справедливость и искупление греха

«… я вообще не в состоянии поверить, что такой человек, как ты, просто пришел в особняк, заявил о своем существовании только мне, и следом начал выпрашивать у меня трон, сейчас в действительности его получает» — сказал Достоевский еще вчера, глубокой ночью. Оба парня сидели на крыше здания, выйдя на него через чердак, находившийся сразу справа от Достоевского, в отдельной, маленькой комнате с лестницей. -… и, отец, я хотел бы упомянуть одну мысль. То письмо, что дала мне тогда Екатерина…- сказал Достоевский, сидя напротив Михаила, лежащего на кровати. -… оно было от отправителя, который рассказывал о том, что он дальний родственник, и хочет на трон вместо меня. Я и подумал… -Ты хочешь так просто отдать место, за которое я боролся, какому-то дальнему родственнику? — почти вскрикнул Михаил, но тут же закашлял, продолжая говорить уже хриплым голосом. — я знал, конечно, что ты можешь отказаться от трона и передать тому, кто «вдруг окажется твоим братом», но ты бы подождал моей смерти хотя бы. -Как ты можешь такое говорить, отец? Конечно, я ценю то, что ты заботился о моем будущем, давая мне то, что мне поможет при правлении. Но прошу тебя, выслушай и меня тоже, а не желание продолжить род поддельной королевской крови. — Федор высказывался только лишь по плану Осаму, закрывая свою душу, чтобы не расплакаться. Разговор с отцом был для наследника больной, редкой темой. В текущем случае выстраивать отношения с отцом было уже поздно. Даже если бы не было плана, Михаил в скором времени бы умер от болезни, так и не повидав что такое хорошие отношения со своим собственным сыном. Хоть Михаил и не был виноват в смерти Марии, но в этом и кроилась большая причина, в которой Федор винил только лишь своего отца, мол «ты приехал только в самый последний момент, когда мамашу уже захватила болезнь, остановив ее сердце» Михаил вздохнул, жалобно смотря на сына. Кто был виноват, а кто нет, это сугубо мнение каждого, что Федор понимал прекрасно. Как бы он сильно ни хотел высказать свое мнение, время для разговоров вышло, и пришло время оформлять официальное письмо, что трон получит вовсе не тот, кто должен был получить его изначально. Несмотря на возгласы отца, в итоге он ничего не сможет сделать. Войдя в свою комнату, Достоевский сразу кинул взгляд на полного ожиданий Дазая, стоящего около книжного шкафа. -Как прошло? Как поговорили? Все по плану? — назойливо спрашивал Осаму. -Ты так даже обо мне не волновался. Мой отец, конечно, начал сомневаться и напоминать мне о моем неблагородстве и неуважении к нему, но ты был прав: болезнь и вовсе уже убила его изнутри, и скорее всего, гибель настанет сегодня. — Федор сказал это с грустью, которую гордо проигнорировал Дазай. Сейчас было видно лишь то, что он четко следует своей цели. Федору было обидно за мысль о том, что он может оказаться лишь пешкой для достижения цели, отчего хотелось отдалиться от его «нового друга». — Это прекрасно. В итоге нам остается только оформить письмо и прожить коронацию. Нам никто не должен помешать, сладость. — Осаму протягивал каждое слово в своей фразе, пританцовывая с Достоевским, имитируя вальс. — я так ценю тебя, что не могу подобрать и слов, Федор. -Я понял, Осаму. Ты мне это не в первый раз говоришь. — Достоевский отцепился от Осаму, садясь на кровать. На письменном столе уже лежали бумага и перо, вместе с баночкой чернил. Да и вроде, скоро уже конец всех страданий и мук от нравоучений отца и вечной боязни, но, когда Федор смотрел на эти вещи на столе, руки словно отсыхали, либо просто не слушались. Что-то такое, что изнутри мешало поставить свою официальную подпись и согласие на передачу трона при выдуманном следствии, из-за которого Федор не сможет править. Плохое предчувствие или влияние отца: можно ли разобраться в этом без потусторонней помощи? Под рукой хоть и был Дазай, но теперь Федор понимал, что находится далеко не на первом месте. О проблемах с ним он говорить не хотел, дальше следуя плану, словно собачка на коротком поводке… -Ты так холоден со мной, что руки дрожать начинают. — сказал Дазай, наигранно расстраиваясь. Под конец плана любой теряет свою маску, открывая истинное желание любой ценой достичь своей цели. — в любом случае, мы должны написать это прямо сейчас. Надеюсь, мне не нужно объяснять почему? -Конечно, это необязательно. Но лучше бы тебе объяснить что мне писать в этой бумажке…- с неуверенностью проговорил Достоевский. Конечно, в его жизни было много уроков о том, как передавать трон своим потомкам или в случае смерти написать завещание, но разве Федор умирает? Да и Осаму не похож на потомка Достоевского. Хотя, если постараться… не суть. Федор все равно не знал что писать и в какой форме, и так же он был уверен в том, что Дазай обязательно ему объяснит, ведь случались ситуации, которые до глубины души поражали Достоевского: «-Дазай, а знаешь?..- Федора прервали. -Да, это слово пишется через букву О, если верить правилам нашего русского языка. А так же, если брать в расчет эстетические потребности человека в звучании слов, то это все еще пишется через букву О.- ответил Осаму, даже не дослушав Достоевского до конца, считая это «ментальным» разговором» Или… «- Я думаю отправить это в деревню, на переиздание…- с сомнением проговорил наследник, смотря на старую книгу его матери, в которой страницы уже были ярко коричневого окраса. -И ты думаешь, что цензура ее пропустит? Посмотрел бы ты на год издания этой книги. А там уж и времена другие, мой друг. — засмеялся Осаму, отворачивая голову в сторону окна. При всем этом, Осаму даже не смотрел на год издания, а книгу эту скорее всего видит впервые» Вечер текущего дня был не таким, как вчерашний. Более скучный, в котором назначался день коронации и подготовка всего необходимо, чему радовался Осаму. На душе было чувство, словно Федор сделал какую-то ошибку, что-то упустил. Что-то резко изменилось в душе, или так называемое чувство «обрыв после цветочной поляны». Глаза слипались, когда Достоевский видел слегка испачканный чернилами кусочек бумаги, на котором еще не было ни слова. Осаму выпытывающим взглядом смотрел на Федора, в ожидании, а сам написать не мог. Почерк совершенно другой, мгновенно заподозрят, да так, что и моргнуть не успеешь. *** Время близилось к 10 часам вечера. Михаил давно спал, а слуг после того вечера и вовсе не было. Приходилось готовить самому, убираться, готовить себе чай, да и все, что ранее делала слуга. Вследствие раскрытия дела, Михаил Достоевский объявил, что увольняет поваров и всех оставшихся слуг, чему они были только рады. С приходом в особняк, душа словно упокаивалась, еще не поживши вовсе. Легкое полотно вечной апатии и постоянно болящей головы обволакивало человека, ломая его под себя. Особняк Достоевских-целое кладбище человек, что не выдержали вечной, дурманящей разум тоски и подчинения, убивая самого себя изнутри. Осаму после увольнения впервые вышел из комнаты Федора, словно дыша свежим воздухом. Умение готовить оказалось его главной привилегией, поэтому Достоевский, несмотря на риски, пустил его на кухню. На деревянном столе стояла кружка чая, приготовленная по заказу Федора, который Осаму неохотно, но выполнил. Документ был оформлен с таким официальным тоном и таинственностью, что и читать противно: «Я, Федор Михайлович Достоевский, заявляю, что на трон не восхожу при семейных и оздоровительных обстоятельствах. Человек, который получает место короля, будет объявлен завтра, во время королевского бала в честь коронации, в 8 часов вечера. Коронация состоится раньше, в королевском замке. 8 февраля, в полдень, в приглашении нужды нет» -поставленная подпись, и письмо заворачивается в конверт, который запечатывается заранее расплавленным воском. -Я все. — сонно сказал Федор, смотря на Осаму, весь возбужденный из-за завтрашней церемонии. -Вижу, что хочешь спать. Завтра тебе лишь нужно делать загадочный вид, будто бы что-то скрываешь, как на самом деле и есть. Настоящая причина того, почему именно я взошел на трон, и что за семейные обстоятельства, должна скрываться. Я надеюсь, что ты справишься. — нахальная, самодовольная улыбка была на лице Дазая, к которой Федор до невозможности привык. То, чего так страстно желал Дазай было исполнено, но не до конца. Несмотря на усталость, Федор пошел отдавать письмо одному из стражников, приказывая довезти его до замка. Передача была волнительной. Почему-то на душе возникало сомнение, либо же желание вернуть все назад. Странно, ведь Достоевский долгое время мечтал о таком случае в его жизни, да и не к лучшему ли это? Может быть, судьба предоставила такой жизненный путь, в котором Достоевскому предстоит «повзрослеть», а может это очередная преграда к счастливому пути. Но и так же, посмотрев в глаза Осаму, столь возлюбленного и избранного человека, Федор вновь забывал обо всем, что его тревожило, охотно поддакивая всем его приказам и планам. -Ты мне никогда не рассказывал о том, как ты прожил свое прошлое. Почему тебя так тянет к трону? — спросил вдруг Достоевский, уже лежа на кровати, повернувшись лицом к Осаму, сидящего на стуле за письменным столом. Только сейчас Федор заметил, что осанка Дазая до идеальности ровная, словно его спину обвязали вокруг палки, не дающая ему сгорбиться. Это поражало брюнета, так как осанка в его роду вовсе была не нужна. Несмотря на все правила и этикет, все люди вокруг него ходили сгорбленные, словно у них сейчас вырастет горб прямо на спине. Это незначительная деталь, но это делает Осаму особенным на фоне остальных, чему одновременно радовался, так и злился Федор. -Пожалуй, я был одним из большинства, ничем не отличающийся мальчик с бедной семьи, которая могла позволить себе хорошее пропитание, но не хорошее жилье. На то, что действительно было необходимо, у нас, почему-то, всегда не хватало денег. Ну, а я лишь могу строить догадки, почему же это случалось… Хотя, это было довольно-таки давно, и мне стоило бы забыть свои детские обиды. Они совсем ничего не значат. — Достоевский внимательно рассматривал лицо Осаму, стараясь понять, что он чувствует прямо сейчас. Но, как назло, Осаму снова лишь улыбался, скрывая возможную боль из-за темы разговора. Федор ничего не сказал, лишь удивился тому, как, так называемый, обычный мальчик из деревушки вырос в будущего правителя. Незаметно для себя же самого, Достоевский заснул, так ничего и не сказав. Но для Осаму всегда все было понятно без слов. *** Лучи рассветного солнца снова надоедливо светили прямо в глаза, заставляя проснуться Федора. Открыв веки, брюнет обнаружил Осаму все на том же месте, за письменным столом. Дазай словно не сдвигался с места ни на секунду, что было странно. -Ты что, не спал всю ночь? — голос все еще был слабым, так как Федор только-только проснулся. -Я не смог заснуть из-за душевного беспокойства. Что-то смогло меня потревожить, да и довольно сильно. — быстро, с какой-то резкостью сказал Осаму, поворачивая голову в сторону Достоевского, «мило» улыбаясь. Глаза у юноши были красные из-за лопнувших капилляров. Вид, конечно, был не из лучших. Осаму выглядел достаточно устало, совсем несобранным для церемонии, словно вот-вот, и он заснет прямо на столе. Федор уже заранее принимал на себя полную ответственность за церемонию, и за то, чтобы новый наследник не уснул во время нее. На настенных часах время уже близилось к 10 утра, а это значило, что пора завтракать и возглавлять нового наследника отцу, чего так упорно не хотел делать Достоевский. Видеть измученное, разочарованное лицо отца ему вовсе не хотелось. Хотя, будет он против или нет, ничего уже не изменит. Состояние короля объявлено как предсмертное, поэтому закон слова автоматически передается потомству, то есть, Федору, а письмо с вестью о том, что наследник не тот, кто считался изначально, уже дошла до бояр, которые и вовсе права на отрицание не имеют. У королевской части были полноценные права и договор о том, что слова королевской крови должны быть законны, а кто начинает отрицать их, того либо казнят, либо выгоняют из страны. Все было четко по плану, авторство которого принадлежало, несомненно, Осаму. Человек, который изначально волшебным образом появился под кроватью Федора, сейчас становится королем по его собственному плану. Разве не безумие? Достоевский уже был на кухне, не понимая и вовсе что готовить на завтрак. Остановившись на вчерашнем салате, вместе с кое-как пожаренной яичницей, Федор сначала направился в комнату отца с тарелкой в руках. Михаил сидел, болезненно и не отрывая взгляда смотрел на стену. В его руке, исхудавшей за последние дни, был пустой стакан, в котором скорее всего была вода. Подойдя ближе, Достоевский почти в полной темноте увидел, что стакан принимает весьма странный цвет, похожий на красный. На дне был порошок, который не растворился, что вызывало подозрения у Федора. Не сказать бы, что лекарства в текущее время не стирали до состояния порошка, да и много чего было, что можно добавить в воду как лекарство, но было одно но. Достоевский ничего не сыпал в стакан, а в комоде Михаила вряд ли нашлись бы порошковые лекарства. Они все хранились на кухне, в ящике, закрытый на ключ. -Отец, как ты себя чувствуешь? — сказал Федор, стараясь игнорировать факт существования неизвестного порошка. Он перехватил стакан у Михаила, поставив его на стол, так же поставив рядом поднос с едой. -Ты…- бешеными глазами, с расширенными зрачками Михаил посмотрел на Достоевского, догадавшегося о том, что происходит.-…ты скрывал от меня его… его, дьявола Осаму… -О чем ты, батюшка? Хоть и скрывал, но он вовсе не является дьяволом. Он, верно, пришел к тебе, да? — Михаил ничего не ответил. Лишь сжал руку покрепче в кулак, скрипя зубами. Было видно, что Михаил еле сдерживает слезы, на что Федор внимания не обратил, да и вовсе не заметил. — в виде порошка у нас есть только твои лекарства от горла и… Достоевский замолчал. Он не чувствовал особой боли и привязанности к своему отцу, но чувство совести все же было. В ушах начало звенеть, а в глазах темнеть. Ноги подкашивались, из-за чего Федор упал со стула, потеряв равновесие. Он быстро отполз к стене, испуганно смотря куда-то, сам не понимая куда из-за почерневших глаз. Закрыв глаза, Достоевский почувствовал, как пол под ним проваливается. Вдруг резко, через пару секунд, Достоевский просыпается на полу кухни, а рядом с ним, на корточках, сидел Осаму. Сон ли это, или же реальность? Разобрать то, что сейчас происходит, было сложновато, или даже невозможно. Душа мгновенно успокаивалась при виде Дазая, но и также возникало куча вопросов. -Ты в порядке? Выглядишь слегка бледноватым.- обеспокоенно сказал Осаму, глядя на Федора. -… мышьяк. — Достоевский был будто бы в бреду. Голова не соображала, хотелось лишь говорить о том, что сейчас увидел Федор. — ты ходил к моему отцу? -Нет, вовсе нет. — спокойно, слегка хладнокровно смотрел Осаму. Все же, он многое скрывал от брюнета, и правду в этой ситуации, по всей видимости, тоже. — с чего у тебя такие вопросы? Достоевский не ответил. Он посмотрел на кухонный стол. Там была тарелка с едой, которую он брал прежде, и нес в комнату к отцу, а рядом был стакан, абсолютно такой же, с не растворившимся порошком на дне, приобретающий красный отблеск. Федор указал пальцем на стакан, на что Осаму повернул голову. С лица его невозможно прочитать что-либо, как и сейчас. Реакция его была недопонимающая, спокойная, ничего не означающая. Достоевский чувствовал, как в груди сильно бьется сердце, заставляя нервную систему хорошенько самих себя потрепать. Руки тряслись, а на сердце было неимоверное чувство страха, отчаяния. «Осаму-дьявол… к чему это сказал отец» — мысль пронеслась в голове Федора ровно в тот момент, когда он почти успокоился. -Как ты, Федор? Ты все еще выглядишь довольно измотанным. Что значит этот стакан? — все засыпал вопросами Дазай, смотря прямо в глаза Федору. У Достоевского все еще были расширены зрачки, а ладони потели до такой степени, что с них спадали капли пота. Сейчас Федор пытался ухватиться в реальном мире за любой факт, что сможет успокоить его. Может это паника, может это жуткая тревожность и стресс, а может и нехватка сна. Гадать можно было вечно, но кто же знал, что настоящая причина в человеке, сидящий рядом… Несмотря на странное утро, все остальные дела прошли довольно хорошо, пока не началась волнительная до головокружения коронация. Осаму был весь на взводе, в глазах его наконец то горел огонь, а не привычная пустота, перемешанная с жестокой обидой. Состояние Достоевского не улучшалось даже спустя время. Что его радовало, так это то, что Достоевский должен присутствовать на коронации, официально подтверждая данный факт, и что на трон садится не он. Глаза слипались от недавнего случая, который заставил силы покинуть физическое тело, оставив только чуть-чуть на мыслительную деятельность. На часах уже было близ 2 часу дня, а значит нужно было выдвигаться к замку. Михаил не должен был там присутствовать по объявленному состоянию его здоровья. Федор поставил одного из стражи следить за его отцом, и относится к нему крайне внимательно. Одежда на юношах была крайне роскошна, показывающая абсолютно все богатства рода Достоевских. На Осаму было длинное платье, украшенное в традиционные стандарты Руси. На голове была шапка, сшитая с красной, бархатной ткани, облепленная стразами и минералами. На низе этой шапки была пришита мягкая шерсть, переливающаяся из черного в белый цвета. На плечи было накинуто пальто чистого белого цвета. Рукава этого пальто были длинные и свободные, слегка свисавшие, достигающие почти кончиков пальцем длинной руки Осаму. На обувь шли кожаные туфли с маленьким каблуком, как и полагалось. Федор был одет достаточно просто, но все равно выделялся бы на фоне себя же в ежедневной форме. На Достоевском была рубашка бордово-бархатного цвета, застегнутая на все пуговицы, с длинным воротником. На бедрах держались черные штаны, свободные, полностью закрывая вид на фигуру ног. На ногах были обычные, черные туфли, ничем не примечательные, что обычно требовались для танцев. В качестве накидки было тонкое, черное пальто, на что Осаму сказал: -И не слишком ли холодно ты разоделся? -Моя мама также говорила, пока не умерла сама от холода и болезни.- Федор сначала посмеялся, но потом резко переменил лицо в довольно серьезный и напряженный тон, попутно открывая ворота. -Как грустно, однако, я сейчас твою мать заменяю, считай. — тихо смеясь, сказал Осаму. Оба парня вышли из особняка, а за ними уже закрывались ворота. Для Осаму это, конечно, ничего не значило, а для Федора это значило то, что обратного пути нет. Около особняка уже стояла коляска, запряженная лошадьми, украшенные в белую ткань с вырезом для головы. Зимнее время дарило так и холод, так и восхищение своей родиной. Снег хрустел под ногами довольно сильно, словно ломались кости. Осаму поспешил сесть в коляску, приглашая Федора за собой манерными движениями рук. Достоевский послушался, сев рядом с Осаму. Не успела и дверь полностью закрыться, так лошади уже тронулись с места. Вся поездка была не более, чем напряженным молчанием. Федору не хотелось говорить, настраиваясь на ближайший праздник, посвященный Осаму. «Тому ли я доверился?»-впервые промелькнуло в голове Достоевского такая мысль. Чтобы привести пример, Федор раньше был уверен в своем «напарнике». Он только радовался тому, что явился Дазай, спасший его от вечных королевских мук. Но сейчас его душу преодолевало сомнительное, незнакомое ему чувство гордости и привязанности. Может быть, так влияло воспитание отца, или Федор в действительности взялся за ум, понимая текущую ситуацию и на что он согласился. Но несмотря на все сомнения, мысли и, может даже, болезни, текущий оборот события уже изменить было нельзя. Осаму тем и отличался от Федора, что весь сиял от радости. Он с самого начала был уверен в своей обаятельности и победе настолько, что это со стороны казалось обычным своенравием. Достоевский был угрюм, и на лице его появлялась улыбка только в те моменты, когда Осаму пытался заговорить с ним. -Мы скоро приедем, так что смени свое настроение на более подобающее, мой дорогой Достоевский. — попевая, говорил Дазай. В ответ Федор лишь рассеянно улыбнулся, посмотря на Осаму. Его самоуверенное лицо со слегка иностранными чертами он любил больше всего, и настолько, что ненавидел его одновременно. Давно Достоевский не мог понять своей симпатии к Дазаю, смирившись с тем, что многие вещи объяснить не может. Свое предательство в сторону отца он позабыл в тот же момент, когда и совершил. За это на сердце легло достаточно тяжелое чувство вины, которое сам Федор лишь только чувствовал, не осознавал. Ему иногда становилось тошно из-за этой привязанности, словно избегая Дазая, как бы это странно ни звучало. Он не хотел тревожить его, постоянно маячить рядом с ним, но, во-первых, ему было жизненно необходимо присутствие и поддержка Осаму, а во-вторых, никуда он деться не мог. Он «жил» с Дазаем, поэтому тесная комнатка была поделена на двоих, не спрашиваю ни у кого разрешения. Как бы тот не старался объяснить свое поведение, всегда как бы не хватало слов для того, чтобы описать свои собственные чувства, поэтому Достоевскому приходилось умалчивать, а сам считал, что так и надо. Он был готов терпеть это все ради Осаму, чтобы он был счастлив, и верил в то, что станет после него счастливым тоже. Коляска остановилась напротив большой, старой церкви, в которой обычно проходила коронация. Осаму неспеша открыл дверь, выглядывая из коляски, открывая себе вид на маленькую группу людей, скорее всего священников и служащих. Начиная от входа, на снегу был раскатан ковер красного цвета, с позолоченными хвостиками по краям. Сразу можно было догадаться, что их ждали. Но кое-что сбило с толку Достоевского, а именно, фраза Дазая: — Вот и начало твоей новой жизни, Федор. — мягко улыбнулся Осаму, посмотрев на Достоевского. Он быстро кивнул извозчику, и коляска тронулась. Дазай вышел из коляски, оставив Федора одного. У Достоевского сердце забилось сильнее, чем когда-либо. Он попытался открыть дверь, но она оказалась заперта. Изнутри никаких замков не было, а это значит только одно: Осаму снаружи запер дверь на замок, когда лошади еще только собирались тронуться с места. Федор расширил глаза: неужели он в действительности был обманут? -Эй, остановите коляску! — кричал Достоевский, бьющих кулаками по окнам, занавешенные шторами, медленно переходя на стены, которые по теории должны выходить на самого извозчика. Но ответа, увы, не последовало. Коляска даже и не собиралась останавливаться. Лошади словно бежали и бежали, собираясь бежать до самой своей смерти. И так, Федор оказался совсем запертым, не способным даже встать в сильно трясущейся коляске из-за неровной дороги. Достоевский не мог поверить, что это все же случилось, и скорее всего-то, что он видел сегодня, посчитав это сном, было правдой. Осаму отравил его отца мышьяком, и он вовсе болел не чахоткой. На него действовала медленная реакция смертельного яда, вызывающая кашель с кровью, похожая на болезнь. И скорее всего, в текущее время, Михаил Достоевский уже мертв. Король умер, а настоящий наследник только сейчас понял, что не стоило доверяться такому человеку, как Дазай. В действительности только сейчас он понял, почему его напрягал тот шрам на брови Осаму. Ведь он является тем человеком, который хотел убить его мать, и сейчас собственноручно получает в руки имение королевской крови, имя и знание. И все это лишь потому, что Федор был невнимателен и все еще не вырос из того десятилетнего возраста, когда хоронил свою собственную мать. Он понимал, что совершил глубокую ошибку. Федор присел на кресло, хватаясь рукой за голову. В ушах снова звенело, а голова болела ужасно, словно сейчас расколется пополам. Но так случилось с лошадями… Коляска врезалась в кирпичную стену, вследствие чего разбилась вдребезги. Достоевский мгновенно узнал место, по которому тосковал 7 лет. То место, что значит для него многое, но столь ненавистное в текущий момент. «Церковный лес»