Жестокая реальность

25 июля 1995 года Париж, Франция Ресторан «Алая Роза» В письме леди де Кавалье писала, что с нетерпением ждёт обещанной чайной церемонии и надеется в ближайшее время встретиться с Вивиан, чтобы спокойно побеседовать. Вивиан согласилась, и встречу назначили, однако не обошлось без трудностей. Первая проблема заключалась в том, кто именно пойдёт на эту встречу. Несмотря на то что Вивиан и Гарри уже несколько дней почти не разговаривали и старательно избегали друг друга, брат категорически не хотел отпускать её одну. Он считал, что встреча с леди де Кавалье может оказаться куда опаснее, чем кажется. Но Вивиан настояла: эта встреча должна состояться только с глазу на глаз. Она чувствовала, что любое вмешательство извне, даже со стороны брата, может всё испортить, а возможно и поставить под угрозу хрупкое равновесие. Гарри с явной неохотой уступил, особенно после того как Генрих поддержал решение Вивиан. Как только было определено, кто именно пойдёт, возник вопрос где провести встречу. Дом француженки даже не рассматривали, неизвестные намерения женщины делали это слишком рискованным. Пригласить её в собственное замок тоже было невозможно: Вивиан справедливо заметила, что подобный шаг стал бы выражением доверия, которого между ними пока ещё не было. Она не хотела давать ложных сигналов или создавать впечатление близости, которой не чувствовала. В итоге выбрали нейтральную территорию, ресторан «Алая Роза», расположенный в магической части Парижа. Спокойное, тихое место, известное своей безупречной репутацией и частной атмосферой. Там заранее зарезервировали столик, удалённый от посторонних глаз и ушей. Вивиан прибыла на встречу за пять минут до назначенного времени в час дня. Она вошла в каминный портал, бросила щепотку летучего пороха и произнесла адрес, не отводя взгляда от Гарри. Их глаза встретились, в его взгляде бушевала смесь тревоги, раздражения и невыраженной боли. Он злился. Сильно. И Вивиан не могла винить его. Она знала, что виновата и не только в том, что скрывает от него правду. Она разрывалась между желанием защитить брата и страхом, что истина уничтожит их связь. Она предпочитала его гнев его жалости. Терпеть тяжёлый взгляд, полный разочарования, было проще, чем увидеть в его глазах сочувствие или, не дай Мерлин, отвращение к тому, кем она стала. Если он будет бояться за неё — это одно. Но если начнёт бояться её самой… Этого она не могла допустить. Пламя камина вспыхнуло, поглотив её силуэт, и в последний миг, прежде чем исчезнуть в зелёном вихре, Вивиан позволила себе едва заметную мысль: Пусть лучше он злится. Злость не ломает. Жалость — да. — Вивиан, дорогая, как же я рада тебя видеть! Стоило ей выйти из камина, как эти слова мягко раздались на изящном французском. К ней уверенным шагом приближалась женщина преклонных лет. Серебристо-седые волосы были собраны в безупречно аккуратный и элегантный пучок. Серые глаза, окружённые тонкими морщинками, смотрели с искренним теплом и лёгким интересом. На насыщенно-грасных губах играла широкая, располагающая улыбка. Она двигалась с той лёгкостью, что бывает только у людей, в совершенстве владеющих собой и своим телом. На ней было длинное платье цвета слоновой кости, доходящее до щиколоток и подчёркивающее стройность фигуры. Платье сочетало классическую строгость и мягкую женственность. На локте висела небольшая чёрная сумочка, идеально подходившая к туфлям на невысоком каблуке. Уши украшали серьги с бриллиантами, а на шее сверкало ожерелье из того же комплекта. Прежде чем леди де Кавалье подошла ближе, Вивиан стремительно достала палочку и привела себя в порядок, сметая пыль и следы золы. Когда женщина остановилась перед ней, она приветственно протянула руку. Вивиан ответила пожатием, склоняя голову. В ответ француженка сделала лёгкий, прекрасно отточенный реверанс и это, как обычно, заставило Вивиан внутренне напрячься. К этому она не могла привыкнуть. Когда домовики склоняются и называют её госпожой, в этом нет ничего странного. Такое почтение вплетено в саму суть их природы, магию их существования, единение с родом и служением. Это древнее, неизменное. Но когда люди относятся к ней как к особе королевской крови, как к правительнице, почти как к королеве… Вивиан каждый раз ощущала лёгкое смятение. Слишком рано. Слишком ответственно. Слишком не про неё. Она не позволяла себе показать этого, внешне она оставалась спокойной, собранной, выдержанной. Улыбка, взгляд, осанка всё на месте. Но мысли… мысли она оставляла позже, за закрытыми дверями, где никто не увидит и не услышит. — Я тоже рада вас видеть, Амалья, — произнесла она учтиво и сдержанно. — Как вы поживаете? — О, просто превосходно! — весело отозвалась леди де Кавалье. — Только что завершила один небольшой проект, чувствую себя замечательно. А Дарсела так быстро растёт! Уже делает успехи в балете, преподаватель сам в восторге. — Рада это слышать, — ответила Вивиан, позволяя себе мягкую, доброжелательную улыбку, пусть всё ещё слегка холодную, но искреннюю. — Возможно, присядем? Думаю, за столом нам будет удобнее вести беседу. — Разумеется, ма chère, — с лёгким кивком согласилась Амалья. Они направились к укромному столику, покрытому тонкой белоснежной скатертью. Тёплый свет зачарованных свечей мягко мерцал, отблескивая на хрустале и отполированных до блеска приборах. Плотные бордовые шторы надёжно закрывали окна, отсекая шум улицы и любопытные взгляды. Казалось, само пространство вокруг них призвано хранить тайну их разговора, воздух был насыщен ощущением приватности, словно ресторан оберегал гостей, даруя им возможность быть честными. К столу почти бесшумно подошёл молодой официант. С лёгким поклоном он помог Вивиан снять мантию, аккуратно повесив её на вешалку неподалёку, рядом со светло-голубой мантией, очевидно, принадлежавшей Амалье. Затем, демонстрируя безупречные манеры, он сначала отодвинул стул для леди де Кавалье, позволив ей сесть, а после и для Вивиан. Он положил перед ними меню и вежливо спросил, желают ли они что-то прямо сейчас. Получив ответ, что дамы сначала ознакомятся с предложениями кухни, поклонился и пообещал вернуться через пять минут, удалившись столь же тихо. Некоторое время обе просматривали меню. Вивиан выглянула из-под него и осторожно спросила: — Часто бываете здесь? — Это мой любимый ресторан, — тепло ответила Амалья. — Я бываю здесь всякий раз, когда хочется уюта и хорошего разговора. Вы уже решили, что будете брать? — Посоветуете какой-нибудь десерт? — попросила Вивиан, ненавязчиво приподнимая бровь. — У них чудесный крем-брюле, — задумчиво произнесла француженка. — Но моё сердце уже много лет принадлежит бланманже. Нежность вкуса и лёгкость то, что я ценю в кулинарии так же, как и в людях. Когда официант вернулся, они единогласно заказали два бланманже. Вивиан быстро пробежалась по разделу с напитками и заметила, что её любимого сиреневого чая нет. Поэтому они сошлись на жасминовом чае лёгком, ароматном, подходящем к десерту и атмосфере. Получив заказ, официант удалился, оставив женщин наедине. И только теперь они действительно посмотрели друг на друга. — Вам необычайно идёт этот кулон, Вивиан, — мягко сказала Амалья, наклоняя голову. — Цвет камня идеально подчёркивает оттенок ваших глаз. Вивиан едва заметно коснулась кончиками пальцев изумруда, почувствовав знакомое тепло и на мгновение позволила себе улыбнуться, вспоминая того, кто подарил украшение. — Благодарю, — произнесла она с искренней учтивостью. — Вы тоже выглядите… восхитительно. Это не было формальностью, обе женщины действительно выглядели безупречно. На Вивиан было платье из плотного бархата насыщенного тёмно-зелёного оттенка. Мягкий А-образный силуэт благородно очерчивал фигуру, подчёркивая талию, но не выставляя формы напоказ. Лёгкий старомодный акцент создавали пуговицы, расположенные сбоку дань стилю другой эпохи. Образ завершали строгие чёрные лакированные туфли на устойчивом каблуке и тонкие чёрные колготки, придающие образу изящество и сдержанность. Небольшая структурированная сумка с минималистичным дизайном подчёркивала безупречный вкус. На шее Вивиан покоилась тончайшая цепочка с одиночным изумрудом. Без показной роскоши скорее символ, чем украшение. В ушах крохотные серьги в форме ветвей, будто лёгкое напоминание о её глубокой связи с природой и тем, что даже в камне можно услышать дыхание жизни. Было почти забавно, даже слегка иронично: женщины смотрелись рядом как инь и ян. Амалья в светлых, мягких, теплых оттенках, словно окрашенных рассветом. Вивиан же в глубоких тёмных тонах, будто наполненных вечерней тишиной. Свет и тень. Рассвет и закат. Начало и продолжение. Они встретились взглядами, и лёгкая, почти невесомая улыбка появилась на их губах. Глухое хихиканье, едва заметное, но откровенно мирное, нарушило напряжение первых минут. Это стало первым подлинно тёплым моментом встречи. Вскоре официант вернулся. Перед ними поставили серебряные тарелки, на которых лежали изящно оформленные порции бланманже белоснежные, украшенные сиропом и тончайшим лепестком съедобного цветка. Вслед за этим появился чайник, и аромат жасмина нежно растёкся по воздуху. Вивиан взяла ложечку, попробовала первый кусочек десерта и непроизвольно прикрыла глаза. — Вы действительно были правы, Амалья, — произнесла она тихо, позволяя себе искреннее признание. — Бланманже восхитителен. — Это был любимый десерт моего мужа, — мягко ответила женщина, и в её голосе прозвучала едва уловимая грусть. — К сожалению, оценить его по достоинству я смогла лишь после того, как Верной умер. — Примите мои соболезнования… — тихо произнесла Вивиан. — Благодарю. — Амалья чуть опустила взгляд. — Верной ушёл двадцать лет назад. Время прошло, но рана всё ещё ноет. Он был… невероятным мужем. И замечательным отцом. — Я почему-то не сомневаюсь в этом, — сказала Вивиан, наблюдая, как пальцы женщины чуть крепче сжимают чашку. При этом та всё так же улыбалась сдержанно, благородно. На безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо, не снятое даже спустя годы. — У вас ведь было двое детей? — осторожно продолжила Вивиан. — Да, — вздохнула Амалья. — Двое мальчиков. Алан и Филипп. Алан, мой старший, умер много лет назад вместе с отцом… от драконьей оспы. Болезнь поразила их почти одновременно. Мы не успели… Она прервала себя, сделала небольшой глоток чая. — Филипп ушёл пять лет назад. Он и его жена, Софи, много путешествовали. Софи была авантюристкой по натуре, ему это нравилось. В одной из поездок они столкнулись с проклятым артефактом. Филипп, он… спас её, приняв удар на себя. Софи выжила, но… Голос женщины на миг дрогнул. — Она уже была беременна. Мы узнали об этом в больнице. К сожалению, роды… оказались слишком тяжёлыми. Софи умерла, но успела подарить мне Дарселу, свою дочь. Некоторое время обе молчали. Этот момент тишины был уважительным, почти священным. — Мне жаль, что на вашу долю выпало столько испытаний, — тихо произнесла Вивиан. — Но я рада, что у вас есть Дарсела. Как она поживает? — Она… удивительная, — лицо Амальи озарилось светом. — Очень тихая, нежная. Не шумная, не импульсивная скорее сосредоточенная, наблюдательная. Внимательная к деталям. В ней много от её матери. — на мгновение она улыбнулась теплее. — Я отдала её в балет. В память о Софи. Она обожала театр, поддерживала многих танцоров, считала искусство движением души. Вивиан медленно кивнула. — Это благородный выбор. — Я стараюсь сделать для Дарселы всё, что могу, — сказала Амалья, глядя на пустую чашку так, будто через неё видела прошлое. — Чтобы она росла не только в достатке, но и в любви. Она слишком рано стала сиротой. Я хочу подарить ей мир, в котором ей не будет страшно. Вивиан опустила взгляд, и на губах её появилась почти незаметная, но искренняя улыбка та, что появляется только тогда, когда кто-то говорит о настоящей, глубокой привязанности. — Иногда это всё, что ребёнку действительно нужно. — тихо произнесла она. — Да, — согласилась Амалья. — Всего лишь кто-то, кто скажет: «Я рядом». Даже если весь мир рушится. И в этот момент, когда их взгляды снова встретились такие разные, свет и тьма, белое и чёрное они неожиданно ощутили тонкую нить взаимопонимания. Что-то едва уловимое проскользнуло между ними, и обе женщины, пусть и по-разному, но ясно осознали: они поняли друг друга сильнее, чем могли предположить в начале встречи. — Верно, — тихо проговорила Вивиан, поставив чашку на блюдце, — важно, чтобы рядом был человек, на которого можно опереться. — У вас есть брат, — мягко заметила Амалья. — Это уже неоспоримая поддержка. Но всё же… — она спокойно отвела взгляд к окну, будто взвешивая, стоит ли продолжать, — могу ли я спросить, что произошло с вашими родителями? Слова прозвучали без нажима, но всё равно отразились в Вивиан, как камень, брошенный в тихую воду. Девушка на мгновение застыла. Теперь ей стало ясно, отчего эта женщина так открыта, она не просто делилась пережитым, она призывала к ответной честности. — Думаю, вы и сами знаете, — произнесла Вивиан спустя короткую паузу. В её голосе появилось холодное спокойствие. — Вы ведь мастер в оказании услуг, в том числе связанных с получением информации. Амалья улыбнулась. — Верно. Но я не настолько искусна, как лорд Блэкмор. Имя было произнесено без давления, почти буднично, однако сама его природа повисла в воздухе, словно тяжёлое напоминание. Союз семьи Вивиан с Блэкморами не был тайной, его не афишировали, но и не скрывали. Сильные мира магического обычно не нуждались в громких заявлениях. — Но всё же, — продолжила Вивиан, взглядом изучая каждую черту лица собеседницы, — вы знаете больше, чем хотите показать. — Возможно, — не стала отрицать Амалья. Вивиан чуть приподняла подбородок. — Вы знаете моё полное имя. Фамилия Поттер известна многим. Тем более во Франции, вечной соседке Англии. Сюда доходит почти всё, стоит лишь захотеть узнать. Так что, полагаю, вам известно, что произошло. Амалья чуть наклонила голову. — Я была удивлена, когда узнала, что маглорожденная ведьма Лили Поттер, в девичестве Эванс, оказалась последней наследницей Демфро. Жаль, что это открылось только сейчас. Слова прозвучали мягко, без осуждения. Но каждое словно прикосновение к ещё не зажившей ране. Вивиан внимательно посмотрела на собеседницу, прислушиваясь к себе, к малейшим колебаниям магии, к интуиции. Она искала холодок опасности, нотку фальши, но не нашла ничего. — Мне тоже хотелось бы, чтобы истина открылась раньше, — тихо ответила она. — Но, увы, мы имеем то, что имеем. Между ними повисла тишина, на этот раз не неловкая, а почти уважительная. — Так… то, что известно всем, правда? Или… — осторожно поинтересовалась Амалья, поставив чашку. Вивиан чуть улыбнулась уголком губ, взгляд её стал далёким, почти задумчивым. — В каждой истории есть свои подводные камни, — ответила она. — И в некоторых историях лучше оставить эти камни под водой. Она неспешно подняла чашку, словно ставя точку. — По крайней мере, пока никто не решит потревожить глубину без веской причины, — спокойно произнесла Амалья в ответ, и в её голосе не было ни тени вызова, ни нажима. Лишь констатация факта. Вивиан внешне никак не отреагировала не дрогнул ни один мускул, взгляд остался таким же спокойным. Но внутри всё сжалось. На миг ей захотелось вскочить и резко оборвать разговор, крикнуть, чтобы та не смела проникать туда, где тьма охраняет тайны даже от света. Но она лишь легко выдохнула, сохраняя идеальную маску сдержанности. Повисшая тишина заметно потяжелела. Амалья, обладая тонким тактом, быстро перевела разговор на более лёгкую тему: — Как поживает ваш брат? — спросила она мягко. — А то всё мы обо мне, да о Дарселе… — Прекрасно, — ответила Вивиан, благодарная за смену направления беседы. — Решил взяться за изучение нового языка. — Это чудесно. И какой же язык он выбрал? — Немецкий, — коротко произнесла девушка. Затем, немного выпрямившись, добавила. — Раз уж мы заговорили о Гарри… Она потянулась к своей сумке, движения точные, изящные, будто заранее продуманные, и достала свиток. Свиток выглядел так, словно сошёл со страниц древних хроник. Плотный, чуть шероховатый пергамент, пронизанный мраморными прожилками, будто хранил в себе годы истории, хотя внешне оставался безупречным. По краю тянулся тонкий золотистый узор филигранная вязь из сплетённых трав, цветов и древних магических символов. Перевязанный узкой атласной лентой цвета тёмной сливы. Она протянула его Амалье. — У Гарри скоро день рождения. Мы решили устроить бал в честь этого события. Приглашения уже отправлены, но вам я хотела вручить лично. — Вивиан улыбнулась слегка, по-настоящему. — Мы с братом будем очень рады видеть вас и Дарселу. — Первый бал в стенах дома Демфро за… сорок, пятьдесят лет? — тихо произнесла Амалья, гладя пальцами ленту, будто ощущая вес момента. — Я с нетерпением буду ждать этого дня. — Мы будем рады вас приветствовать, — повторила Вивиан. Дальнейший разговор протекал в куда более спокойной атмосфере. Ни одна из них больше не возвращалась к тяжёлым темам, словно обе осознали, что уже сказали больше, чем было запланировано. Они говорили о предстоящем бале: о цветах тканей, музыке, списках гостей. Поговорили о погоде, об увлечениях. Так Вивиан узнала, что Амалья увлекается вышивкой. Тонкой, почти ювелирной работы и садоводством, выращивает редкие магические растения своими руками. А Амалья, в свою очередь, с искренним удивлением и интересом услышала, что Вивиан играет на множестве инструментов, свободно говорит на нескольких языках и… любит рисовать. Вивиан сама едва не удивилась своим словам. Она не помнила, когда в последний раз держала в руках кисть. Когда ставила холст на мольберт, открывала краски и позволяла себе рисовать то, что чувствует без мысли, без сдержанности. Когда позволяла себе раствориться в искусстве, полностью, до такой степени, что вывести её из этого состояния было почти невозможно. В ней проснулась тоска тихая, почти забытая. Вскоре их встреча подошла к концу. Они поднялись. Попрощались тепло, почти по-семейному. Амалья настояла на том, что они непременно должны повторить это «за чашечкой чая, но уже без разговоров о прошлом». И первой покинула ресторан, оставив за собой легкое послевкусие жасмина и тёплоты. Вивиан осталась одна. Несколько мгновений она просто сидела, глядя в чашку, уже почти остывшую. Мысли кружились, переплетаясь между собой. И среди них родилась идея тихая, пока ещё тень, но уже cформившаяся. Она медленно поднялась, накинула мантию, оставила чаевые рядом с чашкой и вышла на улицу. Свежий воздух встретил её лёгким дуновением, и Вивиан подняла капюшон, скрывая лицо в мягкой тени. Она шла по мощёной улице неспешно, опустив взгляд чуть вниз, наблюдая за витринами магазинов и уютных кафе. Вокруг сновали волшебники и ведьмы. Все при своих делах, в мантиях разных оттенков и стилей. Никто не обращал на неё внимания, и это было удивительно приятно. Скрытость дарила покой. Витрины переливались всеми цветами сияние чар, движение картин, мерцающие баночки с зелиями и свитки со вспыхивающими рунами. Но одну витрину Вивиан всё же не смогла пройти мимо. Она остановилась. За стеклом холсты. Яркие, словно впитавшие саму магию. На одном волшебник с палитрой и кистью. Он двигался, как живой, лёгкими, вдохновлёнными мазками создавая новые штрихи на своей же картине. На другом чарующий пейзаж, который медленно менялся в зависимости от времени года: весенний цветущий сад превращался в летние луга, затем в осеннюю аллею, увешанную золотыми листьями, и завершался снежной зимней ночью. Живые картины. Вивиан толкнула дверь. Над головой звякнул серебряный колокольчик звук тонкий, почти музыкальный. Из глубины лавки к ней сразу же вышел пожилой волшебник. Седой, с аккуратно уложенной бородой и моноклем, в костюме солнечно-жёлтого цвета. От него исходило тепло — спокойное, настоящее, как от человека, который научился не только жить, но и быть счастливым. — Добро пожаловать в «Цветную палитру», мадмуазель, — приветствовал он с мягкой улыбкой. — Меня зовут Люсьен Жерар, я владелец этого скромного, но полюбившегося многим уголка. Чем могу быть полезен? — Добрый день, — кивнула Вивиан. — Эвили Дью. Она протянула руку, рассчитывая на рукопожатие, но мастер Жерар с лёгкой галантностью наклонился и поцеловал её тыльную сторону. Жест был старомодным, но такой искренний, что она не смогла не улыбнуться. — Я могу немного осмотреться? — спросила она. — Разумеется, мадмуазель, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Если понадобится помощь я буду у прилавка. Вивиан поблагодарила и медленно пошла вдоль полок. Лавка была небольшой, но… в ней, казалось, помещался целый мир. Кисти всех форм и размеров, слои акварели, масляных красок, тюбики с магическими пигментами, холсты, от карманных до огромных, перья, грифели, пергамент, бумага, инструменты для гравировки, наборы для создания иллюзий на полотне. Глаза разбегались. Хотелось купить всё. Сразу. И она могла. Всегда могла, если говорить о деньгах. Несмотря на пройденные испытания, несмотря на удар судьбы, роскошь не была для неё недоступной. Но тратить просто потому, что хочется, она научилась не позволять себе. Всю жизнь за каждый потраченный пенни она отчитывалась перед Сэмом. Чужие деньги, чужая власть. Ошибка равна наказанию. Ошибка и… Помешивая дыхание, она остановилась. Мысль о том, что сейчас она может купить всё в этом магазине, даже сам магазин, вызвала вспышку… радости. Но следом и страха. Слишком непривычная свобода. Она не заметила, как по щеке скатилась одинокая слеза. Шаги за спиной прозвучали мягко. Она вздрогнула, но не обернулась. Месье Жерар подошёл и, ничего не говоря, протянул ей чистый платок. Терпеливо, с добротой, не требуя объяснений. Вивиан приняла его и кивнула, отвернувшись. Промокнула глаза. Сделала несколько глубоких вдохов, восстанавливая равновесие. Как давно она не позволяла себе терять лицо перед кем-то… тем более незнакомцем. Он не связан клятвой, не обязан хранить тайны. Напротив, если узнает, кем она является, смог бы легко использовать это. Сказал бы, добавил бы… перекрутил. Но почему-то внутренняя магия отзывалась на его присутствие мягко. Без тревоги. Он не сделает этого. — Спасибо, — тихо произнесла она и попыталась вернуть платок. — Не за что. Оставьте себе, — ответил он коротко, с лёгкой улыбкой. Она ещё раз поблагодарила и положила платок в сумочку. Некоторое время они стояли молча, разглядывая картины на стенах, каждая жила своим ритмом, своей историей. — Кто автор этих полотен? — спросила Вивиан, нарушив тишину. — Все они созданы моим возлюбленным, — ответил старик с тихой гордостью. — Он был выдающимся художником. — Его уже нет с вами, да? — мягко уточнила девушка. Он не произнёс ни слова. Но она и сама всё поняла. И тишина была ответом. — Мне всё же понадобится ваша помощь, — сказала Вивиан, переводя разговор. И на этот раз в её голосе звучало не только спокойствие, но и новое, едва заметное тепло. На секунду в ней вновь промелькнула та, кто рисует, вдохновенно и без страха. Мисье Жерар помог ей выбрать буквально всё: от тончайших беличьих кистей до тяжёлого дубового мольберта. Он аккуратно складывал покупки в коробки, каждый раз уменьшал их лёгким, почти неуловимым взмахом палочки и коробки сморщивались в аккуратные миниатюры, звеня магией. В итоге весь объём доставшегося ей творческого богатства поместился в небольшой бархатный мешочек, который без труда скользнул в её сумочку. Когда Вивиан уже направилась к выходу, хозяин лавки негромко окликнул её: — Мадемуазель Дью… какая картина понравилась вам больше всего? Девушка остановилась. Она задумалась, но ответ сам пришёл ей на ум, стоило лишь оглянуться. Её взгляд вновь упал на дальнее полотно, то что стояло, прислонённое к стене, без рамы, словно забытое… или спрятанное. Оно не пыталось привлекать внимание, но взгляд Вивиан будто зацепился за него, как шёлк за шипы. Нарисованные белые, без зрачков глаза женского силуэта смотрели прямо на неё. Неприятно, неотрывно, настойчиво, но не угрожающе. Скорее… узнавая. На полотне была изображена чёрная женская фигура. Её платье, длинное и текучее, светилось глубокой тушью, а подол словно расползался по полу клубящимся дымом живым, тёмным, жадным. Силуэт то поворачивался лицом, и тогда белые глаза смотрели прямо в душу зрителя, то вновь отворачивался спиной, скрывая лицо, но не становясь от этого менее тревожным. Фоном служила комната, нарисованная будто бы нарочно тускло. Тяжёлый деревянный диван с подушками, застланный серым пледом, стоял позади. Над ним висела картина и на той картине было изображено белое существо, смутное, будто сотканное из тумана. Оно напоминало девочку, сидящую на коленях, но черты были настолько расплывчаты, что образ казался скорее сном, чем реальностью. — Жуткое полотно, — тихо, почти с нежностью проговорил Жерар, подойдя ближе. Он проследил за её взглядом и мягко улыбнулся, в его глазах мелькнула грусть. — Ариель… так звали моего возлюбленного. Он написал эту картину в самый тяжёлый период своей жизни. Назвал её «Две Тени Одной Души». Вивиан не оторвала взгляда от полотна. Чёрная фигура словно качнулась едва заметно. Или ей показалось? — Что он хотел показать? — спросила она тихо. Её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть что-то важное. Старик задумался. Несколько секунд он просто смотрел на картину, и Вивиан почувствовала, как воспоминания оживают перед его глазами. — Он придумал целую историю, — произнёс он наконец. Вивиан перевела взгляд на него. — Расскажите, — попросила она. И в её голосе звучало не просто любопытство, в нём была тихая, непрошенная просьба, будто она заранее знала, что история коснётся и её собственной души. Он чуть наклонился вперёд, и в его глазах мелькнул отблеск давно пережитых воспоминаний. — Давным-давно жила одна девушка. Молодая, добрая, чистая, словно утренняя роса на траве. Он видел её ребёнком, бегала босиком по саду, смеялась так, что птицы смолкали слушать. Но жизнь… жизнь редко бывает милосердна. Испытания, что выпали на её долю, были слишком тяжёлыми даже для сильного сердца. И, шаг за шагом, её свет начал меркнуть… пока не осталась лишь тень. Старик вздохнул, поглаживая седую бороду. — Когда её не стало, появилась эта картина, он нарисовал ее. Однажды утром она уже висела на стене. На переднем плане её нынешний облик: высокая тёмная фигура, словно сотканная из ночи. Длинные полосы тьмы стекают к полу, а глаза… ах, глаза… Они сияют, как два уголька, в которых спрятана последняя искорка жизни. Он посмотрел на девушку, будто убеждаясь, что она слушает. — Но вот что самое странное, — продолжал старик. — За тёмной женщиной висит другая картина, вписанная прямо в первую. На ней изображена она же, но ребёнком чистая, светлая, улыбающаяся. Иногда тёмная фигура медленно поворачивается к детскому образу. Девочка тянется к ней, будто пытается напомнить: “Ты была светом… ты всё ещё можешь им быть.” Он заговорил тише, почти шёпотом: — А иногда… кажется, что и тьма делает шаг к свету. Очень маленький, но всё же шаг. И тогда детская фигура в раме светится чуть ярче, будто верит, что сможет вернуть свою взрослую себя назад. Старик сделал шаг к картине. — Мы с ним спорили. Я говорил, что душа девушки не смогла уйти и запечаталась в полотне. Он уверял меня, что это предупреждение, напоминание каждому человеку: свет внутри нас не умирает, даже если кажется, что тьма победила. Мисье Жерар улыбнулся и добавил: — Вот почему он назвал эту картину “Две Тени Одной Души”. — Прекрасная история… — произнесла Вивиан, едва слышно сглатывая подступивший к горлу ком. — Она будто основана на реальной жизни. Мсье Жерар слегка нахмурил брови, словно решая, стоит ли говорить дальше, но всё же ответил: — Она и есть реальная, Мадемуазель Дью. Ариэль изобразил свою собственную сестру. Она погибла. Вивиан тихо выдохнула, и в её взгляде появилось понимание. — Значит… сложный период в его жизни, — мягко сказала она, вспоминая слова старика о боли, о тьме и свете. — Верно, — кивнул Жерар. — Они не общались несколько лет. Она пошла за человеком, который не заслуживал её доверия. И это… — он на мгновение замолчал, — в итоге и привело к её гибели. — У каждого своя голова на плечах, — тихо произнесла Вивиан. — И каждый делает свой выбор. Старик, словно приняв её слова как единственно возможное утешение, лишь слегка кивнул. Затем медленно подошёл к волшебной картине. Казалось, даже воздух вокруг полотна стал плотнее, словно уважая его решение. — Я подарю её вам, — произнёс он неожиданно. — Что вы… не стоит! — Вивиан вскинула руки, искренне растерянная. — Это же память… живая история вашей семьи. Но Жерар покачал головой. — Память — это то, что хранится здесь, — он коснулся рукой груди, а после и головы. — а не в вещах. Думаю… это полотно наконец нашло своего владельца. Того, кто сможет его оценить. Он повторил над картиной то же самое короткое заклинание, что применял к покупкам Вивиан ранее. Полотно мягко дрогнуло в воздухе, сжалось в маленький аккуратный свёрток и легло в её ладони. Вивиан осторожно спрятала свёрток в сумку и, подойдя ближе, тепло попрощалась со стариком. — Каждый человек всегда несёт в себе и тьму, и свет… вопрос лишь в том, кого он услышит. — Мсье Жерар улыбнулся устало, но искренне. Вивиан вышла из маленького магазинчика искусства, и над её головой прозвучал тихий, почти музыкальный звон колокольчика. Он прозвенел так, будто благословлял её путь и новое начало, которое она сама ещё не осознала. На улице её встретил свежий воздух, мягкий свет солнца и странное ощущение, что волшебная картина в её сумке бьётся в такт её сердцу. И Вивиан уже знала: эта история только начинается.

***

Вивиан вовсе не хотелось возвращаться на остров. Мысль о новой ссоре с Гарри тяготила её, словно камень на сердце. Поэтому, едва отойдя от лавки, она призвала Тинни. Маленькая домовиха появилась с хлопком и тревожным взглядом, будто заранее чувствовала, что хозяйка собирается исчезнуть. — Тинни, — тихо начала Вивиан, — передай Гарри и Генриху, что я задержусь в Париже. Пусть меня не ждут. И… — она помедлила, — скажи Генриху, чтобы он пришёл завтра. Нам нужно поговорить. — Да, мисс Вивиан, Тинни всё передаст, — поклонилась домовиха, её большие глаза блеснули сочувствием. — И ещё… — Вивиан выдохнула. — Отнеси меня в маггловскую часть Парижа. Подальше от волшебников. Мне нужно… побыть одной. В следующий миг воздух вокруг сжался, словно втянулся внутрь невидимой точки, и девушка исчезла вместе с эльфийкой. Когда пространство развернулось снова, она оказалась в узком парижском переулке, пахнущем выпечкой, пылью и прохладой каменных стен. — Спасибо, Тинни. Можешь возвращаться домой, — сказала Вивиан уже мягче. Эльфийка исчезла, а Вивиан сняла мантию, уменьшила её быстрым заклинанием и положила в сумку. Затем наложила чары отвлечения внимания, люди увидят её, но не запомнят, взгляд проскользнёт мимо. И вышла на залитую солнцем улицу. Она шла без спешки. Париж жил своей жизнью: туристы фотографировали фасады, музыканты выводили мелодию на углу, кафе были полны людей. Вивиан же старалась не задерживать взгляд ни на ком, позволяя городу просто течь вокруг неё. Теплый солнечный свет приятно грел кожу, и впервые за долгое время она почувствовала что-то похожее на лёгкость. Незаметно её шаги привели в парк. Здесь всё было мирно: дети играли с мячом, женщины разговаривали на скамейках, парочки сидели под деревьями, укрывшись пледами. Никто не обращал на неё внимания, чары работали безупречно. Вивиан нашла свободную лавочку под раскидистой ивой, рядом с небольшим прудом. Правда, она была слегка перекошена и треснута, но одного взмаха палочки хватило и лавочка стала как новая. Она опустилась на неё, поставила сумку рядом, перекинула ногу на ногу и уставилась на уток, спокойно скользящих по водной глади. Здесь время будто остановилось. Ни ветерка, ни суеты, лишь мерное покачивание воды. Это всегда успокаивало её, ещё с детства. И именно поэтому она не заметила, как кто-то подошёл и сел рядом. Лёгкий скрип досок дошёл до её слуха, но мозг не связал это с чужим присутствием, пока рядом не прозвучал голос: — Прекрасная погода сегодня, вы не находите? — спросил мужчина на чистом английском. Вивиан резко обернулась. Рядом сидел мужчина крепкого телосложения, высокий, одетый в пепельно-серый костюм, безупречно сидящий на нём. Его тёмные волосы длиной до подбородка были аккуратно уложены, на лице, короткая ухоженная борода. Он выглядел лет на двадцать пять может, чуть старше. Красивый, но холодный, словно высеченный из тени. Почему чары перестали работать? — промелькнуло у неё в голове, и от этой мысли внутри кольнул страх. Она подавила эмоции и вновь посмотрела на воду. — Мне ближе пасмурность и прохлада, — ответила она ровно. — Но и солнечные дни иногда бывают полезны. — А мне больше по душе жара, — сказал он, даже не повернув к ней головы. — Как в Испании, или Ямайке. Хотя, будь моя воля, поселился бы прямо в пустыне. Вивиан едва заметно хмыкнула. Она терпеть не могла жару, но возражать не стала. Тишина между ними продлилась недолго, под одеждой у неё возник зуд, а на левом предплечье, там, где была одна из рун, начался ноющий жар. Опять… почему именно сейчас? Но мужчина, похоже, не собирался позволить ей молчать. — Меня зовут Самаэль. А тебя как зовут? — Вас, — строго поправила она, не поворачивая головы. Он ухмыльнулся. — Прошу прощения? — Мы с вами незнакомы. Ведите себя прилично, сэр. Я вам не подружка. Он засмеялся мягко, почти искренне. — В таком случае… прощу прошения. Как вас зовут, мадемуазель? — Эвили, — ответила она, выбрав первое пришедшее в голову имя. Поддельное имя, которое ей дала мать. — Красивое имя, — заметил он. — Еврейское. Означает «жизнь» или «жизненная сила». Есть и французская версия от Aveline, означает «орешек». — Увлекаетесь ономастикой? — не удержалась она. — Когда скучно, — пожал он плечами. Вивиан позволила себе тонкую улыбку. — А ваше имя означает смерть. Он повернул к ней голову, одна бровь поднялась. — С чего вдруг? Она повернула к нему взгляд спокойный, холодный. — Самаэль — имя ангела смерти. Главного демона. Часто отождествляют с Люцифером… или самостоятельной ипостасью сатаны. Удивительно символично, учитывая, как вы любите жару и пустыни. Видимо, скучаете по дому, господин Дьявол? Мужчина тихо рассмеялся, и звук его смеха был слишком глубоким, слишком… Не громким, но таким, от которого у Вивиан по позвоночнику пробежал ледяной холод, будто кто-то осторожно провёл по нервам холодным пером. — Дьяволом меня давно не называли, — произнёс он спокойно, снова отворачиваясь к пруду. — Приятно разнообразие. Она нахмурилась. Непонятно было, шутит он или говорит всерьёз. Самаэль сложил руки, длинные пальцы, без перстней, но почему-то казавшиеся слишком правильными, словно идеально созданными. В его позе была такая уверенная расслабленность, будто он сидел здесь уже сотни лет и мир вращался вокруг него. Вивиан чувствовала, что чары отвлечения внимания исчезли полностью он видел её, видел так, будто никакая магия никогда не работала. Она осторожно посмотрела на него боковым зрением. Он выглядел обычным человеком, но… что-то под кожей этого мира шевелилось, когда он был рядом. Словно реальность сама удерживала дыхание. — В Испании, значит? — тихо сказала она, стараясь перевести всё в шутку. — Жара вас не утомляет? — О, солнце мне как брат, — протянул он. — Но и тени мне дороги. Особенно те, что живут внутри людей. Вивиан замерла. Она была уверена, что он имел в виду что-то безобидное. Глубокомысленная фраза, любит он, видимо, говорить загадками. Но от его слов внутри кольнуло неприятно. Руна на предплечье вспыхнула, словно отзываясь на нечто… родственное. Что за чёрт происходит? Почему она горит рядом с ним? Самаэль плавно повернул голову к ней. Его взгляд был спокойным, тёплым, но в этих глазах не отражались люди, дети, парк. Только она. Как будто никто вокруг, кроме неё, не существовал вообще. — Эвили, — произнёс он так, будто пробовал имя на вкус. — Забавный выбор. Она напряглась. — То есть? — Оно вам не идёт. Его улыбка была лёгкой, но слишком проницательной. Будто он видел сквозь её кожу, сквозь одежду, сквозь ложь. — Простите, — холодно сказала Вивиан, — а вам не кажется, что вы позволяете себе лишнее? — Совсем нет, — возразил он мягко. — Когда знаешь человека… трудно вести себя иначе. Сердце у неё пропустило удар. — Мы не знакомы, — отчеканила она. — Разве? — в его голосе не было ни спора, ни иронии. — Я наблюдаю за вами уже очень давно. Она резко обернулась к нему, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на шутку. Но он просто сидел и смотрел на воду, как будто ничего необычного не сказал. — Наблюдаете? — повторила она. — С какой целью? — Люди интересны. Особенно те, на чьи плечи возложено больше, чем они сами понимают. Её рука дернулась к сумке, где была палочка. Он даже не повернул головы, но тихо добавил: — Магия вам сейчас не поможет. Тем более зачем вам палочка? Его голос был тихим, но не угрожающим просто констатацией факта. Вивиан отдёрнула руку, будто обожглась. — Кто вы? — спросила она хрипло. Он медленно повернулся к ней. В его взгляде было слишком много спокойствие, глубокое знание, бесконечная усталость и что-то вроде… снисходительной нежности. — Просто путешественник, — ответил он. — Уставший, но любопытный. И я рад нашей новой встрече, Вивиан. Её дыхание сбилось. Он произнёс её настоящее имя. — Я… не говорила вам своего имени, — прошептала она. — Я знаю, — спокойно ответил он. — Но вы привыкли, что о вас знают гораздо меньше, чем на самом деле. Сегодня… исключение. Он снова посмотрел на воду, будто разговор был исчерпан. Вивиан поднялась с лавочки. Мир вокруг сдвинулся, стал неустойчивым, дрожащим, словно её качнуло волной. — Если вы следите за людьми, — сказала она, стараясь говорить уверенно, — то выбрали не того человека. Я не интересна никому. Ни вам, ни кому-либо ещё. — Ошибаешься, — ответил он так просто, так спокойно, что это прозвучало страшнее угрозы. — Ты интересна всему миру. И он будет требовать своего. Он будет требовать тебя. Она почувствовала, как руна под кожей вспыхнула болью. Самаэль поднялся. Его тень легла на траву неправильно. Длиннее, темнее, будто от другого света. Он поклонился так, будто был воспитан в эпоху, когда люди молились звёздам. — До скорой встречи, дитя света и тьмы. И ушёл. Ни вспышки, ни хлопка, просто шагнул в сторону… и растворился между двумя прохожими, будто был всего лишь иллюзией. Вивиан осталась стоять посреди парка, оглушённая, с бешено бьющимся сердцем и одной мыслью: Кто. Это. Был. И почему солнце вдруг кажется холодным. Как только Вивиан вновь ступила на остров, её накрыла волна облегчения. Будто сам воздух здесь узнал её, обвил, укутал, прижал к себе, как ребёнка, вернувшегося домой. Магическая атмосфера Гнезда растеклась по её телу мягким теплом, и на секунду ей показалось, что всё плохое осталось там, в Париже, на другой стороне мира. Однако стоило ей осознать свой вес на земле, как ноги подкосились. Она даже не успела понять, что снова, бессознательно, воспользовалась рунной телепортацией. Мир перед глазами качнулся, и Вивиан рухнула на каменные плиты прямо перед главными дверьми замка. Острая боль ударила в колени, воздух вырвался из лёгких, а сердце бешено забилось так громко, будто собиралось вырваться из груди. — Какого… чёрта… — прошептала она, хватаясь за сердце дрожащей рукой. Попробовала встать, но каблуки, такие изящные и абсолютно неподходящие для подобных приземлений, предательски подвели её. Ноги дрожали, кости словно налились свинцом. Она сорвала туфли с пяток и отбросила их в сторону, туда же полетела сумка. Голые ноги коснулись холодного камня, и что-то внутри щёлкнуло. Ровно настолько, чтобы она смогла подняться. И она побежала. Лес и сад пронеслись мимо неё размытыми тенями. Кусты хлестали по ногам, острые камни впивались в ступни, оставляя тонкие порезы. Но Вивиан ничего не чувствовала. Только гул сердца и рваный воздух в горле. Она бежала, не разбирая дороги, будто спасалась. Или будто её вело что-то сильнее страха. Остановилась она лишь тогда, когда перед ней выросли массивные, тёмные двери храма. Старинные, будто вырубленные из единого куска ночи. В прошлый раз она сюда не вошла. Только смотрела снаружи, чувствуя злость и растеренность. Но сейчас её тянуло внутрь. Так сильно, словно сама сущность здания звала её по имени. Одним движением руки, даже не палочки, она распахнула двери. Те послушно раскрылись, словно ждали её. Белые каменные ступени взметнулись вверх. Вивиан поднялась по ним, ступая босыми, израненными ногами, но боли по-прежнему не ощущая. Коридоры храма встретили её прохладой и тишиной. Высокие арки будто смотрели на неё сверху, оценивая, взвешивая, впуская. Она не поднимала головы, только смотрела под ноги, пока не дошла до центрального зала. И лишь тогда подняла взгляд. Перед ней раскинулось огромное круглое пространство, уходящее вниз в бездонную темноту. Один мост на половину пересекал пропасть. Из глубины скалы, прямо из одного из нижних уровней храма, пробивалась гигантская каменная рука. Её пальцы тянулись к свету, поддерживая пять массивных колонн, выстроенных вокруг ямы, словно пять часов вечности. На каждой колонне стояла статуя бога Пентархии. Вивиан шагнула на мост. Камень под босыми ступнями был тёплым, будто дышал. Она прошла к центру и остановилась, глядя в бездну. Если сделать шаг не туда, падение будет долгим. Возможно, бесконечным. Но взгляд её притягивала иная бездна. Статуя Мортеса. Силуэт в огромном плаще-болохоне. Ни лица, ни пола, ни возраста. Нельзя было понять, кто скрывается под камнем мужчина, женщина или существо иного мира. Лишь коса в руке. Лезвие было настолько тонким, будто высеченным из самой тьмы. Бог смерти. Один из Пяти. Его вечно скрытый лик символизировал простую истину: Мы не знаем, когда придёт к нам смерть. Не знаем, как она выглядит. Не знаем о ней ничего. Вивиан медленно выдохнула. — Но кого же тогда… я встретила? — прошептала она, и звук её голоса потерялся в огромном каменном зале. Сердце снова бухнуло о рёбра, и в этот момент руна на руке вспыхнула лёгким больным светом, будто отвечая на её вопрос. Она смотрела на каменную фигуру, а в голове всплывали его слова, его странная мягкая улыбка, ирония, в которой было слишком много знания. И чем дольше она думала, тем холоднее становилось внутри. Потому что смерть скрыла своё лицо. А он — нет.

***

— Вы с Гарри всё ещё не разговариваете? — лениво поинтересовался Генрих, откинувшись в кресле так, будто их встреча была не рабочей, а дружеской, почти домашней. На следующий день Вивиан действительно согласилась увидеться с ним. Гарри приглашение вежливо, и холодно, отклонил, сославшись на дела, но по выражению его лица было очевидно: он делает всё возможное, чтобы избегать сестру. Поэтому в одной из небольших гостиных замка, где пахло старыми картинами и древесиной, расположились только она и Генрих. Они уже обсудили вчерашнюю встречу с леди де Кавалье, разобрали финансовые отчёты и даже коснулись планов на следующую неделю. Формально встреча подходила к концу. Но Генрих, похоже, вовсе не торопился её завершать, слишком уж внимательно он посматривал на девушку поверх бумаг. — Не понимаю, о чём ты, — Вивиан пожала плечами так спокойно, будто это был вопрос о погоде, а не о брате. — Вивиан, — протянул Генрих с лёгкой усмешкой, — ты далеко не дурочка. И притворяться тебе… ну, не идёт. Она коротко хмыкнула и отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает сад. — Что у вас произошло? — повторил он, уже мягче. — Ничего, — ровно ответила она, не собираясь сдавать позиции. — Разумеется, — фыркнул адвокат, отложив документы. — Гостинная, сгоревшая дотла, согласна с тобой полностью. Прямо нашёптывает: «Да, да, ничего не случилось». — Он покачал головой. — Может, хватит вести себя как дети? — Мы и есть дети, Генрих, — напомнила Вивиан, скрестив руки на груди. — Мне пятнадцать, Гарри четырнадцать. Мы подростки, нам положены вспышки эмоций, взбалмошность, несдержанность, капризы, перепады настроения. Это нормально. — Вы не дети, — мягко, но твёрдо возразил он. — Уже нет. — Генрих помотал головой, будто отгонял неприятную мысль. — Давным-давно перестали ими быть. Ты — особенно. Гарри ещё учится, ты права, но он куда менее подвержен… эмоциональным бурям. Если он избегает тебя, значит, случилось что-то действительно серьёзное. Вивиан упрямо молчала. Не глядя на него, не двигаясь, только пальцами теребила свою юбку, едва заметно, но Генрих узнал её слишком хорошо, чтобы не заметить. Он тяжело вздохнул, так, как вздыхают взрослые, которым слишком рано приходится утешать детей, которые уже не дети. — Ты же понимаешь, что можешь мне доверять? — тихо сказал он, наклоняясь вперёд. — Я подписал контракт собственной кровью. Поклялся хранить ваши секреты своей жизнью. Он произносил это не для эффекта, не как громкий жест. Просто напоминал правду. И в его голосе не было ни давления, ни укора, только тёплая, спокойная уверенность. Вивиан всё ещё молчала, но её плечи незаметно дрогнули, совсем немного, но достаточно, чтобы Генрих понял: защита дала трещину. — У нас с Гарри единственный повод для ссор. Это я, — наконец сказала Вивиан и пожала плечами так, будто объяснила очевидный факт, не требующий уточнений. Генрих медленно нахмурился. — Боюсь, тебе придётся пояснить. — Мы доверяем друг другу жизни, — начала она спокойно, почти слишком спокойно, — но я не могу открыться перед ним полностью. — Ты скрываешь от него что-то. А ему это не нравится, — твёрдо заключил адвокат, внимательно всматриваясь в её лицо. — Что именно ты скрываешь? — Некоторые факты моего детства, — уклончиво ответила она, отводя взгляд, — и… последствия, которые происходят со мной сейчас. — То есть конкретики я не услышу? Вивиан молча кивнула. Генрих вздохнул, сцепив пальцы. — По какой причине ты не хочешь ему говорить? — Я справлюсь сама, — резко, почти с вызовом произнесла она. — Я уже рассказала Гарри всё… почти всё. Просто не углублялась. А есть вещи… которые я действительно должна пройти сама. — Есть, — согласился он без спора. — Но, Вивиан, я не думаю, что это как раз тот случай. Тебе нужен брат. Так же сильно, как ты нужна ему. Вы — близнецы. Связанные магией. Вы наследники древнего рода. Вам нельзя прятать друг от друга настолько важные вещи. Рано или поздно вас накроет откат. Магия не любит, когда её разрывают стенами и секретами. Вивиан дёрнулась, будто он наступил на больное место. — Я не хочу, чтобы он смотрел на меня иначе, — рявкнула она, неожиданно для самой себя громко. — Не хочу, чтобы думал, что я хрупкая, слабая… неспособная ни на что. — Но это не так, — спокойно ответил Генрих. — Ты — Верховная ведьма. По определению не можешь быть слабой. И Гарри это знает. Вивиан сжала кулаки. — Я его сильно обидела. — Он простит тебя, — уверенно сказал адвокат. — Вы брат и сестра. Вы пережили куда худшее, чем ссора. Справитесь. Но, Вивиан… — он чуть наклонился вперёд, смягчая голос, — ты должна позволить ему войти в твою жизнь. По-настоящему. Без оговорок. Он говорил осторожно, будто боялся сделать ей больно одним неверным словом. — Он тебе нужен, — продолжил Генрих уже почти шёпотом. — То, что я наблюдаю последнее время… — он покачал головой. — Тебе нужна помощь. И не от меня, не от гоблинов или домовиков, не от лекарей. От него. От твоего брата. Слова повисли в воздухе тяжёлым, но тёплым грузом, который невозможно было проигнорировать. — Искренность между близнецами — не роскошь, — мягко добавил он. — Это ваша броня. Если она треснет, больно будет вам обоим. — Я подумаю над твоими словами, — наконец произнесла Вивиан, медленно выдыхая. — Но давай… вернёмся к делу. Мы ещё не обсудили бал в честь дня рождения Гарри. Генрих кивнул, будто только и ждал, когда она сама сменит тему. — На приглашения ответили все, — начал он деловым тоном. — Подготовка идёт полным ходом. Нам, конечно, невероятно повезло, что у тебя в распоряжении целая команда эльфов. За такой короткий срок организовать бал подобного масштаба почти невозможная задача. Но они справляются. — Что говорят в обществе? — Вивиан склонила голову, внимательно наблюдая за его реакцией. — Какие сейчас настроения? Генрих усмехнулся, поднимая бровь. — Все ждут не дождутся бала у Демфро. — Он чуть наклонился вперёд. — Поверь, такое событие для аристократии, как вспышка света среди бесконечной серой рутины. И все, абсолютно все, мечтают увидеть вас. Она тихо вздохнула. — В этот раз гостей будет почти втрое больше, верно? — Именно. И это многое говорит, — подтвердил он. — Дом Демфро сорок–пятьдесят лет оставался закрытым. А теперь возвращение, да ещё какое. Они хотят убедиться, что наследники действительно существуют. Что легенда не миф. Увидеть, как выглядит новая Верховная ведьма. Каков молодой лорд. Он слегка улыбнулся краем губ: — Половина придёт из любопытства, другая, чтобы попытаться снискать ваше расположение. Политика, дорогая моя. Она никогда не спит. Вивиан задумчиво постучала пальцами по подлокотнику кресла. — А до Англии это дойдёт? Генрих покачал головой. — Не думаю, — произнёс он уверенно. — Там сейчас совершенно другие заботы. Все ищут вас, как Поттеров, разумеется. Никто даже не подозревает, что вы Демфро. И, поверь, Дамблдору сейчас точно не до событий на континенте. Он откинулся на спинку кресла, переплетая пальцы. — Англия погрязла в собственной грязи, — тихо добавил он. — Она давно оторвалась от остального магического мира. Политические распри, давление министерства, слухи, охота на Поттеров, слишком много хаоса. Он посмотрел на девушку пристально, почти мягко: — Не переживай. По крайней мере здесь, в Европе, ты в безопасности. И Гарри тоже. Вивиан поднялась на третий этаж и, чуть поморщившись от слабого скрипа ступеней, толкнула дверь одного из старых кабинетов. Едва она переступила порог, её встретил знакомый хаос: высокие до потолка стеллажи, усыпанные томами, свёртками и какими-то странными артефактами; коробки, стопки пергаментов и случайных предметов, образующие настоящие мини-горы. Воздух был пропитан запахом времени пыль, высохшие чернила, лёгкая едкость старого дерева. Несмотря на регулярные усилия эльфов, здесь всё равно витал шлейф веков, будто сам кабинет сопротивлялся идеальному порядку. Протиснувшись между двумя заваленными стопками, Вивиан добралась до стола и села на скрипучий стул. Щёки слегка щекотала пыль, осевшая на поверхности, но она её игнорировала. Рука сама потянулась к первому попавшемуся предмету небольшой тяжелый бронзовый компас с выгравированными рунами. Она сжала его в ладони, закрыла глаза и сосредоточилась. Мысли направились в нужное русло: об одном конкретном человеке… о родственнике. Она ясно представляла, как он выглядит, как держится, какой у него шаг, интонации, лицо, глаза. Через несколько секунд передняя часть её левой голени загорелась жаром ровным, пульсирующим, как от раскалённой нити. — Хорошо… — произнёс знакомый голос, мягкий, глубокий, будто идущий сразу из воздуха.— Очень хорошо. Ещё немного и я смогу полностью проявиться. Перед глазами Вивиан начал проступать силуэт: сперва полупрозрачный, похожий на туман, затем постепенно плотнеющий, обрастая очертаниями плеч, рук, черт лица. Она почувствовала, как магия стекается к ней, обволакивает, согревает, отвечает на зов. — Вот так, умница, — голос стал чётче, теплее. — И тебе привет, Каллисто, — отозвалась Вивиан, не открывая глаз. Силуэт окончательно оформился, и мужчина высокий, широкоплечий, с сильными чертами лица и тёмными волосами шагнул ближе, словно переступил грань реальности. — Долго же ты, — протянул он, но в этом слышалась не укоризна, а забота. — Случились непредвиденные обстоятельства, — прошептала Вивиан, устало проводя рукой по виску. Каллисто нахмурился. — Ты в порядке? Она коротко фыркнула: — Будто ты не знаешь. — Мы больше не можем следить за тобой, Вивиан, — тихо напомнил он. — Ни я, ни остальные. Не в полную силу. — Физически я в норме… — Вивиан пожала плечами. Каллисто наклонился, и его голос стал почти братским: — А морально? Он видел её насквозь. Всегда видел. Она сжала губы, ощутив, как напряжение последних дней снова поднимается к горлу, как память об огне, крике, ужасе Гарри отражается в груди болью… И впервые за долгое время ей действительно захотелось ответить честно. Не увернуться, не отмахнуться, не зарыть всё вглубь, а просто сказать правду. Такую, какая она есть, со всей болью и уродством. — Отвратительно, — выдохнула она. Каллисто тихо кивнул, будто уже знал, но всё равно ждал продолжения. — Что случилось? — спросил он мягко, не давя, но и не оставляя ей пути к бегству. И Вивиан сломалась. Она не плакала, слёз не было. Но внутри будто разошёлся длинный, рваный шов, и всё, что она так упорно держала взаперти, прорвалось наружу. Она рассказала всё. О кошмарах, от которых просыпалась с криком. О том, как узнала о беременности нежелательной, чудовищной, оставшейся после монстра, который должен был быть мёртв. О том, как едва не подожгла Гарри, как потеряла контроль, как увидела страх в его глазах и как это рвало её изнутри хуже любого заклинания. О том, как избавилась от ребёнка и теперь несёт на себе вину, которая не даёт ей дышать. О том, как предала брата, солгала, скрыла, оттолкнула потому что боялась, потому что стыдилась, потому что не знала, как он посмотрит на неё после. И о том странном мужчине в парке, чьё появление было слишком правильным, слишком уместным, слишком… неземным. Когда она закончила, тишина повисла над кабинетом тяжёлая, густая, но не давящая. Она сидела на стуле, опустив голову, а её руки дрожали, сжатые на коленях. Каллисто медленно опустился перед ней на корточки, аккуратно взял её за подбородок и поднял лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни отвращения. Только глубокая, почти отеческая поддержка. И ещё скорбь о том, что девочка, которую он видел ребёнком, вынуждена переживать такие вещи. — Ты избавилась от ребёнка, — сказал он негромко, но твёрдо. — И в этом нет зла. Ты не готова. Ты сама ещё ребёнок, каким бы титулом ни обладала. Ты не должна винить себя. Он на секунду умолк, чтобы дать ей перевести дыхание. — Что касается Гарри… он хороший мальчишка. Упрямый, принципиальный, слишком честный для этого мира. И он обязательно поймёт тебя. Только не запирайся от него. Он нужен тебе больше, чем ты думаешь. — Я… — начала Вивиан. Каллисто покачал головой. — Не мне. Ему. Скажи всё ему. Она закрыла глаза, потом открыла снова и кивнула. — Хорошо. Он едва успел выпрямиться, как она неожиданно обняла его, резко, отчаянно, вцепившись как утопающий. Каллисто потерял равновесие, и они оба осели на колени на пыльный пол, но Вивиан не отпускала. Она держала его, как держатся за единственную точку стабильности в рушащемся мире. Так они и стояли пять минут, десять… двадцать. Время перестало существовать. Наконец она отстранилась, с облегчённым вздохом поднимаясь на ноги. — Что-то я… расклеилась, — попыталась она пошутить, поправляя волосы. — Давай лучше о делах. — Как скажешь, — усмехнулся Каллисто, поднимаясь следом. — Ты хозяйка положения. Но в его глазах всё ещё отражалась нежная тревога. — Что ты думаешь о Самаэле? — спросила Вивиан, стараясь вернуть деловой тон. Каллисто посерьёзнел. — Он странный, — признал он. — Всё, что ты описала… я бы сказал, что он посланник Мортиса. — Ты имеешь в виду бога смерти? — нахмурилась Вивиан. — Что ты вообще хочешь этим сказать? — У каждого бога есть свои любимцы, Вивиан, — объяснил он спокойно. — Пентархия выбирает себе инструментов. Некроманты, эмпаты, пророки. Всё это последствия их "даров". Думаю, ты столкнулась с некромантом, которому покровительствует Мортис. — Но зачем богу смерти слать ко мне своего пса? — раздражённо бросила она. Каллисто пожал плечами. — Ты неверующая Верховная Ведьма. Возможно, боги решили, что пора наставить тебя на истинный путь. — Пугая меня до полусмерти? Отличный метод, ничего не скажешь, — Вивиан фыркнула. А затем, словно вспомнив, добавила твёрже: — И вообще, их не существует. Нет никаких богов. Никаких божественных сил. — Как скажешь, дорогая, — улыбнулся Каллисто своей фирменной хитрой улыбкой, в которой всегда сквозила легкая издёвка. — Ладно, — отмахнулась Вивиан. — Лучше расскажи мне, как пользоваться руной перемещения. — Начнём с того, — спокойно произнёс он, — что называется она не «руна перемещения», а Ливар… И он начал объяснять, а Вивиан слушала впервые за долгое время чувствуя себя хоть немного легче.

***

Её улыбка была мягкой, тёплой, почти нереальной той самой, что Драко видел лишь в редкие, слишком короткие моменты. Она смеялась легко, звонко, будто переливалась серебром. Изумрудный свет её глаз сиял чистым счастьем, и весь мир вокруг мерк перед этим сиянием. Она танцевала. Только для него. Платье мягко колыхалось вокруг её ног, то вспыхивая бликами, то растворяясь в полумраке зала. Каждый её шаг был будто создан самой магией плавным, безупречным, притягивающим. И Драко не мог оставаться в стороне. Его тянуло к ней неизбежно, как тянет к свету того, кто слишком долго блуждал в темноте. Он подошёл ближе, почти не чувствуя пола под ногами. Осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся её талии. Её тело отозвалось мягким, доверчивым движением. Она вложила свою ладонь в его руку, и между ними будто вспыхнуло лёгкое, едва уловимое электричество. Они закружились. Музыка стала тише, будто отступила, уступив место только их дыханию, их шагам. Мир вокруг размывался, растворялся в золотистом тумане. Существовали лишь он и она. Только этот танец. Только это мгновение. Её изумрудные глаза, живые, глубокие, полные тепла, были устремлены лишь на него. В её взгляде было то, что он никогда не смел надеяться увидеть: мягкость, принятие… Принадлежность. Её улыбка была для него. Только для него. Как и её рука в его руке. Как и её хрупкая талия под его ладонью. Она принадлежала ему. И, возможно, впервые в жизни, он не боялся этой мысли. Танец становился медленнее, движения тише, ближе. Её дыхание касалось его кожи, обдавало теплом. Стало трудно думать, трудно дышать. Всё внутри сжималось и расширялось одновременно. Он наклонился чуть ниже, она подняла лицо чуть выше. Их губы были так близко, что между ними не осталось воздуха. Сердце билось гулко, как заклинание на грани произнесения. Её ресницы дрогнули. Её пальцы крепче сжали его руку. Она улыбнулась нежно, будто знала его мысли до последней. И их губы наконец соприкоснулись, мягко, осторожно, но так, будто в этом поцелуе скрывалось всё, чего им всегда не хватало… …и всё, что, казалось, наконец стало возможным. Драко рывком сел на кровати, будто вынырнул из слишком тёплого, слишком сладкого сна прямо в холодную реальность. Грудная клетка ходила вверх-вниз; дыхание было тяжёлым, рваным. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть остатки видения, но оно не исчезало, наоборот, впечатывалось в сознание ещё ярче. Этот сон… очередной. Прекрасный, отчаянно желанный и оттого мучительно болезненный. Мечта, слишком тёплая для его рук. Мечта, которой не суждено сбыться. Он откинулся на спинку кровати, запрокинув голову к стене. Волосы упали ему на лоб, и он раздражённо откинул их назад. Комната встретила его тишиной тяжёлой, давящей, почти вязкой. Тишиной, в которой громче всего звучало одно: её отсутствие. В груди что-то болезненно сжалось. Малфой скучал. Чёртовски скучал. Он бы никогда в жизни этого не признал вслух, ни перед друзьями, ни перед врагами, ни даже перед зеркалом. Но сейчас, когда вокруг никого не было, когда ночь скрывала его слабость, он позволил себе одну-единственную правду. Он хотел, чтобы она была в порядке. Хотел слышать её голос, видеть её жесты, ощущать её присутствие. Хотел, чтобы она стояла рядом пусть молчала, пусть спорила, пусть смеялась над ним. Любая её версия была лучше пустоты, в которой он жил последние месяцы. Но это было невозможно. Расстояние между ними стало не просто физическим, оно превратилось в пропасть. Решения, события, тайны, страхи, всё это тянуло их в разные стороны. Он понимал это умом. Но сердце… Сердце упорно цеплялось за те самые изумрудные глаза, что снились ему по ночам. Драко сжал рукой простыню, будто пытаясь удержаться за реальность, которая так легко ускользала. Сон был всего лишь сном. А она… Она была слишком далека. Слишком недостижима. И всё же он знал: чувство, которое он пытался задавить, не исчезало. Оно только росло, становилось глубже, ярче, тяжелее. И именно поэтому эти сны были не спасением, а наказанием.