справедливость и искупление греха

Неделя, наполненная чувством сохранности и спокойствия, прошла намного быстрее, чем все остальные. С появлением «секретного» Дазая, в особняке дни уже не казались такими монотонными, как прежде, и все эти изменения неимоверно радовали самого Достоевского. Воспоминания о каждом диалоге и времяпровождении впечаталась в памяти так, «словно их выжгли углем», как однажды говорил Федор, на что Осаму ответил: «это все же не так сильно, как если бы их выжгли разгоряченными металлическими прутьями»следом посмеявшись. Достоевскому казалось, что он нашел того человека, с которым и вовсе не жалко потратить века так 2, а может и больше. Он точно знал, что Дазай понимает его с полуслова, чему он несомненно благодарен. Чувства разыгрывались, показывая ранее неизвестный спектр эмоций, погружая Достоевского в иллюзию, что они с Осаму знакомы уж точно не несколько дней, может даже с самого рождения. Наследник с трудностью мог назвать себя хладнокровным, когда в четырех стенах рядом с ним находился он: брюнет, с выразительными карими глазами, смотрящими куда-то вдаль, словно гоняясь за целью; острые, худые черты лица, что о скулы можно было и порезаться, хоть и тонкая, бледная кожа, с трудом покрывающая все его тело, не позволяла даже и прочувствовать полностью, насколько жестки его кости. Но даже если он и мог покорить сердца многих девушек, и дай Бог, даже самого Федора, непостижимого, расчетливого, холодного сына самого Короля, одна вещь напрягала его: шрам на брови, который брюнет заметил не сразу. В тот момент, когда существование шрама на лице Осаму было открыто, Федор вспомнил, что при горячке Мария ему рассказывала историю, в которой спаслась от убийства, успев нанести врагу ранение около брови. Лицо разглядеть она не успела, но были приметны глубокие, черно-карие глаза, которые в момент нападка выражали жажду крови и жестокую, большую обиду. Об этом Достоевский никогда не разговаривал с Осаму, так как боялся, что узнает то, что не должен, или как-то обидит кареглазого. Несмотря на то, что времяпровождение с Осаму было слаще, чем никогда, этот факт была как заноза в сердце, которую невозможно достать. -…и за это время ты успел стать мне дороже, чем моя матушка.-сказал Федор, высматривая в окне снегирей, топчущих своими лапами только что выпавший снег. В особняке было вдвое холоднее с наступлением зимы, поэтому даже находясь в помещении приходилось носить теплую одежду. Но это Федор явно не замечал, ходя все в той же бледно-лиловой рубашке с не застёгнутыми пуговицами сверху, а на бедрах еле держались свободные, черные штаны из тонкой ткани, вследствие чего тело мерзло, как бешеное, словно температура достигала -20 градусов Цельсия внутри особняка. Это и вовсе не мешало ежедневной жизни. Сердце уже не замерзало, так как Осаму «держал в объятиях», в которых Достоевский был рад даже больше, чем если бы его мать ответила на все письма, хоть он и знал, что она мертва, но принимать это не хотел. Он до конца верил, что она жива, все еще в церковном лесу, ждет возвращения Достоевского, словно ребенок. *** На часах уже пробило 9 часов утра, что означало время завтрака. Федор разочарованно посмотрел на Осаму, глазами «говоря»: -«я расстроен, что нам удалось поговорить так мало.» -Я знаю, что ты хочешь поговорить еще, но разве тебя не волнует мое раскрытие? — Дазай ухмыльнулся.- Екатерина заподозрит то, что не должна, так что… Осаму подошел со спины к Достоевского, прижимая его к двери, обведя тонкими, холодными пальцами талию брюнета. -…лучше уж тебе поторопиться.-сказав это шепотом, прямо над ухом Достоевского, Дазай открыл дверь и выгнал в коридор Федора, подмигивая и закрывая дверь обратно, оставив наследника с его разрушенными надеждами. Глаза все еще были раздражены из-за столь короткого сна, в котором Осаму вновь не давал спать своими порой глупыми, а порой и философскими разговорами. Впрочем, все это все равно оставалось глупостью. Было слишком заметно, что глаза красные, недосыпанные и не отдохнувшие, да так, что словно на них вылили жидкое мыло, а следом растерли. Федор шатко шел по коридору, разглядывая картины на стенах от «нечего делать». Дверь в гостиную уже близилась, а Достоевскому все сильнее и сильнее хотелось обратно в свою комнату, поскорее увидеть Осаму снова и заговорить с ним, услышав приятный, бархатный голос, вместо грубых, женский и мужских голосов от тех людей, с которых уже тошнит. Брюнет открыл дверь, слабо вглядываясь в ее щель, чтобы увидеть, кто же там сидит и что делается, но вместо этого двери как будто автоматически распахнулись, открывая полноценный вид на Екатерину, держащую руки позади спины, приветствующая Федора с опущенной вниз головой. -Что с тобой, Екатерина? — спросил Достоевский- Ты приболела? -Вовсе нет, идиот, на полу грязь.- девушка посмеялась, нахально смотря в глаза Достоевскому.- твой завтрак уже на столе, тебе придется завтракать одному. Но прежде, посети покои своего отца, он ужасно болен, так что не сможет покидать свою комнату ближайшую неделю. «В ближайшую неделю вы уже будете мертвы» — мысль, которая рассмешила Достоевского. Екатерина лишь из улыбки сменила выражение лица на задумчивость или недопонимание, уже вскоре забыв про эту ситуацию. Федор направлялся в покои отца, с наслаждением боковым зрением наблюдая, как девушка ищет колбочку с ядом, которая находится у него в комнате, рядом с Осаму. Она будет опасаться совсем не того, кого нужно бояться. *** -Здравствуй, отец, я слышал, ты болен еще пуще прежнего.-Сказал Федор, садясь около кровати Михаила.- неужто Богу не молился? -Молился я, да и не только Богу.- Михаил прокашлялся в платок, следом положив его на поднос, который стоял на деревянной тумбе, рядом с кроватью почти королевских размеров.- умру я скоро, да даже быстрее, чем слово скоро, сынок. Я хочу передать тебе трон уже послезавтра, как законному представителю нашей королевской семьи. -И это твое окончательное решение? -У тебя есть возражения, Федор? — Михаил вопросительно посмотрел на Достоевского. -Нет, отец. Ты сейчас словно в бреду, раз спрашиваешь меня о таком. Я просто интересуюсь твоим состоянием, и… сильный ли у тебя кашель? -Как слышишь, болезнь почти полностью поразила мои легкие, мне осталась неделя, и то еле дотягивающаяся до 7 дней. Боюсь я покидать тебя, Федор, не справишься ты без поддержки, поэтому оставляю Екатерину на твой присмотр и поправление ошибок. -Не боишься, что выгоню ее из особняка и королевского звания служанки? -Ты ведь так не сделаешь? Екатерина говорит мне, что у тебя с ней дружеские отношения. Она мне лжет? -Нет, отец, не лжет. -Поди ты, позавтракай, отвлекаю я тебя от дел. Помолись Богу за меня, Достоевский, сын мой. Достоевский не стал отвечать, молча уйдя из покоев, идя к красному углу. Может отец и не присутствовал, но в силу веры и надежды на лучшее, молиться уже стало привычкой, как и все, что связано с религией. -Что тебе сказал? — снова тот же назойливый, женский голос, от которого поскорее хотелось избавиться. -А разве тебя это должно интересовать? — кинув раздраженный взгляд в сторону Екатерины, Федор садился на колени перед множеством икон, читая молитву Господня словно на одном дыхании, заставляя себя забыться от этого мира. Даже Екатерина, позволяющая себе больше, чем должна, уже не выводила из себя. Лес, сам Федор и Бог, что слышит каждую его мысль и зов сердца, открывая дорогу. -Стоит ли мне доверять? — слабым голосом, почти шепотом сказал Достоевский. Брюнет открыл глаза, вставая с колен, смотря прямо перед собой, все еще не замечая абсолютно никакие вопросы и возгласы от служанки. Федор молча сел за стол, смотря на тарелку с едой. -И ты даже не замечаешь меня, хотя я в упор пред тобою.- прокричала Екатерина, уйдя в покои отца, да и явно жаловаться. Достоевский взял тарелку со слабо поджаренным яйцом, политым приторно сладким соусом, посыпанным кунжутом, а рядом был свеженарезанный салат из лука, помидоров и тунца. Прихватив вилку, Федор направился к себе в комнату поспешным шагом. Открыв дверь, Осаму сразу же засыпал Достоевского такими же приторными комплиментами, как соус в еде. -Я принес тебе завтрак, как ты и просил меня.- улыбнулся Федор, садясь на кровать, наблюдая за Дазаем. -Ух-ты, я думал, что ты не принесешь мне ничего поесть, а то я совсем исхудал.- говорил Дазай, которому Федор всю неделю приносил еду по возможности, удивляясь тому, как его еще не раскрыли за делом, что кто-то проживает в комнате у наследника.- соус странный, не находишь? -Я эту еду не ел, все тебе. -Надо же, ты очень мало ешь, я погляжу.- Дазай направился к Достоевскому, ставя тарелку и вилку на стол рядом с кроватью наследника. Забавный факт: Достоевский и Дазай спали в одной кровати, так как Федору было жалко класть «гостя» на пол, считая его «слишком мерзким и холодным для того, чтобы на нем спал Осаму». Дазай отодвинул Федора ближе к стене, снова беря в руки тарелку с едой и вилку, садясь на колени к Достоевскому лицом к нему самому. -Что ты…- не успел брюнет и вздохнуть, как ему в рот суют яичницу, заставляя все прожевывать до конца. -Ну вот, а ты сопротивлялся.- сказал Осаму с явным наслаждением на лице, вытирая соус с губ Федора, следом облизывая пальцы. -Знаешь, с твоих рук намного вкуснее, чем есть самому.- Достоевский будто бы принял игру Дазая, смирившись с его хитростями и флиртом. Это так же стало обычаем в каждом дне, да и без этого Федору было бы намного скучнее, чем обычно. — хочется поцеловать тебя. Не описать тех расширенных глаз, которые в тот момент увидел Достоевский, громко рассмеявшись. -Я пошутил, придурок.- Федор хлопал по ляжке Осаму, а на его лице выступали слезы от смеха, пока Дазай воспринял все слишком серьезно. -А ведь я не оставлю это просто так, Федор.- Осаму бесшумно усмехнулся.- ты еще за это заплатишь. Осаму слез с колен Достоевского, ставя недоеденную яичницу на стол вместе с вилкой. Юноша был одет все в то же черное пальто с белой, как снег рубашкой и темно-синими штанами, да и не переодевался вовсе, что и напрягало Достоевского. -Не хочешь переодеться? Я дам тебе свою одежду.- сказал Федор, открывая комод с аккуратно сложенной одеждой, и казалось, она вся была одного и того же цвета. Заглянув туда, Дазай сказал: -Ты иногда такой разнообразный, что аж тошнит.- Осаму снял рубашку, смотря в глаза Достоевскому. -Это у тебя такой флирт теперь? Не слишком ли? -А что тебя смущает? — сказал Дазай, беря из комода рубашку. -Твое горячее тело, Осаму.- и снова Федор рассмеялся, веселясь еще больше с недовольства Дазая. Падая на кровать, Достоевский вспоминает о письме, которое положил в дырку шкафа, решив его отправить. За миг настроение поменялось на более мрачное и закрытое, сердце все еще терзало куча сомнений и надежд, которые скоро обрушатся в прах, но Дазай действительно помогал даже своим одним присутствием, веселя темную душу самого «рыцаря тревоги». -Ты, я вижу, письмо собрался отправить? — сказал Осаму, до конца переодевшись. В одежде Федора он выглядел более привлекательным, чем в своей, да так, что рубашка почти облегала его слегка подтянутый торс, а штаны были свободны, как никогда, прибавляя к этой бензиновой картине огня. Осаму крутил что то в руках, что Достоевский не сразу разглядел. Это было письмо, которое он давно прятал в маленькую книгу, находившаяся в шкафу, в той самой дырке. -Да не может быть, чтобы ты его достал…- Достоевский грустно улыбнулся.- впрочем, я доверяю тебе. -И почему же? -Сам не знаю. Мне иногда кажется, что мы родные друг другу братья со слегка… странными отношениями, если ты понимаешь меня. -Кажись, не понимаю. -Да ты шутишь. Я же знаю, что понимаешь Следом оба парня рассмеялись. Достоевский сел за стол, выхватывая письмо с рук Осаму, начиная его перечитывать. -Знаешь, мне порой кажется, что моя мать жива, и просто спланировала это выступление со своей собственной смертью. -Но ты ведь знаешь, что она мертва? — сказал Осаму, подходя к Достоевскому ближе со спины, слегка приобнимая. -Да, я и сам хоронил ее. Видел бледно-худое лицо, выражающее ужас и страх. -И у тебя все равно есть надежда? -Именно, Осаму, и твои слова о том, что я знаю о ее смерти, меня совсем не поддерживают. -Ну уж извини меня, моя неженка.-Осаму засмеялся, садясь на кровать, напротив Достоевского.-И вот, мы поменялись местами. Помнишь наш первый день знакомства? Ты казался мне таким забавным, словно ребенок. -А сейчас? — спросил Федор. -А сейчас мне хочется выдолбить из тебя все твои тревоги, чтобы ты обратил внимание только на меня и на то, какие прекрасные у тебя могут быть стоны. Достоевский нахмурился, покраснев и отмахиваясь от Дазая руками, свернул письмо 4 раза и положил в конверт. Следующие пару минут комната погрузилась в полную тишину, где Федор раздумывал о том, отправлять ли письмо или нет. Осаму всматривался в задумчивое лицо Достоевского, словно пытался выловить суть его тревоги и проблемы. -Ох, да и накрученный ум же у тебя.- сказал Дазай, ходя вперед и назад по комнате, слегка пристукивая обувью с маленьким каблуком.- не пришел бы я сюда, ты бы уже умер от мыслей своих. Лучше не отправлять письмо, так как в будущем ты явно разочаруешься еще сильнее, чем сейчас. -Почему я должен тебя слушать? — спросил Федор, сразу беря свои слова назад. «Потому что я тот, кто затуманил твой разум и подчинил себе». *** Письмо так и осталось лежать на столе «под присмотром Осаму», пока Достоевский шел к Екатерине. На часах было 12 часов дня, а это всегда значило, что служанка в это время Федора учила манерам, или же «как правильно себя вести на троне.» Федор зашел в маленькую комнату, где ему открылся вид на стол с рядом стоящим стулом, на который облокачивалась Екатерина. Рядом стоял стакан с водой, не особо примечательный, но главная деталь всего урока. -Добрый день, Федор.- сказала девушка, «подарив» Достоевскому холодный, безразличный взгляд. Казалось, в ее душе все еще лежит ненависть за мать Федора Достоевского. Известие о ее смерти на нее никак не повлияли. Словно она насылала проклятие, действующее и на живого, так и на мертвого человека. Достоевский много раз задавался вопросом «при чем здесь я?»ответа на него так и не получал, давным-давно смирившись.- садись быстрее, а я схожу за бумагой. Екатерина вышла из комнаты, оставляя Федора одного, а может и не совсем одного. Сзади послышались шаги, еле слышные и аккуратные, напоминающие мышь, которая хочет украсть сыр, оставаясь незамеченной. Достоевский повернулся, но там никого не увидел. Следом около стола послышалось словно в стакан с водой что-то упало, вызывая характерный и громкий звук бульканья. Но повернув обратно голову, брюнет снова никого не увидел. Все это было одной сплошной загадкой, но у Федора был в голове очень назойливый ответ: -Осаму…- шепотом сказал Достоевский, прищуривая глаза. -Кто это? — спросил женский голос, входящий в комнату. Это была Екатерина. -Тебе ли интересно.- брюнет цокнул.- старый знакомый, который присылал то письмо, ты вручила мне его когда-то. -Не важно. Сегодня мы с тобой пройдемся по теме того, как отец твой правил на протяжении всего этого времени, чтобы ты не совершил ошибок. Твой отец считался и до сих пор считается лучшим правителем за последнее время. Ты должен брать с него пример, и он сам захотел так, чтобы бы пошел по его стопам.-Екатерина увлеченно рассказывала о достижениях Михаила и почему его считали иконным правителем всея Руси в текущие времена. Достоевский все вздыхал, пропуская все разговоры мимо ушей. «Жду не дождусь, когда ты взойдешь на трон, Дазай» — брюнету хотелось поскорее избавиться от своей ноши и ежедневной рутины, чтобы наконец задышать свободно полными легкими. Екатерина прервалась на то, чтобы попить воды, но взяла вовсе не тот стакан, что стоял на столе рядом с Федором. Она взяла стакан с водой, который стоял на шкафу, на самом верху в правом углу со стороны Достоевского. Волнение охватило душу брюнета, наблюдая, как девушка выпивает по маленькому глотку воду из стакана. -Чего ты смотришь? Тоже пить хочешь? — спросила Екатерина с насмешкой, указывая пальцем на стакан рядом с Федором.- стоит, ждет тебя. Можешь пить. Руки тряслись, а в горле как раз наступила сухость. Если Федор не выпьет хотя бы один глоток, то Екатерина мгновенно обвинит его в краже яда, несмотря на все угрозы для нее самой. Федор боязливо поднял стакан, проливая несколько капель на деревянный стол. Дыхание было сбито, пока на лбу выступал пот. Девушка самодовольно смотрела на реакцию парня, уже собираясь выходить из комнаты, докладывать обо всем королю. Но собравшись с мыслями, Достоевский выпил половину стакана, быстро ставя его на стол. Громко проглотив воду, Федор рассмеялся, но тут же успокоился, переводя свой взгляд на Екатерину, которая уже лежала на полу с мертво-бледным лицом. Достоевский «выпрыгнул» из стула, отходя назад. -В этом и заключался план убийства Екатерины, теперь ты понял меня? — из двери показался Осаму, весь довольный, вкушая вкус победы во рту. -Ты изрядно напугал меня своей выходкой.- сказал Федор, быстро беря стакан в руки, и вылил всю оставшуюся жидкость на Осаму. Юноша увернулся, и вся жидкость в итоге попала на стену. -Хорошо постарался, Федор, я доволен тобой.- Дазай засмеялся прямо в лицо Достоевскому, пока у того все еще были округленные глаза. Руки вспотели, а капли неприятно стекали по ладоням, заставляя Достоевского вытирать кисти об рубашку. Сделав глубокий вдох, Федор подошел к Осаму, поцеловав того в губы, так сладко и протяжно, что Осаму вроде был и не против. Сердце успокаивалось, приводя свой пульс в порядок, медленно отпуская Дазай из мертвой хватки рук. -И что это было? — спросил Дазай, вытирая губы рукой. Достоевский хоть и счел это за то, что ему не понравилось, но останавливаться наследник не хотел. -Она ведь не рассказывала моему отцу, что у нее пропала колбочка с ядом, ведь так? Если бы рассказала, отец бы ее заподозрил в том, что она хочет отравить его и выгнал бы, а возможно и казнил.- на лице Достоевского появлялась ухмылка. -Правильно думаешь, Федор. — Осаму усмехнулся. -Тогда и вопросов ко мне не возникнет. Скажу, что Екатерину отравили ядом кто-то из наших поваров, и отец с легкостью мне поверит. А тогда и в особняке останемся только втроем: я, ты и мой отец. -Тогда сначала нужно убрать тело, или я что-то не понял? -Вовсе нет. Я просто расскажу о случае отцу, а мы следом заметем следы, выдающие ненужную информацию. -Ты стал смышленее, Достоевский, это явно мне нравится. — Осаму улыбнулся, уходя в уборную, чтобы очистить отпечатки пальцев с колбы с ядом. Оставалось лишь поставить отпечаток пальца какого-нибудь повара из кухни, да и настроить всех на то, что повара виноваты, вовсе не Достоевский. Построить историю так, что Федор вовсе этого не ожидал, хотя практически это было так, Екатерина выпила стакан с предполагаемым ядом, которые принесла из кухни, где находились повара. -И это вовсе не сложно. Я беру дело с отпечатками и историю на себя, Дазай, а ты просто сделай так, чтобы тебя не заметили. *** За окном уже был закат, когда все было подготовлено для сдачи дела страже. Колба с ядом поместилась на кухне, где один и поваров внимательно рассматривал что это. Оставляя нужные отпечатки на жидкости. Ненужные улики были убраны, а история была построена и даже выписана на бумагу: «Я сидел на стуле, выслушивая лекцию от моей служанки. Она отошла на кухню, отдав мне стакан с водой, который ранее был у нее в руках. Спустя пару минут она пришла обратно и сделала глоток из стакана. Следом оперлась на стену и упала, а на лице был смертельный ужас. Я испугался, выронил стакан из рук и подбежал к ней. Пульса у нее не было, она была мертва. Я побежал рассказывать отцу о том, что случилось, и он позвал вас.» В действительности Федор рассказал историю отцу, но не сразу. Достоевский выставлял себя жертвой и сочинял историю таинственного убийства Екатерины уже ближе к сумеркам, когда все было подготовлено, кроме улик. Все, казалось, идеальный и без единых помарок, так что с приходом стражи Осаму ушел в комнату Федора, а сам Федор побежал к дверям, сделав себе растрепанный вид, придающий к ситуации правдоподобности. К прибытию стражи Михаил приказал остановить всю активность в замке, сам выйдя из своей комнаты. Достоевский сказал своему отцу ожидать их в гостиной, что он и сделал. -Добрый вечер, проходите, я вас прошу. — сказал Федор наигранно напуганным голосом, делая бедные глаза, повидавшие ужас и страх. -Где это все произошло? — сказал один из офицеров, выходящий вперед. Достоевский повел группу из следователей в ту комнату, где умерла Екатерина, следом наследника попросили уйти и позвать короля. Федор вышел с комнаты с улыбкой, подмигивая Осаму, немного выглядывавшего из комнаты, давая понять, что все идет по плану. Достоевский позвал отца подойти к офицерам, наблюдая за его больной походкой. Михаил слабо, но заметно пошатывался из стороны в сторону. -Тебе помочь, отец? — Достоевский протянул ему руку, глубоко вздыхая для вида. Прикоснувшись к руке Михаила, Федор понял, что у него температура, и это давало шанс лишнюю информацию о деле превратить в бред, который он нес во время горячки. Федор и сам не замечал, как стал безразличен к своему отцу, обращая все свое внимание на Дазая, которому следовал как верный пес на коротком поводке. Любые похвалы и замечания Осаму стали для Достоевского тем еще наслаждением, из-за чего брюнета Достоевский жаловал и хотел, во всех смыслах. -Боюсь передавать я тебе трон, Федор, во всяком случае, о каком-либо старейшинстве или о правах первородства в дошедших до нас известиях нет и речи…перед молодым государством остаются только две возможности: восстановление единства и целости владений путём борьбы и уничтожения родичей или распад, дробление на ряд независимых друг от друга волостей-княжений, а ты у нас вовсе не готов к возрождению или распаду, то есть, к правлению.- сказал Михаил по пути в комнату. Федор на это ничего не ответил, лишь тяжело вздыхал и вел отца к месту преступления. Приведя его, следователи попросили выйти Достоевского и пока что провести время в своих собственных покоях, чему Федор послушался. Он направился в свои покои, резко открывая дверь, но уже осторожно закрывая. -Как все проходит? По пла…- Осаму прервали --По плану, Дазай. — Достоевский словно накинулся на парня, жадно того целуя. Рубашка и вовсе полетела вниз, на пол, пока Осаму сопротивлялся. -Сейчас не время для твоих игр, Достоевский.- Осаму был раздражен, но Федор замечал, что со временем тот смирялся. Он знал, что кричать бесполезно, ведь офицеры все еще в особняке. Один лишний звук-ты за решеткой, так что приходилось играть.- значит ты теперь в ответ решил потрепать мне нервы. Я под кроватью где-то видел у тебя веревки… Осаму перевернул Достоевского, рывком кладя того на кровать. Рука сползла с ключиц до талии, провожая это шипящим звуком, означая «ты слишком горяч». Под кроватью и правда была веревка, которую Дазай скорее всего впервые заметил, когда находился под кроватью при первом знакомстве. Хотя это уже не важно. Дазай достал ее, быстро связывая руки и ноги Достоевского вместе, не давая и шанса ими подвигать. -Ты делаешь меня пассивом? Как грубо.- Федор засмеялся, через руки смотря на раздраженное лицо. Сейчас Осаму являлся именно тем, что согреет его в такую холодную зиму. -Ты заткнешься или нет? — сквозь зубы сказал Осаму, хватая рубашку с пола и засовывая ее в рот Федора, чтобы тот не разговаривал. Дазай повернул Достоевского так, чтобы наследник стоял уже раком.- какая сладкая картина… Что-то промычав в ответ, Федор повилял тазом, словно собака. Штаны мигом были порваны и сняты, до голеней. Дыхание снова сбивалось. От прикосновений горячей руки Осаму к холодной спине Достоевского разум и вовсе отключался, давая место похоти. Дазай размял пальцы до хруста, приставая сзади Достоевского на колени, снимая нижнее белье. По комнате раздался громкий шлепок, оставаясь на заднице красной отметиной. -А сейчас помолись Богу, чтобы нас не услышали или подумали бы, что это крысы бегают. — Дазай поспешно снял оставшуюся одежду, прижимаясь к Федору.- Вот, что ты со мной делаешь, и это вовсе не ножом я в тебя тыкаю.- Комната наполнилась еле слышным смехом Дазая и мычанием Федора. -Знаешь, я помню, что у меня с собой был экстракт алоэ.- и снова эта вещь была под кроватью, словно там уже на протяжении многих лет был дом Осаму. Выжав смесь на два пальца, Осаму сначала облизнул ложбинку, начиная со спины и заканчивая бедрами, а следом вошел двумя пальцами, выбивая от Федора первый, заглушенный из-за рубашки стон. -Нравится, пес? — Осаму все ухмылялся, целуя спину Федора, наслаждаясь его дрожанием из-за возбуждения.- да ты уже тверд, как никогда.- примечал Дазай, до ужаса смущая Достоевского. Пальцы двигались очень резко и быстро, растягивая столь узкое место, пока вторая рука уже массировала член Федора, без всякого смущения заставляя его сходить с ума.- и как же я люблю теперь такой ракурс. Прошло уже две минуты. Осаму вытащил пальцы и убрал руку с полового органа Достоевского, следом резко входя, доставляя Федору смешанные чувства. Острая боль проходилась по всему телу, вызывая мурашки и одновременно еще сильнее возбуждало, не желая останавливаться. Хотелось освободить руки и хотя бы доминировать над частью процесса, но когда Дазай повернул Достоевского на бок, жестоко и безжалостно ускоряя темп, казалось, до невозможности, то и речи о доминантности и не заходило даже в мыслях. Федор сжимал пальцы до покраснения, впиваясь ногтями в белоснежную кожу, все сильнее и сильнее подавляя стоны. Единственная фраза, которую понял во время процесса Осаму, это фраза «я люблю тебя», прозвучавшая примерно так: --Ммх…мм…м. -Ты мне тоже симпатичен, Федор. — сказал Дазай, понимая, что тот уже на пике. Дышать уже было невозможно. Казалось, что в комнате становилось все меньше и меньше кислорода. Осаму наклонился над Достоевским, ставя одну руку около его головы, а второй рукой придушивая, смотря брюнету прямо в глаза. Кровать скрипела бешено, аж настолько, что казалось пришедшие офицеры глухие, как и отец Достоевского, но и это было к лучшему. Последний толчок был, кажется, самым сильным, почти пробивая мягкие стенки. Осаму достиг оргазма, сильнее сжимая руку на шее Достоевского, пока тот молит через мычание о том, чтобы и ему тоже позволили кончить. -Я слегка побалуюсь с тобой.- сказал Осаму через отдышку, беря зажжённую на столе свечу. Дазай вылил воск на разгоряченное тело Достоевского, смотря на его расширявшиеся глаза. Федор изворачивался под Осаму словно змея, жмурясь, с трудом привыкая к боли. Рука Дазай легла на член Федора слабо массируя, все сильнее приближая Достоевского к разряду. -Ты хороший мальчик, Федор- Осаму поцеловал Федора в живот, пока тот, кончая, словно вознесся на небо, получая взрыв чувств и эмоций, сильно выгибая спину. Безжизненно падая на кровать, Достоевский почти отключается, пока Дазай не будит его со словами: -Тебя следователь зовет. На коже оставались красные следы от рук Осаму и веревок, пока по бедрам стекала его сперма. Наспех надев рубашку, прилипшая к мокрому из-за пота телу и нижнее белье со штанами, Федор смирился с тем, что ближайшие два часа будет чувствовать себя максимально некомфортно, но был доволен тем, что он принадлежал кому-то, кто так сильно понимает и принимает его. «Я люблю тебя, чертов Дазай Осаму».