Жестокая реальность

Белые стены. Вот первое, что я вижу, когда открываю глаза. Безграничная пустота. Ни окон, ни дверей. Ни потолка, ни пола — лишь бесконечная белизна, холодная и безжизненная. Всё вокруг выглядит так, словно мир просто… стёрли. Как будто кто-то взял ластик и вычистил реальность, оставив меня одну наедине с этой странной тишиной. — Мантикора тебя дери… — пробормотала я, качая головой и прикрывая глаза рукой. — Да чтоб вас… Ну сколько можно? — Не ругайся, — раздался тихий голос позади. Я даже не обернулась. Зачем? И так знаю, кто там. Каждый раз — один и тот же сценарий. Те же лица, те же слова. Они приходят ко мне в сны, как фантомы прошлого, оставляя после себя только советы. Но разговаривать с ними мне уже нечего. Видеть их — тем более. Каждый раз это как свежая рана, которую снова и снова срывают. Могла бы послать их подальше — с проклятием, с сарказмом, с болью, которую они сами мне оставили. Но… какой в этом смысл? Они ведь уже мертвы. И все наши разговоры — это лишь отголоски памяти. Иллюзии. Призраки, заключённые в клетку моего подсознания. Мы можем говорить только здесь — во сне, в этом белом, мёртвом пространстве. В жизни они давно исчезли. Я глубоко вздохнула, всё ещё стоя спиной к ней. Я не могла заставить себя повернуться. Не могла — и не хотела. Я не хочу видеть её лицо. Не хочу слышать очередную ложь, утешения, фразы, наполненные пустыми извинениями. Всё это давно перестало значить хоть что-то. Они управляли мной. Все до одного. Словно я была марионеткой в театре теней, и каждый тянул за свою ниточку. Я жила, думая, что делаю выбор. Что принимаю решения. Что чувствую, думаю, борюсь. Но нет. Всё — заранее продуманный сценарий. Мои знания, мои воспоминания, даже мои друзья — всё это оказалось частью большой, запутанной, чудовищной игры. А я была в ней лишь фигурой. Пешкой, которая до сих пор не знает, когда была собой… а когда — чьей-то игрушкой. И самое страшное — я больше не уверена, где проходит грань. Не могу точно сказать, какие поступки были моими, а какие — внушёнными. Где кончаюсь я — и где начинаются они. Тишина. Та самая, мёртвая, звенящая. От неё закладывает уши. И вдруг — шаги. Лёгкие, почти невесомые, как шелест листьев на ветру. Они звучат так знакомо, как будто я слышала их тысячу раз. Как будто они идут за мной всю мою жизнь. Я не двигаюсь. Не дышу. Я знаю, кто это. Сомра. Я доверяла ей. Открылась. А она… она тоже тянула за ниточки. Сколько раз я думала, что говорю от себя? Что чувствую? Что борюсь? А это была она. Она вела меня за руку — в пропасть. Интересно, кто ещё участвовал в этом спектакле? Может быть… даже мама? От этой мысли внутри всё обрывается. Я вспоминаю её голос, её улыбку, ту самую первую и единственную встречу. Она пришла ко мне во сне — нежно, мягко, как будто знала, как сильно я скучала. Подбодрила, сказала, что любит. Дала напутствие. И… ушла. Без объяснений. Без попытки оправдаться. Ни слова о том, почему её не было. Почему я выросла одна. Почему, чёрт побери, она допустила, чтобы мной управляли. Как она могла? Разве так поступают матери?Разве она не должна была защищать меня, быть рядом, бороться за меня? Но её не было. Я росла одна. Без неё. Без понимания. Без тепла.И когда, наконец, узнала о её существовании — было уже поздно. Всё, что мне осталось, — несколько фрагментов воспоминаний, чьих-то чужих, не моих. А Гарри? У него не было даже этого. Он мечтал о ней. Столько раз я ловила на его лице тоску, завуалированную надежду, когда он слышал слово «мама». Он ждал. Надеялся. Хотел поговорить с ней. Просто увидеть, услышать, почувствовать хоть что-то настоящее. Но ему не досталось даже этого.Ни шанса. Ни взгляда. Ни слова. Наверное, он хотел её даже больше, чем я.Ему не хватало матери до звона в костях, до пустоты в груди. Он не раз говорил: "Я бы отдал всё, чтобы просто услышать, как она зовёт меня по имени." Я сделала шаг вперёд.Едва заметный. Дрожащий. Тяжёлый. Как будто по осколкам. Как будто каждый сантиметр давался с боем. Шаг, полный злости, боли, недоверия. Шаг, которого мне хватило только на одно — не упасть. Но всё равно — шаг вперёд. — Зачем я здесь? — тихо, почти шепотом спросила я, всё ещё не поворачивая головы.Мой голос отразился от белых, безликих стен, будто не я говорила, а кто-то другой — усталый и сломленный. — Что теперь? Ниточки порвались? Марионетка больше не в зоне управления? Я стала бесполезной? За спиной повисла тишина, которую пронзил мягкий, почти материнский голос:— Мы… мы хотели как лучше. Сомра. Её голос звучал нежно, осторожно. Как будто она боялась сломать меня окончательно. Как будто ещё не поняла, что уже слишком поздно. — Как лучше… — горько повторила я. Мои губы дрогнули, но не в улыбке.Скорее в тени усмешки — жестокой, усталой, отравленной разочарованием. — Вы всегда хотите как лучше. Только вот "лучше" для кого? Для меня? — я резко обернулась, наконец встречаясь с её взглядом. — Или для вас? Чтобы было удобно. Управляемо. Безопасно. Чтобы я думала, как вы хотите. Чувствовала, как вам нужно. Делала, как написано в вашем проклятом плане. Сомра опустила глаза. Молча.Она не пыталась оправдаться. И это злило ещё больше. — Я жила не свою жизнь. А они... они забрали всё. Каждый мой шаг. Каждый выбор. Каждую мысль. Моё дыхание сбилось, а голос сорвался на шёпот: — Вы называете это "как лучше"? Пауза. — А если бы ты была на моём месте, Сомра... Тебе бы понравилось? Она молчала. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд затуманен — будто ищет правильные слова, чтобы не обжечь. Но слов не находилось. Пока Сомра размышляла, я медленно огляделась. И тут… замерла. Мы были не одни. Совсем не одни. Обычно в этих снах, в этом странном пространстве с белыми стенами и пустотой, появлялись только мы двое.Но сейчас — всё было иначе. Сомра стояла в привычной позе, как всегда — чуть впереди, словно заслоняя собой часть истины. А вот за её спиной... Там стояли десятки людей. Мужчины, женщины, юные лица и старые — с морщинами и седыми волосами. Молчаливые, как тени. Призрачные, как отблески прошлого. Они просто смотрели. На меня. На нас. Их было так много, что я даже не пыталась считать. — Я так понимаю, за твоей спиной стоят остальные кукловоды, — тихо, ровно сказала я. Это не был вопрос. Это был приговор. Я не чувствовала страха. Только глухую усталость.Они управляли мной. Сколько я себя помню — мной всегда кто-то руководил. Мне говорили, что носить. Что читать. Что есть. Как держать осанку. С кем общаться. О чём мечтать. Какую личность на себя примерить. Я жила, как манекен, которым двигают по чужому сценарию. А когда встретила брата, когда узнала, что мир магии не просто фантазия — я, наконец, почувствовала себя живой. Не пустой оболочкой, не глиняной фигурой — а кем-то настоящим. Я думала, что Слизеринцы стали другими из-за меня.Что Драко Малфой изменился, потому что увидел во мне нечто иное.Что наша дружба, поддержка — всё это было по-настоящему. Но нет.Они все — Драко, Пенси, Дафна, Блейз, и Тео… Они были под чарами. Под заклинаниями, направленными от предков. Их чувства ко мне не были настоящими. Их дружба — не их выбор. А результат магии. Решения других. — Вы знаете, как я жила до магического мира? — голос мой стал едва слышным, почти шёпотом, но от этого ещё более пронзительным. Слова прорезали воздух, как нож. Сомра вздрогнула.Будто ток прошёл по позвоночнику. Она выпрямилась, мгновенно вернув свою привычную гордую осанку. Больше не тень. Не женщина, виноватая перед ребёнком. А снова — леди Демфро.Истинная аристократка. Холодная. Собранная. Статная. — Мы не могли наблюдать за тобой до того, как вы с братом воссоединились, — ответила она, сухо, по-деловому, как будто это объясняет всё. — Почему? — в глазах у меня полыхнуло. — Почему наша встреча с Гарри дала вам такую возможность? Что мы сломали тогда? Какой барьер исчез? Сомра отвела взгляд. Это движение казалось таким незначительным, почти незаметным — но в нём было больше правды, чем в её словах. — Раз вы не знали, как я жила... — голос мой дрогнул, но я выпрямилась. — А Гарри? Вы за ним наблюдали? — Мы наблюдали за ним, да. — Голос Сомры был тих, как шелест листвы, сдержанный и осторожный. — Но вмешиваться в его жизнь мы не могли. — А в мою смогли? — я сжала кулаки. — Почему вам позволено было вмешиваться в мою судьбу, если за ним вы просто смотрели издалека? Сомра закусила губу, на мгновение отвела глаза в сторону, словно собираясь с духом. — Тебя от нас прятали руны, — наконец, заговорила она. — Ты была совсем ребёнком, когда стала Верховной. Даже для нас это было неожиданно. Магия внутри тебя... это нечто гораздо большее, чем у обычных волшебников. Она и есть ты. А ты — она. И когда эта сила пробудилась, она испугалась. — Испугалась? — переспросила я с ноткой сарказма. — Магия испугалась сама себя? — Нет, — мягко возразила Сомра. — Магия испугалась за тебя. Представь: ты — маленький ребёнок. И вдруг в тебе просыпается древняя, колоссальная мощь. Значит, что-то пошло не так. Что-то настолько сильное потрясло тебя, что магия решила: тебя нужно спрятать. Спрятать от мира, от влияний, от глаз. От нас. Я молчала. Сердце билось быстро, слишком быстро. — Твоя магия, — продолжила она, — обернула тебя коконом. Она подавила себя. Сделала тебя незаметной. Ты перестала колдовать. Никто не видел в тебе угрозы или потенциала. Даже мы. Всё, что ты делала — всё, что с тобой происходило — оставалось в тени. До того самого момента, пока ты не встретилась с братом. Я подняла голову. — Гарри? Сомра кивнула. — Вы с братом — близнецы. Истинные наследники рода Демфро. А близнецы, рождённые в магии, особенно в вашей древней крови, связаны глубже, чем кто-либо может представить. Но вас разлучили. Вас лишили силы, разделив. Ты — сдерживала её, а Гарри... Он просто казался обычным. Его магия была урезана. Он рос как обычный мальчик-волшебник, не сильнее, не слабее других. Но стоило вам встретиться, стать рядом... Она сделала шаг ко мне, её голос стал громче, насыщеннее, как будто в нём отразились века знаний: — Ваша магия узнала друг друга. Родственные души. Одно целое. Как только вы оказались рядом, ваша сила начала восстанавливаться. Она сплелась, отозвалась, начала расти. С этого момента вы стали по-настоящему собой. Именно тогда ты начала просыпаться. Я молчала. Гнев, боль, замешательство — всё боролось во мне. Но глубоко внутри росло ещё одно чувство. Что-то неуловимое. Не покой. Не прощение. Но... понимание? — Мы не хотели лишать тебя свободы, — продолжила Сомра тише. — Мы хотели защитить. Но, как часто бывает… выбрали не тот путь. Я прикрыла глаза.Рядом с Гарри — я впервые почувствовала себя не одинокой. Возможно, впервые в жизни я действительно начала жить. — Тогда зачем вы вернулись? Зачем пришли сейчас? После того, как всё сломали? Сомра опустила голову, и её голос стал почти беззвучным: — Потому что пришло время всё исправить. Или, по крайней мере… попробовать. — Мы смогли повлиять на тебя только потому, что ты не была связана с Гнездом, — заговорил Каллисто, голос его был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — У тебя не было защиты родового острова, как и у твоего брата. Но руны… руны позволили нам помочь тебе. — Помочь?! — взревела я, и тут же передо мной взметнулась стена огня, отделив меня от предков. Я резко вдохнула, подавляя бурю внутри, и пламя исчезло, как будто не было вовсе. — Разве… разве это не сон? — Я говорила, что это место далеко от сна, — мягко, но с упрёком произнесла Сомра. — Конечно. Всё как всегда, — фыркнула я. — Куча тайн, недомолвок и лжи. — Мы тебе никогда не лгали, — спокойно ответила Сомра. Я ощутила, как внутри снова поднимается ярость, и ого засветился в моей ладони. — Не здесь. Не в этом месте, — добавила она, посмотрев мне прямо в глаза. Из тени вышла женщина. В её глазах светилась боль и любовь, что рвались наружу. — Ты даже не представляешь, как часто мы хотели помочь твоему брату, — тихо сказала она, подходя ближе. — Я — Камилла. Твоя бабушка. Я осталась стоять, не сделав ни шага. Женщина приблизилась осторожно, будто боялась спугнуть воспоминание. — Мы так за него переживали… Мы видели каждое его приключение, каждую боль, каждую надежду. Мы хотели вмешаться. Хотели помочь. Но не могли. Мы так боялись, что он погибнет, не встретив тебя. Я всмотрелась в неё, в её лицо — и в нём отразилось что-то знакомое, тёплое, что-то, что отзывалось глубоко внутри. — Лорд Блэкмор рассказывал о вас, — произнесла я, обращаясь к ней. — Он отзывался о вас с уважением. Он говорил, как вы погибли… но он не знал, что случилось потом. Все были уверены, что вы умерли во время родов, как и моя мама. А ваш муж, охваченный горем, покончил с собой. Я сделала паузу, с трудом сглатывая ком в горле. Слова давались тяжело, будто каждый слог выцарапывался изнутри. — Так что же произошло на самом деле? — спросила я, с трудом сдерживая дрожь. Камилла нахмурилась, как будто не хотела отвечать — или боялась, что правда окажется слишком тяжёлой. Но прежде чем она успела открыть рот, за её спиной раздался чей-то мягкий шёпот, и она резко повернула голову, прислушиваясь. — У нас мало времени, — вмешалась Сомра пока бабушка на кого-то отвлеклась, её голос стал строже, твёрже. — А история слишком долгая, чтобы рассказать её сейчас. Главное — ты должна научиться контролировать руны. Пока они не начали контролировать тебя. Иначе... Она не закончила, но я уже знала, к чему она клонит. — Спасибо, капитан очевидность, — фыркнула я, вновь глядя вперёд, в белую пустоту. — Без вас знаю. Библиотека мне в помощь. В отличие от вас, я — жива. И не просто так жива, а являюсь нынешней главой рода. В моём распоряжении весь особняк, все книги, летописи и дневники, которые ваши поколения с такой любовью хранили и переплетали. Думаете, я не справлюсь? Сомра промолчала. А за её спиной молчали десятки, возможно, сотни лиц. Тени прошлого, те самые кукловоды, наблюдатели, учителя и манипуляторы. Все они теперь — лишь остатки в моей памяти, голоса в снах. И ни один из них не имел права говорить, что знает, каково мне было. — Руны — это не просто дар, — наконец тихо сказала Сомра. — Это язык древних сил. Они живут, дышат, чувствуют. Они не просто символы. Они... тебя слушают. Я сжала кулаки. — Пусть слушают. Но теперь, — я медленно развернулась к ней лицом, впервые за всё это время, — теперь они будут слышать только мой голос. На секунду между нами повисло напряжённое молчание. И вдруг — лёгкая тень одобрения скользнула по лицу Сомры. Она кивнула, почти незаметно, и сдержанно произнесла: — Тогда проснись. Белый мир начал мерцать. Пространство вокруг дрогнуло, и трещины света стали расползаться по полу. Голоса исчезали, образы рассыпались, как пыль, уносимая ветром. — Мы ещё увидимся, — донёсся шёпот откуда-то издалека. — Когда ты будешь готова узнать всё. Я открыла глаза. И сразу же почувствовала запах книг, тёплого дерева и немного пыли. Я лежала на полу библиотеки в особняке Демфро, укрытая пледом. Гарри спал, уронив голову на сложенные руки за столом. Я выпрямилась, чувствуя, как сердце всё ещё гулко стучит в груди, отдаваясь в висках и ладонях. Сон всё ещё цеплялся за сознание, словно паутина, но реальность уже неумолимо врывалась внутрь. Я лежала, уткнувшись лицом в книги о Пентархии. Страницы пахли пылью и древней магией, будто сами слова на них хранили отголоски тех времён, когда руны ещё резали на камне, а не записывали чернилами. Рядом, за столом, Гарри заснул прямо над учебником по немецкому языку. Его волосы растрепались, рука безвольно свисала с края, а на лице застыла морщинка сосредоточенности — он явно заснул прямо посреди попытки выучить очередное правило. Я слабо улыбнулась. Он старается. Несмотря ни на что, несмотря на усталость, на десятки других задач, он всё равно учит немецкий. Потому что знает, как это важно. У нас и так есть все шансы получить гражданство Германии: род Демфро древний, влиятельный, а Генрих Блэкмор провёл безупречную предварительную работу. Но знание языка — это уже не формальность. Это жест уважения, это знак серьёзности намерений, это способ доказать, что мы не просто бежим от прошлого, а осознанно выбираем будущее. Я давно говорю по-немецки. Гарри — нет. Конечно, за пару дней невозможно выучить язык до уровня свободной речи, даже с магической поддержкой. Мы планируем использовать заклинание, позволяющее ему понимать речь — аналог магловского «переводчика в ухе». Но говорить он всё ещё не сможет. Я перебрала десятки старых заклинаний, поискала в архивах, просматривала даже запрещённые книги... пока — безуспешно. И всё же я не сдаюсь. Я найду способ. Я должна. Встреча в Министерстве Магии Германии уже через два дня. Всё должно пройти идеально. Мы с Гарри должны произвести впечатление. Убедить. Заявить о себе не как о беглецах, а как о законных представителях великого рода, как о людях, способных вернуть себе своё имя, свою власть — и своё будущее. Вместе с Генрихом Блэкмором мы тщательно проработали план. Он оказался не просто хорошим адвокатом — он стратег. Видит наперёд, думает не только как юрист, но и как политик. Каждый наш шаг в министерстве уже расписан до мелочей: от одежды и манер до слов, которые мы произнесём и взглядов, которыми их сопроводим. Здесь всё имеет значение. Я посмотрела на Гарри и, не сдержавшись, подошла, поправила одеяло на его плечах. Он даже не шелохнулся. — Ты справишься, — тихо прошептала я, больше себе, чем ему. А потом, глубоко вздохнув, я снова села за книги. Осталось всего два дня. И я намерена использовать каждую минуту. 2 июля 1995 года Германия, Берлин. Министерство Магии. Кабинет Министра. Мы сразу прошли через огромные мраморные коридоры, миновав несколько охранников и сдержанных стражей, пока не оказались перед дверями кабинета Министра. Генрих Блэкмор, наш адвокат и союзник, шёл рядом с нами, уверенный и спокойный. Его тёмный костюм сидел идеально, подчёркивая его статус в обществе. Он был человеком, от которого зависели многие важные решения, и его имя было знаком в самых высоких магических кругах Германии. Генрих был не просто юристом, но и политическим игроком, и его влияние здесь не могло не сказаться на нашем деле. Гарри рядом с ним выпрямился, как по команде. Я почувствовала, как он сдержанно выдохнул. Его пальцы слегка дрожали, но это было заметно только мне. — Готов? — спросила я, почти не глядя на него. — Как никогда, — ответил он. Его голос был тих, но твёрд. Мы оба знали, что эта встреча решит всё. Наши наряды были подобраны с исключительным вниманием. Гарри был одет в тёмно-фиолетовый, почти чёрный костюм, украшенный серебряной вышивкой в виде ирисов символа рода Демфро, едва различимых для неподготовленного глаза, но говорящих о многом для тех, кто знал. Белая рубашка, строгий галстук, манжеты с фамильными запонками с гербом рода — химера с распростёртыми крыльями. Моё платье было глубокого фиолетового цвета, тяжёлое и благородное, без лишнего блеска, но струящееся и тяжёлое на ткани, с высоким воротником и длинными рукавами. На груди — брошь с той же химерой, только меньшая и из темного серебра. Волосы собраны в сложную прическу. Я должна была выглядеть не просто достойно, но как представительница самого могущественного рода. Когда двери кабинета Министра открылись, мы оказались в просторной, светлой комнате, обшитой панелями из светлого дуба. Стены украшали живые картины, изображавшие ключевые моменты из истории магической Германии — сцены сражений, заседаний синодов, моменты подписания Закона о Союзной Магии. За столом, покрытым тёмной кожаной столешницей, сидел Герхард Леманн, Министр Магии Германии. Ему было около пятидесяти лет. Седина легла тонкой россыпью по вискам, подчёркивая резкость скул и холодную проницательность взгляда. В этих глазах не было мягкости — только расчет, политика и неустанное стремление к выгоде. Он был человеком, для которого каждое слово, каждый жест и даже тишина — это инструмент влияния. Когда он поднялся из-за своего высокого стола, его мантия цвета ночного неба легонько шелохнулась, словно водная гладь под лёгким дыханием ветра. Тонкая, почти невидимая магия мерцала по краям ткани, играя в отблесках дневного света, пробивающегося через высокие окна. — Фройляйн Демфро. Мистер Поттер-Демфро, — произнёс он на родном немецком, слегка склонившись. — Для меня большая честь приветствовать вас лично. Истинная честь. Я ответила лёгким наклоном головы, приняв формальность с достоинством, как подобает главе древнего рода. Гарри, стоя рядом, сделал то же самое — уверенно, сдержанно, как мы и репетировали. В этот момент Генрих Блэкмор, стоявший чуть позади нас, сделал шаг вперёд и, с лёгкой ироничной улыбкой, произнёс: — Добрый день, господин министр. — Он слегка приподнял руку в приветственном жесте. — Надеюсь, вы не забыли, что я тоже здесь. Его голос прозвучал спокойно, но с ноткой едва уловимой насмешки, как человек, привыкший быть замеченным. Министр на секунду замер, словно только сейчас осознав, что упустил из виду одного из самых влиятельных людей в магической Германии. Затем он расправил плечи, и на его лице появилась виноватая, но вежливая улыбка. — Прошу простить меня, Генрих. Конечно, здравствуй. — Он сделал шаг вперёд и протянул руку. — Твое присутствие здесь — как всегда, залог удачной сделки. — Рад видеть тебя, Герхард, — с лёгким смешком сказал Блэкмор, пожимая протянутую руку министра. Его голос звучал непринуждённо. — Слишком давно не виделись в столь... торжественных обстоятельствах. — Да уж, переговоры предстоят поистине грандиозные, — ответил Леманн с лёгкой усмешкой, оставаясь на немецком. Его взгляд скользнул по нам — цепкий, внимательный, изучающий. Он отступил на шаг назад и, сделав приглашающий жест рукой, добавил: — Прошу, присядем и обсудим всё, как полагается. Мы сели — я, Гарри и Генрих — каждый из нас знал, какую роль играет в этой комнате. Гарри был спокоен, внешне невозмутим, хотя я чувствовала лёгкое напряжение в его жестах. Он не был просто моим братом — он был Поттером. И сегодня — Поттером-Демфро. Полноценным наследником. Кабинет Леманна производил впечатление. Панели светлого дуба, обвитые мягким светом, картины, ожившие под чарами — сцены из истории магической Германии: древние маги, собрания Синодов, первые союзы. Они двигались медленно, торжественно, напоминая, что каждое решение здесь — часть чего-то большего. Перед министром лежали документы. Он провёл рукой над одним из них — и на пергаменте проявился наш герб. Химера с раскинутыми крыльями — символ благородства, силы и древней магии. — Признаюсь, — начал Леманн, сцепив пальцы перед собой, — появление вас обоих стало неожиданностью. Род Демфро — это имя, которое несло в себе больше, чем просто магию. Это история. Это власть. Это… миф. И теперь вы здесь. Живые. Реальные. Я посмотрела прямо ему в глаза. — Я не вернулась, чтобы питать мифы, господин министр, — ответила я, спокойно, без тени колебания. — Я здесь, чтобы утвердить реальность. Мы не просим убежища. Мы заявляем о праве — на имя, на силу, на будущее. Осознанно. Без страха. Леманн кивнул, но не спешил с ответом. Он снова перевёл взгляд на Гарри, будто пытаясь уловить в его лице нечто опасное или сокрытое. Гарри ответил ему тем же взглядом. Без слов. Это было частью плана. Молчание может сказать больше, чем тысяча фраз. — Символы, — заговорил министр вновь, — всегда вызывают трепет. И тревогу. Вы, фройляйн Демфро, — не просто глава рода. Вы Верховная Ведьма. Вы — сила. И в силах либо спасение, либо разрушение. — Поэтому я здесь. Чтобы вы поняли: я — союзник. Мы с братом — союзники. — Я сделала паузу, чувствуя, как взгляд министра становится внимательнее. — Сейчас наши обстоятельства таковы, что мы вынуждены рассматривать нечто большее, чем просто гражданство. Или, возможно, нечто совсем иное. Я ощущала, как взгляд Генриха стал тяжелее, почти осуждающим. Он не сказал ни слова, но я уловила в его молчании недовольство. Он знал, к чему я веду. Он понимал всю опасность этой просьбы — и, как опытный игрок, уже просчитывал риски. Просить о полной магической эмансипации — без принятия гражданства — было почти безумием. С точки зрения международного магического законодательства, это означало бы существование вне юрисдикции, вне контроля, вне политических гарантий. Такая позиция могла показаться проявлением дерзости, а в худшем случае — вызвать подозрения в предательстве или двойной игре.Я знала это. Но я также знала, что Верховная ведьма не может принадлежать одному государству. — Я понимаю, насколько это нетипично, — продолжила я, глядя прямо в глаза Леманну. — Но я обязана быть выше политики. Не из высокомерия — из долга. За те несколько дней, что я провела в родовом особняке Демфро, я изучила десятки документов, письма моих предков, договоры, клятвы, тайные соглашения, заключённые с магическими правителями всех стран Европы и других континентах. И среди прочего, я нашла один принцип, который повторялся вновь и вновь. Я вдохнула, чувствуя, как внутри меня нарастает тяжесть ответственности. — Верховная ведьма не имеет права оказывать предпочтение ни одной державе. Я — не инструмент влияния. Я — хранительница баланса. Если я приму немецкое гражданство, меня обвинят в предвзятости. Если я отдам предпочтение Британии — это вызовет дипломатический кризис. Я не могу быть ни чьей. Но могу быть рядом со всеми. Тишина. Министр смотрел на меня пристально, словно сквозь меня, просчитывая последствия моих слов. — О чём вы, фройляйн Демфро? — наконец спросил он, медленно и холодно. — Давайте говорить открыто, — сказала я. И повернув голову к Генриху, кивнула. Блэкмор молча взмахнул палочкой, и воздух вокруг нас будто дрогнул. Тонкий серебристый купол прозрачной магии сомкнулся над кабинетом, и всё вокруг стало тише — настолько, что было слышно, как треснула одна из поленниц в камине. Чары абсолютной конфиденциальности — мощные, проверенные, почти неразрушимые.Министр даже не шелохнулся. Видимо, он к такому привык, либо заранее доверял безопасности своего кабинета. Я оценила его выдержку. Не каждый маг среагировал бы так спокойно. — Теперь, господин министр, — продолжила я, — только мы четверо будем знать, о чём идёт речь. Всё, что будет сказано в этой комнате, останется здесь. И никто, даже под заклятиями истины, не сможет раскрыть содержание разговора. А ни одна магия подслушивания — не прорвёт этот купол. Леманн слегка поднял бровь, и в его взгляде мелькнуло нечто — не то насмешка, не то восхищение. — Должен признать, вы продолжаете меня удивлять, леди Демфро, — произнёс он, склоняя голову чуть ниже, чем прежде. — И ведь вы так молоды… А говорите, как древняя ведьма. Как будто сама кровь ваших предков говорит за вас. Я ответила ему едва заметной улыбкой. — Возможно, так и есть, господин министр. Но если я и говорю их голосом — то лишь для того, чтобы вы услышали мой собственный. Я не прячу намерения. Я пришла не кланяться, а договариваться. Мы можем быть полезны друг другу. Но для этого — мне нужна свобода. Законная. Защищённая. И признанная. Он ещё несколько секунд молчал, затем откинулся в кресле и переплёл пальцы. — Вы хотите невозможного, леди Демфро. Но… — он сделал паузу, — возможно, именно невозможное и требуется сейчас этому миру. Генрих хмыкнул, но продолжал молчать. Он явно предпочёл занять позицию наблюдателя, предоставив нам самим прокладывать путь через этот разговор. Гарри сидел рядом внешне спокойно, но я чувствовала — он напряжён. Его плечи были чуть более прямыми, чем обычно, а взгляд — скользящий, словно ищущий нечто за пределами видимого. Он волновался так же, как и я. Может, даже больше. Я чуть склонила голову, глядя на министра. Он наблюдал за мной с вежливым вниманием, за которым, однако, не укрывалась осторожность. А я улыбнулась — тонко, без тени теплоты. — Давайте смотреть правде в глаза, господин министр, — начала я спокойно, но в моём голосе звенел лёд. — Вы не воюете с Британией. Ваша проблема — не в стране. Она в человеке. Вы враждуете с Дамблдором. Я сделала паузу, чтобы дать ему время усвоить, что я не спрашиваю, а утверждаю. — И мы оба понимаем, что формально он не занимает никакого поста. Но фактически? Вся магическая Англия пляшет под его дудку. Он дергает за ниточки в министерстве, в школе, в международных отношениях. Он прячет власть за ширмой "доброты", ткёт паутину из благих намерений — и подмешивает в неё яд манипуляций. И вам, господин Леманн, давно хочется спутать ему карты. Я подалась вперёд, слегка опираясь на подлокотники кресла, мои пальцы сжались — не от гнева, а от внутренней силы, которая теперь стучала в голосе. — И вот перед вами сидит возможность. Гарри Поттер. Символ Британии. Легенда, сотканная Дамблдором. Его подопечный. Его "проект". И если вы дадите нам то, что мы просим — вы вырвете из его рук самую важную фигуру. Без войны, без проклятий. Просто… изменив вектор. Министр не перебивал. Он знал, как звучит истина, когда она произносится без страха. — Мы не просим у вас убежища. Мы не ищем покровительства. Мы предлагаем союз, который изменит баланс сил. Союз, в котором Германия получит не просто поддержку рода Демфро — но и доступ к ресурсам, влиянию и, главное, правде, которую Британия слишком долго прятала за благородными улыбками. Я замолчала, позволив тишине заполнить комнату. Всё остальное теперь зависело от него. Он не спешил отвечать дальше. Вместо этого он откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на картину за нашими спинами. Генрих не вмешивался. Он наблюдал за нами с тем выражением лица, которое я научилась читать ещё в детстве — холодный интерес, приправленный лёгким азартом. Он испытывал нас. Проверял, как далеко мы готовы зайти. И вдруг тишину нарушил голос Гарри. — Прошу прощения за мой немецкий, — сказал он медленно, отчётливо, с заметным акцентом, но уверенно. — Раз уж мы говорим откровенно… то могу прямо сказать: между мной и Дамблдором нет просто разногласий. Между нами — ненависть. Я чуть приподняла брови, не ожидая, что Гарри заговорит. Министр, напротив, воспринял это спокойно. Похоже, ужасное произношение его не смутило вовсе. — Не хотите углубиться в рассказ? — с лёгкой тенью усмешки поинтересовался он, сцепив пальцы на столе. Гарри прищурился, но не ответил сразу. Тогда я решилась взять инициативу. — Вы ведь знаете, господин министр, — произнесла я спокойно, — что случается с теми, кто переходит дорогу роду Демфро. Леманн не ответил. Только посмотрел чуть внимательнее, и я поняла — он складывает пазл. Отрывки сведений, слухов, архивных записей, дипломатических отчётов. Всё, что знал. Всё, что слышал. Всё, что боялся даже подумать. — Не хотите ли вы сказать, — осторожно произнёс он, — что именно Дамблдор стоял за вашим исчезновением? Я медленно вдохнула, приподняла подбородок и сказала твёрдо, глядя ему прямо в глаза: — Как бы мне ни хотелось верить в иное… да. Это он. Всё, что мы потеряли, всё, чем мы стали… началось с него. Гарри опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и прошептал почти неслышно: — Он запер меня в золотой клетке. Сделал из меня символ. И забыл, что я — живой человек. Я посмотрела на министра — теперь уже не как проситель. А как равная. Как глава рода, наследница древней силы. И он это понял. — Мы не пришли мстить, — произнесла я спокойно. — Но мы пришли напомнить: баланс — вещь хрупкая. А правда рано или поздно находит выход. Даже если для этого ей придётся пройти сквозь огонь. Я медленно подняла взгляд на министра и продолжила чуть тише, но с отчётливым нажимом в каждом слове: — Если сегодня мы заключим союз — не просто формальность, а настоящий, осознанный союз — то завтра Германия станет одной из тех великих держав, что не побоялась встать на сторону истины. Той, что первой бросила вызов тени, скрывавшейся под личиной мудреца. Той, что сыграла ключевую роль в падении Дамблдора и окончательном крахе его иллюзий о власти.

***

3 июля 1995 года "Гнездо" — Как вы хотите предстать перед публикой, леди Демфро? — с мягкой интонацией спросила Гвендолин Крейв, изящно отставив чашку на блюдце. — Какие оттенки вам ближе? И, прошу уточнить, какое впечатление вы намерены произвести? В какую именно игру вы хотите сыграть на этом балу? Мы сидели в просторной светлой гостиной, утопающей в золоте утреннего солнца. Панорамные окна распахнуто выходили в сад, где между густыми, благоухающими розами лениво летали пчёлы, а ветви старых деревьев отбрасывали затейливые тени на мраморную террасу. Гвендолин Крейв была одной из лучших — стилистов, заклинательница образов, имиджмейкер для избранных. Её тонкие пальцы умели не просто подбирать ткани и фасоны — они создавали легенды. Её рекомендовал Генрих. « — Миссис Крейв обслуживает большинство влиятельных магических домов Европы, — заметил Генрих, когда мы обсуждали подготовку. — Она понимает язык политики так же хорошо, как и язык моды.» Я повернулась к ней, чуть выпрямив спину. — Мы с братом появимся на балу в Греции, в старинном фамильном особняке рода Боцарис, — начала я. — Это будет наше первое официальное появление в обществе как представителей рода Демфро. Что мне всегда нравилось в сотрудничестве с такими людьми, как Гвендолин Крейв, — это безупречное чувство такта и конфиденциальность. Генрих, как человек предусмотрительный, настоял на том, чтобы перед началом нашей встречи она подписала магически скреплённый договор о неразглашении. Поэтому сейчас я чувствовала себя спокойно. Настолько, насколько может позволить себе спокойствие Верховная ведьма, привыкшая к двойным смыслам и скрытым мотивам. Я оставалась начеку. Осторожность — мой старый и верный спутник. Гвендолин откинулась на спинку кресла с ноткой восхищения в голосе: — О, бал у Боцарисов... Прекрасное мероприятие. И, безусловно, стратегически важное. Уже несколько моих клиентов заказали наряды специально для этого события. Разумеется, я приложу все усилия, чтобы создать для вас нечто незабываемое. Но... — она прищурилась, — пять дней — это крайне сжатые сроки. Почти невозможные. Я сдержанно улыбнулась, взяла чашку с сиреневым чаем — аромат сирени приятно обволакивал, успокаивал. — Не волнуйтесь, миссис Крейв, — ответила я мягко, но с холодной уверенной ноткой в голосе. — Я абсолютно уверена, что вы справитесь. Ведь вы — лучшая, не так ли? Я сделала неторопливый глоток и, не убирая взгляда, добавила: — А за столь сжатые сроки, которые я вам даю, к сумме оплаты будет прибавлено сорок процентов. Как стимул. Или… как вдохновение. На лице Гвендолин промелькнула неуловимая тень эмоции — словно золото блеснуло в глазах. Она засверкала — как гоблин, уловивший аромат новой сделки. Деньги она, безусловно, любила. И, что важнее, уважала тех, кто понимал цену времени и таланта. За те два часа, что мы провели в этой светлой гостиной, я поняла о ней главное: для неё деньги были не просто оплатой труда. Они были выражением признания её гения. И сейчас, поставив перед ней задачу почти невозможную, я дала ей то, что она любит больше всего — вызов, который можно превратить в легенду. Она вскочила с дивана, в глазах плясал азарт, и уже через минуту начала доставать из чемодана образцы тканей, магические эскизы и каталоги зачарованных украшений. Бал в Греции предвещал быть не просто событием — он должен был стать триумфом. А значит, всё должно быть безупречно. — Я бы хотела выбрать фамильный цвет, — сказала я, не задумываясь. — Фиолетовый. — Прекрасно, — оживлённо откликнулась Гвендолин, с интересом взглянув на меня. — И, должна признать, он вам удивительно идёт. Глубокий, благородный… как ваша аура. А ваш брат? У него какая внешность? Я бросила на неё быстрый взгляд, в котором, вероятно, отразилась лёгкая тень подозрения. Она уловила это мгновенно и поспешила объясниться: — Простите, леди Демфро, мне просто необходимо знать, какие оттенки подойдут. Тем более, мне нужно будет снять с него мерки. Гармония в деталях важна не меньше, чем общий образ. — Мы с братом близнецы, — ответила я. — Внешне почти идентичны. Но он выше меня и, разумеется… парень. — Разумеется, — хихикнула она, слегка покраснев. — Он подойдёт позже, чтобы вы могли снять мерки, — добавила я и снова пригубила чай. — Отлично. Вы выбираете наряды за вас обоих? — Брат в подобных вопросах не особенно силён. Он доверился мне полностью. Все карты — в моих руках. — Это просто замечательно! — Гвендолин буквально вспыхнула энтузиазмом и хлопнула в ладоши. — Обожаю, когда могу работать с полной свободой. У меня как раз есть несколько идей… — Она достала один из своих каталогов, толстый, с обложкой из серебристой кожи, и протянула мне. — И совсем забыла… какие украшения вы хотели бы надеть? У меня есть великолепный каталог новинок, только доставили из Парижа, и… — Не нужно, — перебила я её мягко, но решительно. — Я бы предпочла выбрать что-то из фамильной коллекции. Украшения Демфро — не просто аксессуары. Они несут в себе историю. — О… — её голос дрогнул, и она прикусила губу, с трудом скрывая волнение. — Не переживайте, — продолжила я спокойно. — Мы сможем пройти в отдельную комнату, где я покажу вам все имеющиеся украшения. Если бы глаза могли выпасть от удивления, то именно это и случилось бы с Гвендолин в этот момент. Она моргнула несколько раз, словно проверяя, правильно ли услышала. Её взгляд напоминал ребёнка, которому неожиданно разрешили открыть сундук с драгоценностями. Я позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, таившую в себе оттенок иронии и лёгкой усталости. — Вы не против, если мы выберем украшения прямо сейчас? — спросила Гвендолин, приподняв брови. — Так я смогу сразу учесть их в дизайне платья и костюма. Важно, чтобы всё выглядело гармонично — от ткани до отблеска драгоценных камней. — Конечно, — кивнула я, поднявшись на ноги. — Пойдёмте. Я направилась к двери, мягко махнув ей рукой, приглашая следовать за мной. Та вскочила почти с восторженной торопливостью, едва не пролив остатки чая. Наш путь к хранилищу получился… забавным. Или, вернее сказать, по-своему изматывающим. Гвендолин не могла удержаться от того, чтобы раз за разом вертеть головой, озираясь на всё вокруг: высокие потолки, витиеватые колонны, картины в тяжелых рамах, потускневшее серебро на резных полках. На каждом шагу она ахала и охала, будто пересекала пределы какого-то древнего замка, хранящего в себе тайны веков. С каждым новым залом её восхищение становилось всё заметнее — она то замедляла шаг, то останавливалась, чтобы рассмотреть что-то повнимательнее. А у меня тем временем начала глухо ныть голова. Возможно, от перенасыщенности её эмоциями. Или от чрезмерной чувствительности, которая в последнее время обострилась. Когда мы, наконец, вошли в хранилище, где хранилась фамильная коллекция украшений Демфро, я всерьёз подумала, что она сейчас упадёт в обморок. Её глаза расширились, а дыхание стало судорожным, будто она попала в сердце какого-то мифического сокровищища. — Небеса… — выдохнула она, кружась на месте, будто ребёнок в магазине сладостей. Я наблюдала за ней молча, стараясь удержать равнодушное выражение лица. Пока она с трепетом и благоговением рассматривала украшения, я незаметно позвала одного из домовиков. Салли появился мгновенно, возникнув из воздуха с лёгким хлопком. — Обнови чай в гостиной, — тихо велела я, не отводя взгляда от миссис Крейв. — И добавь в мой экстракт тенелиста. — Госпожа… — Эльф склонился в низком поклоне, его голос был мягким, но тревожным. — Простите мою дерзость, но может, вам лучше принять отвар из мятного змеехвоста? Он… мягче. Я на мгновение опустила глаза, обдумывая предложение. Но тут же отвергла мысль — мне нужна была ясность, пусть и с привкусом горечи. — Не нужно, Салли. Я справлюсь. Можешь быть свободен. Домовик склонился ещё ниже, не осмелившись возразить, и исчез с едва слышным шорохом. В это время Гвендолин остановилась перед одной из витрин, в которой лежало колье с аметистом и серебряной филигранью. Её пальцы дрожали, когда она указала на него, и в глазах вспыхнуло что-то, напоминающее почти религиозный восторг. Именно в этот момент я поняла: день предстоит долгий. Мы пробыли в хранилище около часа. Время тянулось медленно — миссис Крейв, как истинный знаток и ценительница прекрасного, посчитала своим долгом рассмотреть буквально каждую витрину, каждую шкатулку, каждый драгоценный камень. Она задавала множество вопросов: откуда привезены те или иные украшения, к какому времени они относятся, кто их носил... Её любопытство было нескрываемым, почти детским — и при этом изнуряющим. Я чувствовала, как устаю от этого нескончаемого потока слов. К сожалению, на большую часть её вопросов я не могла дать ответа. Несмотря на то, что теперь я — глава рода Демфро и владелица всех этих несметных сокровищ, я сама ещё плохо знала их историю. Всё это богатство свалилось на меня совсем недавно, и я не успела до конца осознать масштаб своего наследия. Чтобы не выглядеть невежественной в собственном доме, я решила призвать того, кто действительно знал, что скрывается за каждой драгоценностью. Я щёлкнула пальцами, и вскоре в углу комнаты появился самый старый из наших домовиков — Гемро. Его сморщенное лицо и большие, усталые глаза говорили о долгих десятилетиях службы. Он почтительно склонился, и я попросила его рассказать гостье всё, что он знает. Старичок был рад показать своё знание и с достоинством взял на себя роль экскурсовода. С каждой его историей глаза миссис Крейв становились всё шире, а я — всё спокойнее. Наконец, когда мне показалось, что она начинает терять интерес — или просто устала, — я вежливо предложила вернуться в гостиную, чтобы продолжить обсуждение деталей нарядов. На этот раз она последовала за мной без прежнего восторга и ахов. Видимо, перенасыщение впечатлениями дало о себе знать. Мы расположились в мягких креслах у широкого окна, и чашки с обновлённым чаем уже ждали нас на столике. Гвендолин с видимым удовольствием сделала несколько глотков, затем разложила передо мной альбомы с эскизами и образцами тканей. Мы обсудили фасоны, ткань, крой, длину, оттенки — всё до мелочей. Для меня — изысканное, благородное платье, подчёркивающее статус, но при этом сохраняющее изящество юности. Для Гарри — строгий, элегантный костюм, с едва заметными отсылками к нашему родовому стилю. Цветовая гамма, как и задумывалось, будет выдержана в фиолетовых тонах — цвете магии, власти и памяти. После того как с меня сняли мерки, я позвала одного из домовиков, чтобы пригласил Гарри. Он, как обычно, не спешил вмешиваться, пока его не позовут — но сейчас настало его время. — Пожалуйста, передай моему брату, чтобы он подошёл в гостиную, — произнесла я тихо, обращаясь к эльфу. — Ему тоже нужно снять мерки. Домовик почтительно поклонился и исчез с лёгким хлопком. Я откинулась на спинку кресла, позволив себе минуту передышки. Гарри пришёл достаточно быстро, хоть и выглядел так, будто его вырвали из сладкого сна. Он был немного растрёпан, глаза ещё сонные, шаг — чуть замедленный. Я знала: скорее всего, он опять засиделся над книгами, разбирая родословные хроники или изучая дипломатический протокол перед балом. Гарри серьёзен, иногда даже чересчур. Он воспринимал наше положение не как шанс — как обязанность. Ответственность. Он молча вошёл в гостиную, вежливо кивнул, но не произнёс почти ни слова. Это, конечно, огорчило миссис Крейв. Она, казалось, ждала от него искромётного диалога или хотя бы пары галантных фраз. Вместо этого ей пришлось довольствоваться его молчаливым присутствием. Тем не менее она, не теряя энтузиазма, принялась восторгаться его внешностью — и не скупилась на комплименты. — Какие выразительные у него глаза! Такой благородный профиль… Ах, вы точно произведёте фурор! — восклицала она, кружась вокруг него с портняжной лентой и образцами ткани. В какой-то момент Гарри бросил на меня умоляющий взгляд. Он, без слов, просил о пощаде, надеясь, что я вмешаюсь и выведу его из этого ярмарочного кошмара. Я лишь медленно покачала головой, не в силах сдержать лёгкую усмешку. Три с половиной часа подряд я терпела эту женщину — её болтовню, восхищения, её назойливую улыбку. Теперь пусть и он немного пострадает. Равенство прежде всего. Когда, наконец, миссис Крейв закончила с мерками, последними инструкциями и потоком напутствий, я поднялась со своего кресла и, сохраняя вежливую улыбку, но с твёрдой решимостью, проводила её до выхода. Она что-то ещё говорила, обещала выслать эскизы уже сегодня ночью, как только доберётся до мастерской. Я кивала, поддакивала, но мысленно уже была в другой комнате, в тишине. Дверь закрылась за её спиной, и я, наконец, позволила себе выдохнуть. Внутри чувствовалась странная пустота. Усталость тянула вниз, как будто на плечи кто-то положил тяжёлый, невидимый плащ. А впереди у меня ещё была встреча с Генрихом… А значит, времени на отдых не оставалось вовсе. — Как ты это выдержала? — пробормотал Гарри, потирая переносицу. — Силой воли… и чаем с тенелистом, — устало усмехнулась я. — Привыкай, брат. Мы теперь светские особы. Ночь с 5 на 6 июня У него сегодня день рождения. Эта мысль крутилась у меня в голове с самого утра и до самого вечера, как навязчивый шепот, от которого невозможно избавиться. Подарок я отправила уже давно, вместе с письмом. Но изменить уже ничего нельзя. Нельзя вернуть назад время, нельзя снять чары, нельзя переписать нашу историю. Предки хорошо постарались, наложив заклятие, которое изначально делало любое искреннее чувство невозможным. Его привязанность ко мне — ложь, иллюзия, навязанная магией. Я знала это. Понимала. Но от этого боль только сильнее. Разум кричал, что всё, что между нами было, — искусственно. Что его доброта, интерес, даже, возможно… Не важно. Ничего не имело под собой прочной основы. Он не выбирал этого. Он не выбирал меня. Всё это была я — и древняя магия рода Демфро. И всё же… Мерлин… как же больно. Боль пронзала так, будто всё внутри меня было вывернуто наизнанку. Сейчас, больше всего на свете, я бы хотела оказаться рядом с ним. Просто быть. Просто поздравить. Просто — обнять. Не для того, чтобы всё исправить. Не для того, чтобы вернуть. А хотя бы просто… быть рядом. Но я не могу. Мы слишком далеко друг от друга. И не только физически. Я даже не знаю, как он отреагирует теперь, когда магия больше не затуманивает его разум. Скажет ли он хоть слово? Посмотрит ли в мою сторону? Или просто отвернётся — со злостью, с разочарованием, с брезгливостью? Может, даже с презрением. Я легла в кровать, чувствуя, как внутри поднимается волна ненависти к самой себе. Сожаление жгло, как яд. Вина была тяжёлым камнем на груди. Я натянула одеяло до самого подбородка и уставилась в потолок, где шаткие тени от колеблющегося огня танцевали на балдахине, как насмешка. Сон не приходил. Я просто лежала в тишине, в своей пустоте, с именем Драко на губах — несказанным, но таким отчаянно живым внутри. И я никак не ожидала, что вдруг подо мной провалится мягкий матрас, и я с глухим стуком рухну на твёрдый кафель. Холодный, чужой, ошеломляющий. Я резко села, и сразу же об этом пожалела — мир закружился перед глазами, в горле подступила тошнота. Резкий рывок, рвущая изнутри магия — я сразу поняла, что снова сработала руна перемещения. Самопроизвольно. В который уже раз. Пора было научиться их контролировать. Серьёзно. Такие внезапные переносы не просто изматывали, они становились опасными. Но сейчас… сейчас мне было не до анализа. Я огляделась — и сердце пропустило удар. Я узнала это место. Ванная. Его ванная. Просторная, выложенная серым мрамором, с большим зеркалом и коваными держателями для полотенец. Я уже бывала здесь. Как и в тот раз, меня перекинуло сюда случайно. Или… почти случайно. Медленно, стараясь не шуметь, я приоткрыла дверь и вышла. Передо мной предстала его спальня. Тихая, тёмная, с мягким светом ночника, растворяющимся в тенях. И — он. Он спал. Посреди широкой кровати, укрытый тяжёлым, чёрным одеялом. Из-под него выбивались белоснежные, почти серебряные пряди. Они контрастировали с постелью так резко, так красиво, что на мгновение у меня перехватило дыхание. Я подошла ближе. Не дышала. Почти не существовала — только стояла рядом и смотрела. Его лицо казалось таким… спокойным. Почти детским. Беззаботным. Он спал глубоко и крепко, не подозревая, что кто-то стоит рядом, в полушаге от него, с замиранием сердца в груди. Несколько минут я просто любовалась. Как будто пыталась сохранить это мгновение, этот образ — в памяти, в душе, в каждой клеточке себя.И, в конце концов, не выдержала. Осторожно — до дрожи в пальцах — я наклонилась и провела рукой по его лбу, убирая выбившиеся пряди. Кожа была тёплой. Живой. Такой родной. — С днём рождения, Дракоша, — прошептала я. Едва слышно. Звук моего голоса, кажется, затерялся в комнате, растворившись в полумраке, как дыхание. Он даже не пошевелился. Я сделала шаг назад и села в зелёное кресло у окна. То самое кресло, в котором, возможно, он сам когда-то читал или смотрел в ночь. И просто осталась. Осталась рядом. Сидела и смотрела, слушала его дыхание. И, впервые за много дней, внутри меня не было боли. Была только тишина. И покой. Я не заметила, как пролетело время. Может, час. Может, меньше. Всё смешалось. Но внезапно внутри снова кольнуло знакомым жаром — руна вспыхнула на коже, больно жгущая, будто каленым железом. Я не успела даже встать. Следующее, что я почувствовала — это падение. Снова. Я приземлилась на твёрдый пол — на этот раз не кафель, а, кажется, паркет. Ударилась, выругалась сквозь зубы, но… Это стоило того. Я не планировала, не просила, не готовилась — но явно хотела. Где-то глубоко внутри. Я поздравила Драко. Лично. И после этого сон пришёл ко мне почти мгновенно. Тихо. Без борьбы. Я просто закрыла глаза… и уснула.