдохнул, будто впитывал запах брата, будто убеждался, что это не сон. Потом, неохотно, медленно, разжал руки и отстранился.Поднял руки, положил их на плечи братца, отодвинул его чуть дальше, чтобы рассмотреть. Взгляд скользнул по лицу. — Хотел сделать сюрприз, — начал старший, всё ещё держа руки на чужих плечах. — Сразу поехал к Эме, чтобы всех собрать. А она сказала, что Изаны пока в городе нет, а тебя… попросила пока не трогать. Майки слушал, кивнул, но его взгляд уже скользил по двору. Медленно повернул голову вправо, потом влево, будто искал кого-то… — А Вака где? Шин опустил руки, вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто смахивая усталость. — Он мне сказал, что будет дом отмывать. Купил пива себе и прибирается там. — Вака и пиво вещи неразделимые, — ухмыльнулся гонщик, уголки губ дёрнулись вверх, но в глазах мелькнуло облегчение. Старший фыркнул, скрестил руки на груди — Иногда думаю, кого больше любит меня или пиво? — недовольно заворчал. Майки рассмеялся Он знал, насколько их отношения казались невозможными тем, кто смотрел со стороны. Вакаса Имауши: харизматичный, вспыльчивый, лидер по натуре. Шиничиро Сано: спокойный, сдержанный до предела, не похож на лидера, но был им. Оба альфы. Оба с сильной сущностью. В мире, где пары строились по принципу «альфа-омега», их связь выглядела как вызов самой системе. Раньше никто из их окружения даже мысли не допускал о том, что между ними может быть что-то большее, чем дружба или боевое братство. Два альфы в одной паре — это риск постоянного конфликта, борьбы за доминирование, взрывной энергетики, которую невозможно удержать. Спустя какое-то время Вакаса заявил свои права на главу «Чёрных драконов» — Шиничиро. — Пиво, — ответил младший, не задумываясь, всё ещё улыбаясь. Майки практически с самого зарождения отношений Шина и Вакасы наблюдал за ними. И завидовал. Сначала Шин вёл себя как барышня: фыркал, отмахивался, краснел, когда Имауши задерживал на нём взгляд дольше обычного. Кричал при каждом намёке: — Да у меня ни разу даже омеги не было! Чего ты пристал?! А потом, в один из дней, «белому леопард» просто подошёл, молча взял его за запястье и потянул за собой. — Куда?! — кричал тот, вырываясь, но больно уж не сильно сопротивлялся. — Отпусти! Я не шучу! Через пару дней старший брат вернулся. Выглядел замученным: под глазами тени, волосы растрёпаны, рубашка помята. Он шёл, слегка прихрамывая, одной рукой потирая поясницу, и что-то недовольно бормотал себе под нос: — …Не человек, а чёрт… три дня без сна… да я вообще… — в голосе не было злости. Только усталость, и что-то тёплое, спрятанное глубоко под ворчанием. Только через пару лет младшенький понял… — Да ну тебя, Манджиро! — бросил Шиничиро. На что гонщик рассмеялся, искренне радуясь за брата. — А давай поедем на наше место? — Да, как раз хотел туда позвать, байк уже готов, — старший вытер руки о старое полотенце, пропахшее маслом и пылью, то самое, что висело у них в гараже ещё очень при очень давно. Потом, не глядя, бросил его через плечо. — Ваке скажешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Зачем? — бросил Шин, уже направляясь к своему байку. — Он уже там напился и спит, скорее всего. Погнали! Он не обернулся, но по тону было ясно: он не злился, просто не видел смысла ждать. Вакаса и сам бы сказал то же самое. Они знали друг друга слишком хорошо. Майки кивнул, хотя брат его не видел. Тоже пошёл к своему байку, перчатки скрипнули, когда он плотнее натянул их на пальцы. Сердце уже билось быстрее от предвкушения и возбуждения перед гонкой с братом. Они выехали из двора одновременно. Двигатели ревели, шины царапали асфальт. Манджиро резко вывернул руль вправо, нога надавила на газ, байк рванул вперёд с глухим рычанием. Пальцы сжали руль крепче, локти слегка согнулись, тело наклонилось вперёд: привычная поза, выработанная годами ночных заездов. Просто вдохнул полной грудью, как будто впервые за долгое время почувствовал, что жив. Шиничиро тоже дал полный ход, вылетая следом за братом. Даже будучи опытным гонщиком, Майки порой ловил себя: как старший брат легко его обгонял. Не за счёт мощности байка их машины были почти равны. А за счёт чего-то другого. За счёт того, как он чувствовал дорогу. Как поворачивал на скорости, едва касаясь тормоза. Как знал, где будет выбоина, ещё до того, как колесо к ней приблизится. Шин и байк были одним целы — единый организм. Младший Сано иногда думал: ему стоило строить карьеру гонщика. Не продавать байки в магазине и не ремонтировать, а выходить на трассу и сиять. Он, Баджи и Доракен восхищались им в полной мере одинаково.Кен, несмотря на свой статус, часто ходил к Шиничиро за советами. Спрашивал: «Как ускорить реакцию на тормоз?», «Что сделать, чтобы байк не уходил в занос на мокром асфальте?» и так далее. И, конечно же тот ни разу не ошибался в своих советах и подсказках механику. На вопросы о том, чтобы быть гонщиком, тот загадочно улыбнулся и ответил: — На трассе должен один Сано сиять, но никак не два. А характер Майки был взрывным. Не только в бою. Всегда. Он не умел делить внимание. Не умел проигрывать тем, кого любил. Особенно брату. Если бы Шин начал выходить на трассу, если бы начал побеждать или даже просто быть рядом в рейтинге, младший бы воспринял это агрессивно. Как попытку затмить его. А это разрушило бы то, что они строили годами.Да и ему самому не было интересно гонять на соревнованиях. Узкая грунтовая дорога, вытоптанная годами их приездов, а возможно не только, вела к площадке, едва вмещающей два байка. Здесь не было ограждения, только обломки старого бетонного парапета, поросшие мхом и ржавчиной. За ними открывался обрыв, уходящий прямо к воде; никаких заборов, никаких табличек, только пустота и линия горизонта. Небо растягивалось широко и пусто, и тёмная гладь залива говорила о чем-то глубоком и постоянном. Ветер карабкался по траве, перебирал сухие стебли, и в воздухе слышался только его шёпот и редкие выкрики чайки. Шум машин действительно исчезал. Даже в час пик отсюда не было слышно гудков. Только шелест ветра в сухой траве у обочины, треск камней под ботинками, редкий крик чайки. Здесь было легче дышать. Ночью этот берег принимал иные оттенки: вода становилась почти чёрной, а ветер нёс запах солёной влаги. Они знали это место досконально: каждый скол бетона, каждую трещину под ногами. Они заглушили двигатели. Вечерний воздух с океана обдувал лица, растрёпывал волосы, проникал под куртки. Майки снял перчатки, провёл ладонью по лицу, ему казалось, что кожа была горячей от езды, а ветер быстро остужал его. Двое мужчин сели рядом, на холодный край разрушенного парапета. Ни один не заговорил сразу. Они смотрели на горизонт, где последние лучи солнца уходили в воду и оставляли на волнах густой тёмно-золотой след. Два брата. Двое альф. Два человека, которые прошли через свой личный ад и вынесли из него разные шрамы. — Я всё хотел спросить, — нарушил молчание Шин, не поворачивая головы, продолжая смотреть туда, где небо сливалось с водой. — Что у тебя нового в жизни? Мы давно не виделись. И толком не разговаривали. Альфа не ответил сразу, не отвёл взгляда от линии горизонта. Пальцы лежали на коленях, плечи оставались неподвижными. Вопрос был простым по форме, но тяжёлым по сути. Не потому, что не хотел делиться с близким человеком — слова просто застряли внутри. Слишком много накопилось, больно было вытаскивать это наружу. Слишком личным оставалось всё, что связано с болезнью, с тем, как она искажала его реакции и ломала границы. Устал объяснять, что не является чудовищем, устал снова и снова оправдываться за поступки, за которые не мог нести полной ответственности, но которые всё равно оставались за ним. Челюсти сомкнулись плотнее. Взгляд опустился на собственные руки. Эти ладони помнили давление на чужую шею, помнили сопротивление, помнили звук сорванного дыхания. Тогда он не слышал криков или не позволял себе их слышать. Теперь эти же руки теряли уверенность, когда он пытался просто обнять, удержать рядом и при этом не перейти границу, не причинить боль, не повторить то, от чего пытался уйти. Прекрасно понимал, что прошлое не отменить и не переписать. Его можно было только признать и жить с этим дальше, не повторяя прежних ошибок. Но любое признание вслух означало снова вскрыть рану, к которой он привык не прикасаться, держать закрытой и спрятанной под слоями молчания. Ведь если не говорить об этом, то этого не было? Брат заметил это сразу. Подавленное состояние не нуждалось в пояснениях, оно читалось в том, как он сидел, как держал плечи, как избегал смотреть в глаза. — Из-за чего у тебя снова начался рецидив? — спросил прямо, без обходных слов. Гонщик скривился. — Тссс… Изана, — выдавил он. — Не вини его, — сразу отрезал Шин. — Он и так просил не звонить тебе сразу. Майки коротко фыркнул. В этом звуке не было смеха, только горечь и усталое раздражение. Отвернулся, провёл взглядом по тёмной линии воды и несколько секунд молчал, будто собирался с силами. — Я… — начал он, и голос сорвался, предательски дрогнул. Слова не шли легко. — Я начал встречаться. Изана про это не рассказывал? Шин повернулся к брату. Его лицо стало серьёзнее, взгляд цепким и внимательным. — А про это нет. — Моя внутренняя сущность жаждет его, — продолжил он глухо. — Уже был момент, когда я неосознанно причинил ему боль. Поэтому я сейчас в терапии. Это если кратко. Старший не сказал ни слова. Он не перебивал и не задавал вопросов, давая брату возможность выговориться самому, в том темпе, в каком тот мог. — Я так был рад этим отношениям… — Майки на мгновение прикрыл глаза. — Но всё пошло по пизде почти сразу, как только сущность стала проявляться. Я пил подавители, веря, что это временно. Думал, что переживу этот период, что всё уляжется. После разлуки все усугубилось! А затем я… Он замолчал. На секунду слова просто исчезли. Сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и снова посмотрел в сторону воды. — Я неосознанно изнасиловал его, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — До сих пор не понимаю, как… как мои руки… как мой разум… как я мог… — Манджиро… — После этого наши отношения стали рушиться, — продолжил Майки. — Я верил, что терапия спасёт их. Что если я стану «нормальным», он останется. Но нет! Вмешался этот ебаный, чёртовый сталкер! Наговорил чуши ему про меня. Как итог — он захотел меня бросить! — Что…? — Шин нахмурился, голос стал ниже и жёстче. — Только не говори, что он поступил так же, как и Такемичи. Майки криво усмехнулся. — Такемучи поступил правильно тогда, что бросил меня. Здесь тоже было бы правильно, — добавил он, в голосе звучала усталая покорность. — И почему правильно? Правильно, что у тебя из-за него начался рецидив? Правильно, что ты всё это переживаешь даже сейчас? — ответил Шин резко, тон не скрывал раздражения. Вопрос не был обвинением против брата, а скорей против нового парня. — Я вёл себя как мудак! — выпалил гонщик. — И тогда, и сейчас. Из-за этой болезни. Просто… желая обезопасить. Хотел защитить себя и того, кто рядом, даже если для этого приходилось отталкивать первым. Отстранённость становилась его методом защиты: он ограничивал общение, избегал встреч, лишал себя возможности быть рядом, считая это меньшим злом. Уберечь от той тьмы, что жила внутри него. Ведь прекрасно понимал, что рядом с ним небезопасно, когда болезнь берёт верх, и поэтому старался держать контроль любой ценой: подавлял импульсы, следил за каждым движением, заранее отказывался от близости, чтобы не допустить срыва. Но вместо защиты получилось насилие, а вместо заботы боль. Его меры не сработали: накопленное напряжение прорвалось в момент, когда он утратил контроль. То, что должно было удерживать, стало причиной травмы. Не смог остановиться вовремя и перешёл ту границу, которую сам же выстроил. В результате человек, которого хотел уберечь, оказался тем, кому причинил вред. Майки смотрел на брата. Лицо Шина было напряжённым. Взгляд потемнел, точно так же как бывает и у самого Майки. Черты заострились, исчезла прежняя мягкость. — Но сейчас мы с ним поговорили. И смогли сохранить отношения. Чему я очень рад. Он не бросил меня. И знает про болезнь, — добавил Манджиро. Слова дались ему непросто. В голосе слышалась усталость, но вместе с ней прорывалось облегчение. Шин моргнул. Лицо на мгновение потеряло прежнюю жёсткость. Взгляд стал внимательнее, сосредоточеннее. — Знает про болезнь? — переспросил он, искренне удивлённый. — Да, — кивнул Майки. — Он даже предлагал терапию вместе проходить. Но я отказался. Дни, наполненные любовью и идиллией, продлились недолго. Спокойствие, к которому они только начали привыкать, оказалось хрупким. Радость совместных моментов быстро сменилась тревогой, которая накапливалась внутри и не давала по-настоящему расслабиться. Разлука длиной больше десяти лет не принесла им облегчения и не исчерпала цену ожидания. Всё, что было пережито порознь, не подготовило к тому, насколько тяжёлым окажется воссоединение. Прошлое не осталось позади, оно тянулось за ними в настоящем. Казалось, сама судьба не собиралась оставлять их в покое. Она не давала им удержать то, что они с таким трудом вернули, и методично разрушала хрупкую близость, не позволяя этой любви окрепнуть и стать опорой. Они оба любили друг друга до безумия, сильнее, чем это было безопасно для них самих. Это чувство выходило за рамки спокойной привязанности и требовало полной отдачи. Но каждый из них прятал эту любовь глубоко внутри, не позволяя ей выйти наружу полностью. Оба боялись показать истинную глубину своих чувств. Боялись признаться в том, насколько сильно нуждаются друг в друге, насколько зависимыми становятся от присутствия рядом. Эта любовь жила внутри, её приходилось постоянно сдерживать. Вместе с ней скрывалась и одержимость, та грань, за которой чувство перестаёт быть здоровым и начинает ломать. Громкий выдох рядом вырвал его из потока мыслей и вернул в происходящее. Старший брат тоже был погружён в себя. По выражению лица было ясно, что внутри у него идёт напряжённая работа мыслей. Неясно, к каким выводам он приходил. — Я очень рад, что он принимает меня, даже с таким изъяном. — Когда нас с ним познакомишь? Гонщик на секунду замялся. Взгляд опустился вниз, мысли задержались, будто он подбирал слова, которые не звучали бы оправданием. — А… Из-за болезни он пока не хочет афишировать отношения. Поэтому официально пока так. Шин огорчённо выдохнул. Желание увидеть того, кто занял важное место рядом с Майки, никуда не делось. Ему хотелось понять, кто этот человек, что в нём такого, что брату удалось снова открыть для себя близость после всего пережитого. Мужчина надеялся, что новый партнёр братца не окажется похожим на Такемичи. Не из-за внешности или характера как таковых, а из-за того следа, который прошлые отношения оставили в жизни брата. — Из-за болезни? — уточнил он. Майки кивнул. — И ещё… Когда я его представлю вам, хочу, чтобы ты просто принял мой выбор. Я его люблю, — с этими словами он поднял глаза на собеседника. На секунду Шиничиро показалось, что перед ним снова тот самый Майки из юношества: не потерянный, не закрытый в себе, а живой, цельный. В тёмных глазах вернулась та самая решимость, которую он помнил с давних времён: прямая, упрямая, не прячущаяся за шутками и уходами от разговора. Брат больше не увиливал, не пытался перевести всё в лёгкость или иронию. Он смотрел прямо и говорил о том, что для него действительно важно. Шин молчал несколько мгновений. Этого времени хватило, чтобы принять услышанное и позволить чувствам улечься. Затем он протянул руку и мягко положил ладонь на макушку. Старый, привычный жест, который когда-то означал поддержку и защиту. Так он делал в детстве, когда Манджиро возвращался побитым после драк или просыпался среди ночи после тяжёлых снов. — Хорошо, — быстро согласился с ним старший. Шиничиро достал пачку сигарет, вытянул одну, привычным движением поднёс зажигалку. Щелчок прозвучал глухо в тишине. Огонёк на секунду осветил его лицо, подчеркнул усталость во взгляде. Глубоко затянулся и отвёл руку в сторону. Дым поднялся в вечерний воздух, растворяясь в прохладе и смешиваясь с солёным запахом, идущим от воды. — Эх, я рад, что ты нашел себе партнера, что принимает тебя полностью. Но рядом с тобой был точно такой человек. Все не пойму, почему же тебе не нравился Харучиё? Лицо Мнджиро резко изменилось. Его взгляд потемнел, глаза стали острыми и напряжёнными, почти агрессивными. Он отвёл лицо в сторону и больше не хотел смотреть на брата, когда услышал это имя. Именно из-за одержимости Санзу произошёл неприятный инцидент, который едва не разрушил их уже и так хрупкие отношения. Ситуация обострилась до предела, вскрыв скрытые раны и сомнения, которые они терпели всё это время. Конечно, и альфа тоже был не без вины. Он позволял, чтобы их сексуальные отношения продолжались так долго, несмотря на опасность. Это было удобно обоим, но удобство оказалось обманчивым. — Я не хочу разговаривать об этой твари, Шиничиро. У него уже есть Муче, счастье и любовь им. Последние слова прозвучали зловеще, с горечью и отвращением. Как будто даже упоминание этого имени пачкало воздух. Больше никаких дел альфа не хотел иметь с этим человеком. Даже случайный взгляд в его сторону казался невозможным. Собеседник рядом сидел в немом шоке, но всё же нашёл в себе силы кивнуть: — Ох… хорошо. После они ещё некоторое время молчали. Ветер тихо шелестел в траве, где-то внизу слышался плеск воды. Шин первым нарушил тишину. Он рассказал, как недавно ездил с Изаной в Манилу. Курокава сначала боялся пробовать уличную еду, тихо повторяя, что их могут отравить, и лучше не рисковать. Но старшему удалось уговорить его, убедить попробовать хотя бы немного. Майки слушал, кивал, иногда усмехался, стараясь сосредоточиться на рассказе брата и отвлечься от собственных мыслей. Но это получалось плохо: взгляд время от времени сам собой возвращался внутрь себя, а лёгкая улыбка быстро гасла. Эмоции, воспоминания и остатки напряжения, которые ещё не успели улечься, мешали полностью погрузиться в разговор. Когда стало совсем поздно, они завели байки и разъехались в разные стороны. Город уже спал, улицы были пусты, только редкие фонари освещали дорогу. Когда он пришёл, было уже за полночь. Номер встретил своей привычной тишиной. Свет в гостиной мягко освещал мебель, создавая ощущение спокойствия и пустоты одновременно. Он снял куртку, аккуратно бросил ключи на стол и медленно прошёл в тёмную комнату. Не задумываясь, сразу потянулся к телефону. Омега тем временем действительно не спал. Лежал на диване, подложив под голову подушку, в футболке и шортах, а ноги были прикрыты мягким пледом. На экране телевизора шла какая-то старая драма, и как раз в этот момент началась постельная сцена… Главные герои наконец-то признались друг другу. По закону жанра, их ждала ночь, полная эмоций и страсти… Мужчина с нежностью провёл рукой по губам своего возлюбленного. Его взгляд задержался на чужих глазах, жадно изучая их. Только убедившись, что ответ взаимный, он медленно наклонился и слился в поцелуе, позволяя себе раствориться… Телефон, ютившись в руке неожиданно завибрировал, заставив подскочить омежку на месте. Без промедлений он нажал «принять», не отрывая взгляда от экрана, готовый услышать голос, которого так долго ждал. — Ты мне обломал весь момент! — выпалил он, но в голосе не было раздражения, только лёгкое смущение и что-то тёплое, почти игривое. Альфа улыбнулся, уже видя его лицо на экране: растрёпанные волосы, покрасневшие щёки, взгляд, который пытался казаться возмущённым, но в то же время выдавал некий интерес. Ханагаки всегда читался как открытая книга, несмотря на все его попытки что-то скрыть. Любое движение, взгляд или интонация выдавали его чувства и мысли. Даже когда он старался быть сдержанным. — Что смотришь? — спросил он, голос стал ниже, мягче. — Ну… — собеседник замялся, потом, смутившись окончательно, повернул камеру к телевизору. На секунду в кадре мелькнула сцена: двое людей в полутьме, обнимающиеся, а их дыхание слишком уж тяжелым было для обычной беседы. Майки хмыкнул. — Мой невинный омега хочет также? А тот не стал отрицать. Посмотрел прямо в камеру, с вызовом в глазах, подобное он видел, когда стоял в битве, когда ещё состоял в «Тосве»: — Да. Но тебя же здесь нет. Майки хищно улыбнулся. Оскалился как самый настоящее животное. — Тогда давай повторим практику, которая у нас была во время командировки, — сказал он, уже вставая с кровати и направляясь к окну, чтобы закрыть шторы. Омега на удивление принял «вызов». Он отключил телевизор, оставил комнату погружённой в полумрак, чтобы ничто не отвлекало от происходящего. Внимание полностью сосредоточилось на интересном деле, которое вот-вот должно было начаться… Майки никогда не скрывал: внешность его любимого завораживала. Даже утром, когда просыпался: торчащие волосы в разные стороны, след от подушки на щеке, весь такой запанный зайчишка… всё это выглядело притягательно в чёрных глазах. Настолько неидеально, но именно поэтому красиво. Отдельной темой было тело. Сано и сам не ожидал, что один вид Такемичи может так на него действовать. Бывало достаточно, чтобы паренёк просто переодевался: когда футболка сползала с плеча, открывая ключицу, или штаны садились низко на бёдрах, и у него уже пересыхало во рту, к члену приливала кровь без предупреждения. Чего уж скрывать, его возбуждало и костлявое тело любимого, когда он был в худшем состоянии вначале их отношений. — Опять смотришь, любимый? — уголок губ приподнялся в лукавой улыбке. — Я сейчас тоже только этим и занимаюсь. Гонщик медленно облизнул нижнюю губу, не отрывая глаз. — Жаль, что, между нами, сейчас пару километров… Ханагаки чуть потянул ворот футболки вниз, обнажив одну ключицу. Пальцы медленно прошлись по ней, обводя линию косточки. — Хочешь меня? — спросил тихо, почти невинно. — Не дразни, — выдохнул он, хотя оба знали: именно это ему сейчас и нравится больше всего. — Ни в коем случае, — Мичи убрал ладонь и уставился в камеру с вызовом. В глазах вспыхнули игривые искры. — Как твои дела? — он перешёл на нейтральную тему, как ни в чём не, бывало, заставляя Майки сглотнуть и встряхнуть головой, откинуть тёмные пряди. Ах, как же Такемичи обожал запускать пальцы в эти волосы, чувствуя их шелковистость, и вдыхать свежий, древесный аромат, что всегда витал вокруг альфы. Они продолжали болтать о разном: о погоде в Токио, о последней гонке Майки… Тем временем в голове омеги зрел план, как удовлетворить их обоих сегодня вечером. Главное, воплотить, и судя по голосу альфы, тот и сам не против такой игры… его дыхание уже участилось, а ответы стали короче, с ноткой нетерпения. — Знаешь, — омега понизил голос до шёпота, следя за реакцией на экране. — Я до сих пор поражаюсь, как мы снова сошлись после тех лет разлуки. — Ты слишком соблазнительный, — Манджиро подхватил, переходя на интимный шёпот. — И сейчас выглядишь потрясающе… твоё тело… настолько соблазнительное, что я еда ли сдерживаюсь… Обожаю целовать твои ключицы, оставляя следы, гладить ладонью твои мышцы, а твой голос… — Что с моим голосом? — неожиданно перебил омега, дыхание участилось от одного тона шепота, что ласкал ухо, как прикосновение. — Я схожу с ума от твоих стонов, они такие… искренние, никогда не думал, что ты способен на это, — гонщик прикусил губу, наслаждаясь их игрой. — Безумно скучаю по тебе. Хотел бы сейчас прижаться к твоей шее, поцеловать, потом укусить, пройтись пальцами по твоим соскам, сжать их, крутить, до тех пор, пока ты не будешь кричать и сладко стонать, — Такемичи дышал отрывисто, веки опустились, тело напряглось, внизу живота что-то потяжелело. — Представь меня рядом, я делаю всё это. Ты ведь этого ждёшь? — Да… да, жду, — выдохнул омега, возбуждение уже ползло по венам, кожа горела, член дёрнулся в штанах. — Снимай одежду и ложись на кровать, — скомандовал альфа хриплым голосом, взгляд отражающие в экране телефона словно ещё гуще потемнело. Мичи кивнул, руки подрагивали, когда он взял телефон, перенёс его на постель, прислонил к подушке. Хотя он и сам не понимал, как оказался в спальне, как в принципе добрался до туда своими дрожащими от возбуждения ногами. — Хочу на это смотреть, не торопись, покажи мне всё. Такемичи подвинул телефон ближе: подушка с телефоном ютилась на другой стороне огромной кровати, а сам омега сидел у изголовья, чтобы кадр захватывал его полностью. Комната была освещена только лампой на прикроватной тумбочке, что отбрасывала золотистые блики на его кожу. Он медленно потянул футболку вверх… обнажив живот, потом грудь, соски затвердели от прохладного воздуха. Руки скользнули по телу: ладони прошлись по рёбрам, пальцы задержались на сосках, сжали их легко, потом поднялись выше, запутались в волосах, взъерошили их, а потом спустились ниже, к краю шорт, где ткань натянулась от возбуждения. Майки на том конце экрана почувствовал прилив, член уже взрывался от возбуждения, упёрся в ткань спортивных штанов, требуя внимания. Он стянул штаны вниз одним движением, обхватил ствол ладонью, провёл по всей длине: кожа горячая, а плоть пульсировала под пальцами. Наслаждение разлилось волной: от паха вверх по позвоночнику, вниз по ногам, до самых кончиков пальцев на стопах, тело заныло сладко, он выдохнул с тихим стоном, глаза не отрывались от экрана. А точнее от любимого. — Ты на кровати, в тепле и покое. Я сажусь рядом, провожу пальцами по твоей щеке. Кожа у тебя такая нежная, горячая под моей рукой, — начинает альфа своим низким и хриплым голосом, как только омега ложится удобнее, откидывается на подушку. — Я ложусь рядом, наклоняюсь. Сначала губы касаются твоих легко, едва ли. Потом плотнее… жар нарастает, поцелуй из лёгкого становится жадным, мы прикусываем друг друга, тянем губы, языки встречаются, скользят. Твои губы солоноватые, сладкие, я облизываю их снова и снова, не могу от них оторваться. Такемичи на экране запрокинул голову назад, обнажив шею, и провёл медленно языком по своим губам, оставляя их блестящими. Он выглядел невероятно соблазнительно: волосы растрепались, глаза полуприкрыты, грудь поднималась чаще. Майки почувствовал, как внутри всё сжалось от желания, хотелось протянуть руку через экран, схватить его, прижать к себе и целовать долго, жадно, до тех пор, пока оба не задохнутся от нехватки воздуха. — Мои губы спускаются ниже, по твоей шее, — продолжал гонщик своим возбуждающим низким и хриплым голосом. — Ты таешь под моими поцелуями и сладко-сладко стонешь. Я нахожу то чувствительное место прямо под ухом и провожу по нему языком: медленно, а после слегка прикусываю. Мичи действительно тихо застонал: звук вырвался мягкий, протяжный, и он сам не заметил, как его пальцы сжали простыню. — Прошу… продолжай, — выдохнул омега, поднимая тяжёлый, затуманенный взгляд прямо в камеру. — Ты такой чувствительный, — голос Манджиро стал ещё хрипше. — Я хочу тебя так сильно, что уже не могу сдерживаться. Целую тебя глубже, потом опускаюсь к груди. Беру в рот маленький розовый сосок, обвожу его языком, посасываю и покусываю. Ты начинаешь стонать громче, уже не сдерживаясь, тело выгибается подо мной. Мой язык идёт ниже: по животу, по линии мышц, оставляя влажный след. Последняя преграда твои шорты. Я медленно стягиваю их вниз по твоим длинным ногам, целуя каждый сантиметр твоей нежной кожи. Ханагаки приподнялся на кровати, не отрывая взгляда от экрана. Руки дрожали от возбуждения, когда он ухватился за пояс шорт и стянул их вместе с бельём одним движением, отбросив в сторону. Теперь он был полностью обнажён: кожа слегка блестела от пота, член стоял твёрдо, на головке уже блестела маленькая прозрачная капля… Альфа молча смотрел: сбившееся дыхание, словно он пробежал пару десятков километров… а глаза, о эти глаза потемнели от дикого желания оказаться рядом.Хотел прижать к себе так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пустоты. Хотел вдохнуть его запах так глубоко, чтобы он остался в лёгких навсегда. Хотел почувствовать его сердце, бьющееся в такт своему… — Воздух в комнате стал горячим, — продолжил Майки. — А когда ты наконец полностью голый, я вижу, как по твоему телу проходит волна мурашек. Ты слишком красивый… я не могу отвести глаз. — Ах-х, Майки-кун, — застонал омега и мелко вздрагивает, сглатывая вязкую слюну. — Я наконец добираюсь до твоего члена. Ничего красивее я не видел. Сначала касаюсь головки только кончиком языка: медленно обвожу по кругу, пробую на вкус. Ты кладешь ладони мне на голову и направляешь, задаёшь ритм. Я подчиняюсь, беру глубже. Ты толкаешься мне в рот всё сильнее, тело дрожит. Тебе хорошо? — Да! Да, пожалуйста, не останавливайся! — голос Такемичи сорвался на крик. — Я не останавливаюсь. Ты уже на пределе: горячий, мокрый, весь такой хорошенький… Ещё несколько движений, и оргазм накрывает тебя. Ты выгибаешься, пальцы на ногах поджимаются, держишь меня крепче. Я принимаю всё до последней капли… Собственные слова довели Майки до края. Рука двигалась быстро, и он кончил первым: густая струя брызнула на живот, запачкав его футболку. Мичи, услышав стон альфы, тоже сорвался. Тело выгнулось, семя брызнуло на пальцы и простыню. Они кончили почти одновременно, выдохи слились в один тяжёлый звук. В голове у обоих — звенящая лёгкость и пустота. Альфа первым пришёл в себя. — Любовь моя… ты в порядке? Такемичи приподнялся на локтях, красный, растрёпанный, посмотрел в камеру и улыбнулся: — Да… всё хорошо, — несмотря на ответ, грудь всё еще тяжело вздымалась, простыня прилипла к мокрой от пота коже. Между ног всё ещё пульсировала сладкая усталость, а в голове: лёгкий звон пустоты. — Сегодня был с Шиничиро, — тихо сказал Майки, голос всё ещё чуть хриплый после оргазма. — Из-за него и пришлось прервать наш звонок. Ханагаки провёл ладонью по животу, размазывая остатки своего семени, и спросил: — Как провел время с ним? — Хорошо, — коротко ответил мужчина. Слишком коротко. Омега сглотнул. В груди снова начало что-то неприятно сжиматься. — В будущем всё равно придётся снова с ним встретиться, — произнёс он, и в голосе невольно появилась напряжённость, которую он уже не смог скрыть. — Мне будет неловко… Он и Эма меня хотя бы воспринимают как личность. По сравнению с Изаной. На что гонщик раздражённо фыркнул. — Забей на Изану. Он всегда был таким. Много лет потребовалось, чтобы он перестал криво смотреть на Кенчина. — Манджиро, — позвал тихо омега, почти шёпотом. На том конце линии повисла короткая пауза. Сано явно удивился. — Я рад, что всё временно утихло, — продолжил он. — Хоть я на тебя и обижаюсь… всё же давай приложим усилия, чтобы наши отношения не рухнули? — Конечно. Такемичи прикрыл глаза, чувствуя, как в груди немного отпустило. — Тогда спокойной ночи. А я пошёл мыться, — сказал он и отключил звонок. Ещё несколько минут омега лежал неподвижно, потом всё же решился встать, когда кожа на животе начала неприятно стягивать. Он добрался на автомате до ванный комнаты. А когда рука потянулась к выключателю, свет неожиданно ударил по глазам. Он зажмурился, поморгал несколько раз, пока сетчатка не привыкла. Уже голый подошел к душевой кабине. Раздвинул стеклянную дверь. Встал внутрь и повернул ручку. Вода хлынула сверху: сначала ледяная, режущая кожу, заставляющая мышцы сжаться в спазме. Он не отступил. Просто стоял, принимая холод, чувствуя, как вода стекает по плечам, по спине, по бёдрам. Потом температура сменилась. Вода стала тёплой, приятной и расслабляющей, как объятие. Она смывала пот, остатки напряжения. Он закрыл глаза, запрокинул голову, позволил струям бить в лицо. Его удивляло, как сильно Манджиро держался за эти отношения. Даже можно сказать отчаянно цеплялся. А сам Такемичи… он чувствовал стыд. Потому что понимал: он сам сейчас почти не прикладывает усилий. Только обижается, отталкивает и только ждёт, когда альфа снова сделает шаг. А если тот однажды перестанет? Если устанет тянуть всё на себе? Если всё это было просто фарсом, красивой иллюзией, которую он сам себе придумал? А в голове уже крутились мысли о метке. Если бы была метка… тогда бы Майки никуда не делся. Тогда бы он навсегда привязал к себе, заставил думать только о себе. Тогда бы не было этих бесконечных «а вдруг». Ханагаки провёл пальцами по своей горячей шее, там, где когда-то мог бы появиться след укуса. Он знал: в его нынешнем состоянии принятие метки может убить его. Не каждая пара вообще решается на такой шаг. А он, ослабленный, вымотанный, с постоянно подавленной сущностью рисковал бы всем. Он закрыл глаза и прислонился лбом к холодному зеркалу. Вода продолжала шуметь, но внутри было тихо. И страшно…

***

Следующий день встретил Ханагаки серым небом и влажным воздухом, который въедался в кожу даже сквозь закрытые окна. Дождь прекратился ещё ночью, но туман остался: низкий и плотный, будто нависший над городом одеялом. За окном не было ни солнца, ни птиц, только мокрый асфальт и редкие прохожие. Омега проснулся без будильника. Не потому, что выспался, он вообще не помнил, как уснул, просто тело решило, что пора. Он лежал ещё несколько минут, глядя в потолок, чувствуя тупую боль в висках, возможно из-за плохой погоды. Провёл ладонью по лицу: медленно, будто проверяя, на месте ли всё. Телефон лежал на смятом одеяле. Три минуты назад Майки написал: «Доброе утро. Всё в порядке». Такемичи перечитал сообщение семь раз. Потом ещё три. Потом отложил телефон, но через минуту снова взял. Его пальцы скользили по стеклу, открывали и закрывали чат, сам того не понимая, что же хотел сделать. Кое-что не давало покоя с самого утра. Не тревога в привычном смысле, а вопрос. Тот самый, который вертелся в голове с тех пор, как его парень ушёл, и не давал уснуть всю ночь. Возможно, эти нерешённые вопросы смог развеять его лучший друг Чифую? Скорее всего, партнёр уже не спал. В принципе никогда не спал долго вставал на рассвете, бегал, делал зарядку, готовил завтрак своим альфам пока те дрыхали. — Алло? — голос Мацуно был бодрым, как всегда. Чистым, без сонливости и без раздражения от раннего звонка. — Привет… Можно поговорить? — Конечно. Что-то случилось? Такемичи сглотнул. Горло было сухим, язык будто прилип к нёбу. Он опустил взгляд на одеяло, на свои пальцы, которые нервно теребили край ткани: скручивали, отпускали, снова скручивали. Это было бессознательное движение, привычка, которая появлялась, когда он нервничал. — Чифую… а ты вообще с меткой? Или вы решили без неё быть? Он никогда не спрашивал об интимных вещах кого-то, даже своего лучшего друга. Всегда считал это личным, границей, которую не стоит пересекать. Но, когда, во взрослом возрасте, он столкнулся с настоящими отношениями и взрослыми проблемами, даже интернет здесь не мог помочь. Статьи о метках были сухими, с кучей медицинскими терминами, и предупреждений. Форумы, полные противоречивых мнений, где один писал «я счастлив», а другой — «это ад». Скорей всего на формулах многие приукрашивали свои проблемы от слишком идеальных до ужасающего опыта. Поэтому, ему хотелось спросить у кого-то напрямую, тому, кто возможно прошёл через это. Поэтому он спросил. Впервые в жизни нарушил своё правило. На другом конце провода наступила пауза. Не долгая, но достаточная, чтобы Такемичи представил, как Чифую сидит где-то в своей квартире, возможно, пьёт кофе, и смотрит в окно, обдумывал ответ. — Ого, с чего вдруг такой интимный вопрос с утра пораньше? — в голосе друга прозвучало удивление, но без осуждения, скорее с лёгкой усмешкой. Ханагаки опустил взгляд на свои колени. Пальцы всё ещё сжимали край одеяла, сминая ткань в мелкие складки. Щёки слегка горели от того, что он впервые в жизни нарушил свои принципы: не лезть в чужую интимную жизнь. А теперь сам оказался в роли того, кто лез. И это было непривычно. Неловко. Почти стыдно. — Ну… просто… интересно, — выдавил он, и слова прозвучали неубедительно даже для него самого. Он откашлялся, попытался придать голосу лёгкость, но получилось лишь напряжённое подобие обычного тона. — А Майки тебе предлагал поставить метку? — спросил серьёзно друг. Конечно, было удивительно. Сано Манджиро — тот самый Майки, который с детства ценил свободу выше всего. Который выступал на гонках по всей Японии, в том числе на чемпионате мира. И вот этот человек: гордый, непокорный, почти дикий в своей свободе, предложил поставить метку. Мичи кивнул, хотя его и никто не видел. — Он хочет, но понимает, что я в нынешнем состоянии её не смогу принять физически, — в голосе звучала горечь. — Хочет? — в голосе Чифую явно слышалось удивление. Не саркастическое, не притворное, а настоящее, редкое для человека, который обращался к нынешнему «парню» своего друга. — Я, честно, очень удивлён. Такой альфа, как он, обычно не спешит принадлежать омеге полностью. — Но и я ему буду принадлежать с меткой, — возразил Мичи, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Это же взаимно… — Я с метками. — Что? — У меня две метки, — сказал он спокойно, будто говорил о погоде. — Баджи первый пометил, а Казутора потом перекрыл наполовину. На удивление никакой реакции отторжения не последовало, хотя врачи не советовали такое проворачивать. Телефон чуть не выскальзывает из руки, пальцы разжимаются на мгновение, и он ловит его на весу, сжимает крепче.В голове крутилось совсем другое. Он думал, что Чифую слишком независимый, слишком свободолюбивый для такой крайности, как метка. — Что?... Две?! — Ага. Я потом провалялся несколько дней в беспамятстве, эти двое за мною ухаживали, все обошлось. Все прекрасно знали, какова цена метки являлась для омеги. После неё наступает сильная лихорадка: тело горит изнутри, суставы ломит, сознание путается, как при самом тяжёлом гриппе. И в нынешнем состоянии Такемичи это было крайне опасно: слабый иммунитет, постоянные приступы, истощённая сущность, всё это могло обернуться летальным исходом. Он мог просто не пережить процесс. Есть альфа и омега. Они могут быть связаны меткой, могут и не быть связаны. Это выбор партнёров. Связь сулила иметь на всю оставшуюся жизнь лишь одного партнёра. Попытки изменить практически являлась нулю, сущность отторгнет любого, кроме того, кто поставил метку. Процесс постановки метки крайне тяжёл для омеги: физически и ментально. Омега терял сознание иногда на пару дней. В этот момент он полностью беззащитен. И поэтому рядом обязательно должен находиться альфа: не просто для защиты от внешних угроз, а для поддержания связи. Его феромоны, его тепло, его присутствие единственное, что не даёт омеге потерять себя в темноте. Если альфа уйдёт в этот момент, связь может не состояться, омега может даже умереть. В нынешнем мире метки ставили крайне редко. Слишком много рисков. Слишком много обязательств. Большинство предпочитали обходиться без неё: жить вместе, любить друг друга, но оставаться свободными на случай, если что-то пойдёт не так. Такемичи знал это. Знал с детства, когда в школе рассказывали о биологии альфа-омега связей. Учительница показывала диаграммы, объясняла процессы, предупреждала об опасностях. Он тогда не слушал внимательно, думал, что это никогда не коснётся его. Что он никогда не полюбит альфу настолько, чтобы рискнуть жизнью ради метки. Но жизнь распорядилась иначе. Метку не могли поставить насильно. Должно быть обоюдное согласие обоих партнёров на глубинном, инстинктивном уровне. Если омега отвергает метку даже если его тело физически удерживают, даже если альфа укусит шею насильно: укус останется лишь укусом. Обычным. Без связи. Поэтому в нынешней реальности мало кто носил защитные ошейники с металлическими вставками, которые раньше были обязательны для омег в общественных местах. Общество перестало воспринимать омег как объекты для обладания. Большинство альф научились контролировать инстинкты. Но сама идея ошейника не исчезла. Она трансформировалась. Среди парочек стало модно дарить друг другу чокеры, ленты, кожаные ошейники и многое другое как знак принадлежности и любви. — А… ещё кто-то из наших с метками? — спросил он наконец. — Если не ошибаюсь у Мицуи есть, — ответил Мацуно без паузы, словно давно ждал этого вопроса. — Вот теперь я не представляю, как он, Тайджю, может кому-то принадлежать, — покачал головой омега. Раздался коротки смех друга. — А вот у Доракена с Эмой нет метки. — Почему? Мацуно вздохнул. — Он беспокоится, если его не станет, чтобы Эма смогла найти кого-то другого. Доракен в этом плане очень рационален. Ханагаки опустил голову. Его лоб упёрся в колени, телефон прижал к уху сильнее. Они с Майки не такие, как другие пары. Они оба ненормальные. Каждый по-своему. Каждый со своими демонами, своими страхами, своими потребностями. Каждый их них хотел привязать другого к себе по-своему, но в одном они точно были схожи: никто не хотел делиться своим возлюбленным. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. В голове Такемичи промелькнула фантазия, до боли забавная, почти абсурдная. Что, если бы он попытался засмотреться на другого альфу? Просто так, из любопытства. Просто чтобы посмотреть, что будет. Узнай об этом Манджиро… Он представил это. Представил лицо Майки: спокойное, почти безэмоциональное, пока он не поймёт. А потом тьма: холод в глазах, тишина, которая страшнее любого крика. Кто бы не был этим бедолагой, но возможно тот бы остался инвалидом на всю жизнь. И почему-то эти мысли заставляли кипеть кровь от некого возбуждения, а не от мерзости. Они оба ненормальные, какие адекватные отношения могли бы у них получится? — Но я волнуюсь, что у нас с Майки всё снова может пойти не так… — Ты его бракованного принял, кому нужен альфа, страдающий от невозможности подавить внутреннюю сущность? — не мог подколоть Сано Чифую. Только вот Такемичи сам являлся бракованным. Не вписывающим в реалии современного мира. Его давно начали отвергать. Попытки приспособиться не увенчались успехом. И каждый раз, когда он позволял себе быть настоящим, мир отталкивал его обратно. Никто не пытался понять. Никто не пытался разобраться в сути его проблемы. Все видели только поверхность: странный омега без запаха.Даже родители, несмотря на всю их любовь к сыну не хотели видеть, как их чадо страдало. Видели его боль, его одиночество, его попытки вписаться в мир, который его не принимал. И вместо того, чтобы помочь, они говорили: «просто постарайся быть как все»; «просто не выделяйся» и так далее… Они любили его. Он знал это. Но они не могли принять его таким, какой он есть. Потому что принять значило бы признать, что их сын не такой, как все. А это было слишком больно для них. — Чифую, я и сам бракованный. — Нет, — голос Чифую стал мягче. — Ты не бракованный, от того, что люди не чуят твой запах, с этим жить можно. А вот он может напасть на человека, и кто-то пострадает. Ладно, запах — это одно. Но безумно хотелось подарить детей любимому. Хотелось создать полноценную семью с ним. Да, они уже обсуждали эту тему раньше: Майки говорил, что семья может состоять из двух человек, что дети не обязательны, что он и так счастлив. Но Такемичи не мог избавиться от этой мысли как бы ему ни хотелось. Он представлял это по-разному. Иногда маленького мальчика с тёмными волосами и глазами, похожими на глаза Майки и с его собственным упрямством. Иногда девочку с мягкими чертами лица, которая будет улыбаться так же редко, как её отец, но также искренне. Он представлял, как Майки научит ребёнка держать кулаки, как будет терпеливо объяснять правила боя, как будет гордиться каждым успехом. Представлял, как сам будет читать на ночь, как будет учить писать, как будет защищать от всего мира. Частичка их двоих была бы в этом комочке счастья. — Я не смогу забеременеть и выносить ребенка, — тихо добавил он. — А почему, у тебя до сих пор нет детей, Чифую? — перевёл тему с себя. — Работа, пью противозачаточные, в будущем хочу накопить денег, чтобы мне подселили специально два эмбриона от моих альф. — Сразу двойню? — переспросил удивлённо. — А почему нет? — Мацуно улыбнулся, это было слышно по голосу. — Тем более мне снятся сны, что будет двое детей: мальчик-омега от Баджи и девочка-альфа от Казуторы. — А как ты распознаешь эти сны? Что они вещие? — Такемучи, такое чувствуешь на подсознании. Не было никогда ощущения после сна странное? В голове Ханагаки промелькнули образы. Не чёткие, не яркие, а смутные, как воспоминания о чём-то очень далёком. Маленькие комочки. Руки, сжатые в кулачки. Ножки, которые пинают воздух. Глаза: двое тёмных, почти чёрные, а у другого светлые, голубенькие… Почувствовал, как его сущность замурлыкала: тихо, почти неслышно. Она знала что-то, чего он не знал. Она видела что-то, чего он не видел. И она была спокойна. — Мне что-то снилось недавно, я не особо помню. А-а! Из-за теперь накручиваю! — отчаянно завопил омега, пытаясь развеять подобные мысли и фантазию, чтобы ещё больше не расстраиваться. — Когда Казутора и Баджи попали в больницу, сильно переживал. Заснув, увидел сон, как двое маленьких комочков успокаивали меня. После, проснувшись, пошел искать информацию в интернете, попутно сделав тест на беременность. Он был отрицательным. Как я потом вычитал, бывают действительно такие сны, вещие. Мичи заметно погрустнел, он не помнил в последнее что-то из снов.Совсем. Последние месяцы сны уходили сразу после пробуждения, оставляя только разные ощущения от приятных до не очень. — Может быть такое, что тебе это снилось, а ты просто забыл. Или просто, ты, Такемучи, тоже хочешь двойню? — Если будет двойня… это точно будет благословение свыше, — прошептал он. — Предположим, двойня. Кого бы ты хотел? — Я буду рад, кому угодно, — позволил себе на короткий миг помечтать Такемичи. — Всему своё время, Такемучи. Всему своё время, — посмеялся Мацуно.

***

Вечер опускался медленно. Солнце уже скрылось за горизонтом, но небо ещё хранило тёплые оттенки — оранжевый, розовый, пурпурный. Такемичи сидел на диване, свернувшись в углу, поджав ноги под себя.Он не знал, почему решил позвонить именно сегодня, но утрений разговор с Чифую всё ещё крутилось в голове навязчиво. Майки ответил на третий гудок. — Алло. Омега поправил подушку за спиной, устраиваясь поудобнее. — Манджиро, а если бы я забеременел двойней, кого бы ты хотел, — как-то невзначай спросил из любопытства омега. Ну как невзначай, получилось резко в «лоб». — Два мальчика, один будет похож на меня, другой на тебя. Глаза Мичи расширились, челюсть чуть отвисла, не ожидая такого быстрого ответа. В голове у альфы уже был готовый образ их детей. — Так быстро ответил! — воскликнул ошарашенно тот. — Как-то давненько помог одним детишкам, почему-то тогда подумал, что у нас могли бы быть такие же дети, — гонщик не впадал подробности при каких обстоятельствах и с кем встретил этих детей, да и не к чему было. Омега смутился. Возможно, хоть какой-то процент надежды существовал. Не большой: не десять, не пять. Может, два. Или даже один. Но он был. Слова врача крутились в голове: «нестабильная сущность», «риск для плода», «не рекомендуется» и тому подобное. Он читал заключения, слушал объяснения, что риск беременности крайне-крайне мал, да и если даже забеременеет, плод с большой долей вероятностью может замереть в развитии… дальше было как в тумане, омега перестал слушать. Он не будет надеяться, правда, если только чуть-чуть…?

***

Каждый день Майки находил способ напомнить о себе. Утром: доставка любимого завтрака с короткой запиской «С добрым утром». Днём: букет цветов, оставленный у двери без объяснений. Вечером: долгий разговор по телефону, где они обсуждали всё: от погоды до того, что видел по дороге домой. Начало складываться ощущение, что Майки никуда и не уходил. Что он всё ещё здесь, что разлука была просто плохим сном, из которого он вот-вот проснётся. Если Такемичи собирался куда-либо, Манджиро всегда был на связи. Они переписывались постоянно: короткими сообщениями или голосовыми. Иногда Майки писал просто «ты где?» или «как дела?», просто чтобы знать, что его любимый был в безопасности и с ним всё в порядке. И вот в один из дней омега решил прогуляться, просто чтобы подышать свежим воздухом, привести мысли в порядок. Ноги сами несли его вперёд, и через час он оказался в парке, где проходил фестиваль. Воздух был наполнен запахами еды, музыки, смеха. Людей было много: семьи с детьми, пары, компании друзей. Все смеялись, фотографировались, наслаждались праздником. Такемичи подошёл к фургончику с уличной едой и купил рыбку тайяки. Горячая, сладкая, с начинкой из красной фасоли. Он откусил кусочек и закрыл глаза. Вкус напомнил ему о Майки, не потому что тот любил тайяки, а потому что в этом простом, детском удовольствии была какая-то нежность, которую он ассоциировал только с ним. Потом он пошёл смотреть представление на главной сцене: танцы, музыка, яркие костюмы. Он стоял в толпе, не замечая людей вокруг, да и ему не мешали люди. На сцене стояли танцоры: шестеро мужчин и шесть женщин, все в ярких костюмах. Женщины в красных кимоно с золотыми узорами, мужчины в чёрных хакама с серебряными вставками. Их лица были накрашены белой краской, губы: алыми, глаза подведены чёрной тушью. Они начали двигаться одновременно. Люди вокруг ахали, хлопали, смеялись. Кто-то достал телефон, начал снимать. Кто-то поднял ребёнка на плечи, чтобы тот лучше видел. Кто-то обнял партнёра, прижал к себе, что-то шепча на ухо. Только Такемичи стоял один… После представления он ещё немного побродил по фестивалю. Рассматривал лотки с сувенирами, слушал уличных музыкантов, смотрел на детей, которые весело бегали между палатками и что-то щебетали. Омега почуял знакомый феромон. Такой родной, такой узнаваемый, что его тело отреагировало раньше, чем разум. Аромат дымного леса, дурманящий разум в моменты их близости. Запах, от которого его колени становились ватными, от которого сущность внутри начинала мурлыкать, требовать, просить больше. Запах, который невозможно спутать ни с чем: ни с дорогими духами, ни с дешёвыми одеколонами, ни с запахом другого альфы. Сущность внутри встрепенулась, развернулась, потянулась к источнику запаха, как цветок к солнцу. А хозяин сущности в свою очередь начал оглядываться. И увидел. Вдалеке стоял Манджиро, а рядом стояла Эма и Доракен. В руках у девушки весело агукал маленький ребенок на вид годик или два… Они смеялись, разговаривали, выглядели как обычная семья на прогулке. Такемичи сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он хотел подойти, хотел сказать «привет». Хотел увидеть лицо Майки, когда тот его заметит. Но остановился. Он вспомнил. Майки сейчас в терапии, и не может с ним взаимодействовать. Стоя в толпе, глядя на человека, которого любил больше всего на свете, и не мог подойти. Не мог прикоснуться. Не мог даже поздороваться. Омега с обидой развернулся и пошёл в противоположном от них направлении. Быстро, почти бегом, будто боялся, что они его заметят. Они выглядели как семья, а для него не было там места. Он не списывался в эту идиллию. Но уходить с фестиваля он пока не хотел. Ему нужно было время. Время, чтобы успокоиться, чтобы собраться с мыслями. Он ещё чуть-чуть побродил по парку, посмотрел на другие представления, послушал музыку. Люди вокруг смеялись, танцевали, радовались жизни. А он просто и наблюдал… Он добрался до фургона с тайяки, чтобы купить парочку штучек домой. Но даже представить не мог, что его рядом с этим фургончиком столкнётся с Доракеном…