Make you mine

С того дня Маргарита стала моей лучшей подругой. Доверие между нами возникало долго: препятствием служило то, что мы не общались раньше, вообще друг друга не замечали. Мару сказала, что составит план моего изменения и покорения Джонаса. Копытникова приболела тогда и осталась дома на пару недель, но даже это не могло радовать меня с Марго: ее шестерки всегда были тут как тут. На перемене следующего дня Кокосова сунула нам записку с планом второго раунда: нужно заполучить от Джонаса поцелуй. А с Джонасом отношения клеились хорошо. Конечно, был недочет в том, что однажды я рассказала ему, что Марго на нашей стороне и готова нам помочь, на что Джонас выдохнул: - Типичная женщина. - Почему? - удивленно спросила я. - Сделай одолжение, - попросил англичанин. Я вопрошающе посмотрела на препода, который сказал это с неким нежеланием. Он словно видел во мне хрукую и чувствительную девочку, для которой нужно подбирать слова, как бы ненароком не обидеть. Джонас долго недовольствовался тем, что я позволила себе, как он выразился: "раскатать губу". Джо даже не успокоила фраза, что Марго можно доверять. Как мужчину его раздражала моя болтливость и доверие подругам. Англичанин без устали мне втирал фразу: "Никому нельзя доверять! Научись хотя бы никому ничего не рассказывать и ничего ни от кого не ждать!". В нашем крохотном обществе он не желал видеть соучастников, только меня и себя. И, кажется, что слова о моей проговоренности Мар, вывели его из себя и сделали более бдительным. - Болтушка, - фыркал он, стирая надписи с доски. - Чего же всему классу не рассказала-то? - Мистер Джонас, Мару можно доверять! - сказала я тихим голосом, теребя на руках кольца. Джо повернулся ко мне с удивленным лицом: - Скажи честно, сколько длится ваша дружба с того разговора в туалете? - Три дня, - ответила я, робея. Джонас подошел ко мне, отложив сырую вонючую тряпку, поднял мое лицо за подбородок и сказал: - Тогда о каком доверии к ней может идти речь? - Не знаю, - вымолвила я, испуганно глядя на учителя. Он вернулся на свое место и продолжил мыть доску. В ту секунду я не хотела верить ему и страдала раздвоением: с одной стороны он, с другой, пытающаяся помочь, как я думала, Маргарита. - Я могу привести тебе несколько факторов, по которым ты не можешь доверять Ромашкиной. - Например, - я улыбнулась и закинула одну ногу на другую. - Первое, она общалась с твоей врагиней: Копытниковой Зоей. Второе, ты слишком мало ее знаешь, чтобы называть подругой. Третье, я бы на твоем месте остерегался тех, кто пытается помочь тебе, - сказал Джонас, написав все это на доске. - Мистер Джонас, почему вы считаете людей, помогающих другим плохими? - На этот вопрос ответ слишком легок: люди, которые помогают, в будущем будут требовать с тебя пользу им. Так что не принимай ничью помощь, - посоветовал Джонас. - А если вы мне поможете, вы тоже начнете требовать с меня благодарности? - заинтересованно спросила я Джонаса и заболтала ногами. - Возможно, - игриво ответил Джонас и повернулся ко мне. - И какими же будут ваши следующие действия по объединению и изменению класса? - любопытствовала я. - Поездка на турбазу, - сказал Джонас и заравил рубашку в брюки. - А Джонас знал о задумке Копытниковой? - спросил Тимофей Евгеньевич, когда мы оказались уже в спальне. За окном стемнело, но судя по горящим глазам врача, он был готов слушать меня всю ночь. Да и мне не спалось... После тех жутких снов. - Нет, не знал. А, может, ему было известно, черт его знает. Но должна сказать, что рядом с Джонасом я всегда чувствовала себя глупой, неопытной девушкой, коей должна чувствовать себя кажая настоящая сильная женщина. Я чувствовала себя рядом с ним не просто глупышкой сначала, но и какой-то пустышкой, которая до сих пор не перестала сосать палец и смотрела на мир со стороны, вылупив глазенки. Но в то же время рядом с Джонасом можно было ощутить себя самой настоящей женщиной, любимой и роскошной. Джонас - человек едва ли без недостатков; с ним даже самый униженный судьбою человек почувствует себя королем, почти что Богом. Джонас умел преподнести себя, преподнести каждому по-разному. И разные люди, что встречали его, думали о Джонасе по-разному. Для нашего класса Джонас в итоге приобрел образ второго отца, близкого человека, педагога, которого мы стали уважать и неважно, что у Джонаса нет педагогического образования. - А как вообще этот америкашка угодил в наш забытый мирок? В вашу школу? Как он стал учителем? - нетерпеливо спрашивал Тимофей Евгеньевич. Я лежала в постели, накрытая одеялом и смотрела в окно, словно оно помогало погрузиться мне в воспоминания. Слово "америкашка" ненароком обидело меня, Тимофей Евгеньевич словно потерял ниточку значимости Джонаса для меня. - Вы так нетерпеливы, - с улыбкой на лице подметила я, сжав руки в замок. - Как Джо, не упустите ни одной детали! Вам хочется быть в курсе всего! - Я же врач, - горделиво ответил Тимофей Евгеньевич. Так выразился, словно всю жизнь тащил себя за волосы к этой цели и наконец ее достиг. Наконец-то я увидела в идеальном враче малоприятные стороны. Он был слишком влюблен в себя и так гордился собой... Интересно, сколько эндорфинов вырабатывает его тело, когда тот правильно ставит диагноз?! Но, скорее всего, что Тимофей Евгеньевич так любил себя лишь потому, что начальство его принижало, как могло. Я все вспоминала того жуткого мужчину... Дмитрия Аркадьевича. Первое впечатление об идеальном и чутком враче постепенно стало угасать, я перестала думать о позерстве и самолюбии Тимофея Евгеньевича и спешно ответила на его вопрос: - Джонас попал в нашу школу по связям и старой дружбе. Так и оказался в списках учителей певец мировой известности. - Певец? - с усмешкой поинтересовался Тимофей Евгеньевич, а после рассмеялся, держась за живот. - Был звездой, - поправила я врача, небрежно перебившего меня. Неужели история моей жизни ему наскучила раньше времени? - думала я. Фраза о том, что Джонас пел в группе вызвала на лице Тимофея Евгеньевича зависть. И это чувство вселялось в него все сильнее с каждым моим словом. - И что же он делал? - снова небрежно спросил Тимофей Евгеньевич. - Скакал по сцене и верещал в микрофон под фанеру?! - врач так об этом спросил меня, словно считал себя эстетом и экспертом в искусстве. Я поджала губы, скрывая обиду и ответила: - Кому как. - Либо он звезда, либо ничто. - Для меня ни то, ни другое, - твердо пояснила я. - Тогда что же ты в нем любила? - ошеломленно спросил Тимофей Евгеньевич и уставился на меня своими голубыми глазами цвета замерзшей воды. - Человека. Джонас оказался в моем мире совершенно случайно и оставил неизгладимый след. - Случайностей не бывает. Он же зачем-то появился в твоей жизни! - сказал Тимофей Евгеньевич. От этих слов я улыбнулась, чувствуя тепло в груди. - Он спас не только меня, но и весь наш класс. - От чего? - удивленно спросил Тимфофей Евгеньевич. - От бездуховности. Бесчеловечности, которая была так популярна в наше время. Наш класс ему представили так, словно это не дети, а звери, посаженные в одну клетку для убийства друг друга. Джонас сказал, что пока не увидит коллектив собственными глазами, ничему верит не будет. Я не всегда верила, что Джонас отважился слезть со сцены и положить микрофон на колонку. Променять фотовспышки фотографов на проверки журналов, променять интервью на рассказы материала ученикам. Это такая геморройная работа, на какую он согласился. Я почувствовала ее в полной тяжести вместе с Джо. Уж больно образован он был для своих лет, слишком начитан и в идеале знал русский. Он отлично знал психологию, криминалистику, политику, экономику, социалогию, право, самооборону и естественные науки. Он знал, как правильно обращаться с детьми, хотя у него не было педагогического образования. Должна сказать, что Джонас появился в школе благодаря одному общему знакомому с директором. Через полгода этого знакомого, Олега Викторовича, нашли застреленным в его же квартире. - В какие пакостные истории ты замешана, - подметил Тимофей Евгеньевич. Моменты о том, что в моем романе была и кровь, привлекли его внимание еще больше. - В истории с Джонасом нет места обычным моментам. Вместо букетов роз нам могли прислать ядовитые экзотические цветы или же отравленные конфеты. Присылали отвратительные подарки и копроматы. Это не просто игры в любовь. До своего совершеннолетия я насмотрелась столько, что и представить трудно. Все, что вы видели в больнице - это мое наболевшее. Крик души. Я настолько близко узнала Джонаса, как и весь наш класс, что вы и представления не имеете об этом. Я видела убийства собственными глазами, стреляла из пистолета, убивала людей. Мне многое пришлось сделать. Я видела столько смертей... - Ты же говорила, что не видела смерти ни разу? - спросил Тимофей Евгеньевич. Я устало потерла виски и покачала головой. - Я видела смерть. - Видимо, ты страдала диссоциированной амнезией, - поставил мне диагноз Тимофей Евгеньевич. - Что это? Диссоцированная амнезия? - Это потеря памяти на время после душевной травмы, - объяснил врач, чуть жестикулируя руками. - Ясно все, - подытожила я. Пережитые чувства, возможно, врастили во мне слишком взрослую и жестокую девушку. - На этом история закончена? Где подробности?! - возмутился Тимофей Евгеньевич и как ребенок скрестил руки на груди. - Я думала, что наскучила вам и вызывает у вас состояние катарсиса. - Я жажду подробностей! - требовательно воскликнул врач и замахал руками в воздухе, словно шаман. В полумраке все это так и выглядело; я рассмеялась. А потом в ответ на дружелюбную улыбку врача, что я впечатлена его видом, продолжила мой долгий рассказ: - Вскоре мы поехали на турбазу. С нами отправились и наши родители. С турбазы-то и начались все наши приключения. P.S. Автор извиняется перед вамии, что ведет читателя в такие дебри романа, создает из романтичной бесконечной истории с потрахушками нечто на подобие жестокого философского детектива и делает ООС Джо. Приятного чтения. Я хочу вас поразить снова и снова!