Fate: The Winx Saga: Never Die

Завораживающие пейзажи Царства Тьмы очаровывают почти с той же силой, что и пейзажи Солярии. Бескрайние просторы, высокие широты неба и шелестящая зелень вековых деревьев – природа остаётся верной своей сущности в каждом из существующих во Вселенной миров. Её красоты притягивают и не отпускают, приказным, но соблазняющим тоном приковывая к себе всё внимание смотрящего. И ты не хочешь, действительно не хочешь отворачиваться, потому что та речка, бегущая вдалеке, кажется такой прозрачной, что ты думаешь, что способен просто разглядеть все её тайны прямо в водной глади. Но, присмотревшись чуть внимательнее, склонив голову набок и прищурившись, ты начинаешь замечать все те бирочки и детали, которые всегда вешают на фальшивые товары, продаваемые под известным брендом. Та речка, воды которой представлялись жидким хрусталём, на самом деле несёт в себе самых ужасных тварей, которые только способны существовать. Зелень деревьев и травы, на которой ты сидишь, вовсе не яркая и свежая, а жухлая, гнилая, гиблая. А небо, что всегда тебе казалось полным мягких облачков из ваты, серое, словно ты попала в один из старых фильмов, монтажёры которого просто не имели возможности сделать картинку живее.

Со страхом ты оглядываешься по сторонам и понимаешь, что оказалась в Стране Кошмаров вместо маленькой Коралины, но ты в ещё худшей ситуации: это реальность. Калифорния всегда излучала какую—то расслабленную и тёплую атмосферу. Солнце и мягкий ветер, ласково дразнящий коленки, с лёгкостью поднимали настроение на весь день. Конечно, Блум не часто «дружила» с ними и не часто отдавалась их объятиям, но она никогда не станет отрицать, что любила Калифорнию всем сердцем. Хотя бы за то, что выросла там, хотя бы за то, что в детстве могла за руку с папой пошлёпать маленькими ногами по наступающим игривым волнам. Но ей хочется не в Гардению. Ей хочется обратно в каменный круг, хочется побегать по извилистым лесным тропам, ведущим к школе, хочется понюхать каждый цветок, что вырастила Терра. В голове эхом раздаются её же слова: «Я не принадлежу этому месту». Как же хочется забыть их, вычеркнуть из воспоминаний, будто они не были правдой, будто у Блум был шанс стать частью волшебного мира школы Алфея. То ли от злого ветра, то ли из—за разрушающей всё внутри боли, жгучая слеза катится по холодной щеке. А после затылок пронзает невидимой стрелой. Сначала перед глазами всё меркнет, и ей кажется, что она ослепла. Прежде чем паника завладевает целиком, её сердце подпрыгивает от неожиданности: в кромешной темноте появляется лицо мужчины, незнакомца с блестящими светлыми волосами. Сначала он лишь стоит, неподвижно смотрит на неё, но потом его губы трогает почти нежная улыбка: – Тебе не надо бояться, Блум, – голос его осторожен, будто он говорит с непослушным зверьком, а глаза изучают всё её существо. Снова темнота, и снова перед ней возникает человек. Беатрикс! Погибшая девушка ничего не говорит, только сверлит её взглядом тёмных глаз. Блум хочется окликнуть фею, поговорить с ней, но открыть рот не получается. Они молча смотрят друг на друга, пока глаза мертвенно—бледной Беатрикс не вспыхивают чёрны пламенем. Тяжело дыша, Блум хватается за влажную траву, умоляя её не отпускать, умоляя не позволять иллюзиям свести её с ума. Она чувствует, как лоб покрывается ледяной испариной, а поперёк горла встаёт ком. Теперь свет, который излучает невидимое за облаками солнце, кажется ей уничтожающим. – Всё нормально? – чужой, но реальный голос, в один момент перекрывает другие звуки. Всё то, что шумело в её ушах, замолкает. Она неуклюже поворачивается и видит Марион, остановившуюся совсем рядом. Ветер развевает подол её юбки и волосы, такие же огненный, как и у дочери. – Блум, ты плохо себя чувствуешь? Что сл… – Что ты чувствовала перед тем, как потерять контроль? Что именно ощущала после того… предательства? – с придыханием выговаривает девушка, поднимая глаза на мать. Ей вмиг становится страшно, будто её состояние – предвестник чего—то жуткого. Женщина хмурит брови, с беспокойством оглядывая черты лица юной феи. – Я же говорила, что…

– Что это долгая история, что она не важна и так далее, я помню! – громко перебивает Блум, с неожиданным безумием смотря на Марион снизу—вверх. – Мне не нужен рассказ о том, что же произошло на самом деле, я хочу лишь понять твои эмоции! Чего мне бояться, чего опасаться, чего мне ждать?! Женщина с сожалением быстро садится по правую сторону от дочери. Она перестаёт разглядывать фею, уставившись вдаль, прямо на ту самую речку с кишащими в ней водными существами. – Сначала я была обычной юной феей, – начинает она говорить, пока Блум ловит каждое её слово, – драконье пламя не было чем—то сверхъестественным, чем—то из учебников по истории. Я имею в виду, что не каждая фея была связана с этим особым огнём, но я принадлежала к одному из родов, истоками уходящим в то время, когда Великий Дракон создал наш мир. На нас наложили огромную ответственность: хранить пламя, беречь и с умом направлять его силу. Как я и сказала, в юности я была могущественна, но всё было совершенно спокойно. Марион сжимает в ладони грубую ткань юбки.

– А потом драконья природа начала требовать власти. Она хотела не поглотить меня, но действовать как бы отдельно, вырываясь наружу и верша свои дела самостоятельно. Тебе может показаться, что я говорю о нём, как о чём—то живом, – она бросает на Блум секундный взгляд, но всё равно после отводит глаза, – но всё не совсем так, как ты представляешь: да, он своеволен, но мыслить так, как мы, не способен. Нам его понять не дано, потому что мы не драконы, но мы с тобой можем почувствовать мощь его своеволия. Сначала постепенно, почти не заметно, но со временем я стала яростной, напористой, нетерпеливой. Со стороны, да и я сама так думала, можно было сказать, что я просто переживаю какую—то фазу взросления. Но потом всё резко поменялось. Она прижимает колени к груди, устраивая на них подбородок и жмурится, будто воспоминания причиняли ей физическую боль. Наверное, так и было. Блум прерывает свои размышления, погружаясь в рассказ матери. – Жестокая война, причины и мотивы которой я до сих пор, спустя столько лет, не могла полностью понять, опустилась на наше королевство. Все были в смятении, не понимали, в какую сторону всё обернётся. Тот ведьмак, – на мгновение она замолкает, сглатывая, а потом продолжает бесцветным голосом, – Дрого её начал. Столько крови и боли, Блум, такого нельзя было придумать в самом ужасном кошмаре. Он был неумолим, неукротим. Честно, я боялась его тогда, боялась и ненавидела, когда он забрал тебя, и боюсь сейчас. Я помню, как увидела Даркара рядом с ним.

Девушке это имя уже называлось, всего несколько часов назад. – Я… некоторое время я просто не могла поверить в это. Когда ты так свято уверена в преданности, в чистоте намерений человека, просто невозможно сразу принять предательство, понимаешь? Я смогла окончательно поверить в его сговор с Дрого только в день громадной бойни у дворца твоего деда, – Марион поворачивается, хватает Блум за руки и не отводит взгляда, – боже, если бы я даже захотела остановиться, не смогла бы. Это сложно описать словами, но легче всего объяснить то состояние его природой: я почувствовала пожар в груди. Его жар бы таким горячим, каким никогда бы не был обычный огонь. Пламя внутри нас – оно другое, его мощь не сравнима и не может быть сравнима ни с чем другим, и в тот момент я это поняла. Я помню, как кричала посреди уничтоженного поля и жгла его ещё больше. Мне так хотелось, чтобы этот пожар хотя бы на секунду покинул моё тело, чтобы хотя бы на секунду дал мне передышку от своей мощи. Я вспоминала его лицо, и мне хотело расплавить его. Причём, я чувствовала не обычную злость, не обычную обиду, то чувство было другим, как и пламя, что его породило. Блум ошеломлённо смотрит на мать, вслушивается в её слова и застывает: как можно так детально описать её чувства? Это ведь её эмоции, её ощущения, она сама была в таком состоянии. Когда убила Розалинд. Когда погиб Скай. Она ведь сделала то же, что и Марион: выпустила пожар наружу, позволила дракону в её сердце выглянуть в реальный мир. – Так всё и случилось: тот день был началом трагедии, – женщина грустно улыбается ей и так и застывает в сознании девушки. Потому что в следующий миг всё снова меркнет, и на месте Марион появляются светловолосый мужчина с коварной ухмылкой, и Беатрикс с фарфоровыми щеками. Фея молчит, отстранённо рассматривая девушку, но мужчина, как и в первый раз, произносит, играя с огоньком в своей ладони: – Я уверен, что ты слышала обо мне много плохого, но ты же знаешь: люди немного преувеличивают.

Подземелья академии Дарт

Неподвижно, прислонившись к одной из аккуратно выложенных стен подземелья, мужчина прислушивается к событиям, которые одновременно ещё не случились, и давно закончились множество десятков лет назад: он точно знает, что через несколько минут, младшая сестра Дэниелсов вновь почувствует, как сердце бьётся в груди, а девушки, сумевшие освободить от оков проклятой тюрьмы, станут губительной силой в его могущественных руках, способной принести не только боль, но и забрать чужие души ради его целей. Он слышит собственный голос, который прозвучит совсем скоро, такой надменный и чарующий, выдающий свои истинные мотивы в более выгодном свете, а ещё – звук разбившегося сердца, но не сейчас, не так скоро. Дрого словно впадает в быстрые воды Мнемозины и точно знает, что и когда произойдёт, набираясь её мудростью, но даже она не помогает ему избежать ловушек прошлого, так ловко расставленных руками той, от кого никогда не ожидал предательства. Тело его словно застывает, превращаясь в грубый камень, а глаза закрываются, пока сознание перемещается в прошлое на семнадцать лет назад: он ощущает огромную силу внутри и всё так же криво усмехается, в очередной раз слыша забавную фразу от друга, который похлопывает его по плечу и что—то рассказывает о прелестях семейной жизни, уверяя, что и ему нужно как—нибудь подумать об этом. Дрого лишь сильнее кривит губами и думает о том, какая же это глупость – доверить свою судьбу другому человеку и тратить на него собственные драгоценные силы. Он чувствует раздражение и злость, когда друг представляет ему одну свою знакомую ведьму, но быстро меняется, ощущая лёгкий интерес к молодой особе: её красота подобна той самой дьявольской силе, которую так боялись глупые люди и предавали огню, а приятная речь и рассуждения о роли кровавых ведьм в миропорядке, заставляют с восторгом ожидать следующего слова. В её глазах он видит тот же знакомый отблеск чего—то тёмного, как и внутри себя, и неосознанно тянется к ней – Гриффин заправляет прядь длинных волос за ухо и едва заметно улыбается.

И время останавливается. Он не знает, прошёл всего лишь час или уже несколько лет, вновь касаясь разгорячённой кожи девушки губами, и приходит в животный восторг, когда слышит её стон, но продолжает касаться тела ведьмы своими жадными руками: страсть пьянит и душит, затуманивая сознание и возводя в абсолют, и Валтор вновь чувствует, как искра пламени Дракона разгорается внутри с небывалой силой, даря всё новые и новые ощущения. Он вновь припадает к шее Гриффин, жёстко кусая тонкую кожу и лаская слух её резким всхлипом, подпитывая своего демона новой порцией похоти и желания, буквально ощущая под пальцами огонь. Ведьма лишь хищно улыбается, когда он требует ещё, каким—то странным образом усиливая во сто крат силы ведьмака и продолжая сводить с ума, когда он теряет бдительность, допуская ошибку. Ночью она прижимается своим нагим телом к нему, пока он в красках описывает свой план того, как же избавиться от королевы и помочь кровавым ведьмам обрести свободу от её жёсткой политики, даровать им новую жизнь, стать их Божеством… Он опьянён собственной силой и не замечает, как в глазах девушки закрадывается страх; она рассказывает, что скоро у них появится ребёнок, но он ничего не чувствует – ему плевать. Кровопролитная война отзывается внутри радостью и трепетом, и он смело вступает в неё, позабыв о том, что слишком доверился ведьме и не заметил, как она за спиной сжимала рукоять кинжала, всё сильнее отдаляясь и испытывая ужас от настоящей сущности древнего ведьмака. Удар приносит слишком много неожиданной боли, когда Гриффин помогает поймать Дрого и спрятать под стенами Академии Дарт: нет, он никогда не любил её, лишь использовал как особый наркотик, дающий больше сил и возможностей, но всё равно испытал агонию предательства, и продолжал подпитываться ей, кормя ненависть внутри себя; ледяной сон длился вечно. Но пора было проснуться. Валтор чувствует, что искра пламени Дракона загорается в маленьком сердечке девушки и вместе с Беатрикс открывает глаза – ему не нужно видеть, как в её радужке появляется чёрное пламя, он лишь вновь самодовольно кривит губы в усмешке. Девушка лежит на каменном постаменте и продолжает смотреть на едва освещённый потолок тёмного пространства вокруг, не понимая, как могла здесь очутиться. Только она смотрела на Себастьяна и вдруг перестала чувствовать под ногами твёрдую поверхность, застыв в воздухе как крохотная незаметная пылинка, и вот уже очутилась в совершенно другом месте, ощущая невероятную пустоту в душе, от которой хочется лишь кричать, смачивая кожу солёными слезами. Беатрикс смыкает веки и вспоминает о бесконечном кошмаре, в котором очутилась сразу после встречи со своей судьбой: она помнила, как блуждает в темноте, ощущая бесконечный холод и страх, который постепенно съедал изнутри, убивая любые зачатки надежды в маленьком тельце бывшей феи. Переставляя ноги, она брела по бесконечному пространству, желая найти тот самый белый свет, о котором говорят все кому не лень, но натыкалась на невидимые стены и тупики, с каждым разом всё сильнее теряя связь с собственным «я» и забывая, что вообще здесь делает. Блуждания стали бесцельными, а существование – бессмысленным, пока душа продолжала сражаться с отчаянием вокруг себя, но даже Беатрикс понимала, что когда—то и она сдастся и тогда девушка исчезнет и из этого царства, превратившись в ничто. Но что—то позвало её, так громко и оглушающе, что девушка оглянулась и увидела слабый огонёк, который так и манил; ноги сами понесли к нему, и неведомая сила резко вырвала на свободу, вновь пуская ток по застывшему сердцу. Девушка неловко приподнялась и заняла сидячее положение, резко ощутив пульсирующую боль в затылке – воспоминание ворвалось в сознание и принесло с собой правду: «Так вот как я умерла…». Дрожащей рукой она коснулась жёстких волос на голове и почувствовала на пальцах что—то вязкое и холодное; чёрная кровь забилась под кончики ногтей. Кто—то резко обнимает Беатрикс за плечи, и она ошарашено поворачивает голову, замечая лишь светлые волосы на своём грязном платье. Девушка шепчет ей на ухо, как счастлива её видеть, но она ничего не может ответить ей, лишь приоткрывает губы и старается найти собственный голос. А как он вообще звучал раньше? Незнакомка отстраняется и отходит от неё, сжимая перед собой руки в замок: в её глазах она видит застывшие слёзы, а в улыбке – бесконечную радость. Она стоит рядом с темноволосой девушкой немного ниже себя, которая более сдержанно реагирует на внезапное пробуждение Беатрикс, но продолжает наблюдать, не прогоняя из своего взгляда насторожённости. Её руки сложены на груди, как если бы она хотела от чего—то защититься, а брови напряжены, словно старается решить сложную задачу, от которой зависит спасение всего мира. — Кто вы …, — едва слышно проговаривает Беатрикс, сипя и выплёвывая такие чуждые для себя слова; в горле неприятно режет и рукой она касается кожи, морщась. Изабель бросает осторожный взгляд на Д'Арси, словно решает, нужно ли ей делать следующий шаг, но сестра лишь хмуро смотрит на девушку перед собой, не говоря ни слова. Иззи спокойно подходит к Беатрикс и встаёт на колени, беря холодную руку сестры в свою: старается согреть её и чувствует страх юной девушки, поэтому мягко улыбается и произносит, стараясь вложить в слова всё, что чувствует.

— Меня зовут Изабель, а это – Д'Арси, — Иззи головой кивает в сторону тихой феи и продолжает свой рассказ, мягко ступая по тонкому льду испуганного сознания перед собой. – Мы твои сёстры, а ты находишься в Академии Дарт, где обучаются кровавой магии ведьмы. Мы с Д'Арси здесь с самого детства, когда из—за событий в Астер Делле родителям пришлось ... уйти, — девушка осторожно стирает слезу с щеки Беатрикс и слегка касается её подбородка. — Директриса, мадам Гриффин, рассказала, что нас было трое, но никаких зацепок о тебе мы так и не смогли найти. Но мы никогда не забывали о тебе. Изабель поднимается на ноги и присаживается на постамент, заключая ладони девушки в свои. — Себастьян узнал, что ты находишься в Алфее, и передал эту информацию своей матери, но потом случилось …, — девушка хмурится, стараясь подобрать правильное слово, но не может сдержаться и касается головы сестры, мягко поглаживая её по волосам и улыбаясь. – Я так счастлива, что ты снова с нами, Беа … Прости, что мы так сильно задержались. Девушка притягивает к себе Беатрикс и крепко обнимает, поглаживая твёрдой рукой по спине, ощущая, как слёзы смачивают кофту на плече, а из маленького тела напротив вырываются тихие всхлипы. Она нежно произносит имя сестры и чувствует, как в сердце разливается тепло от встречи с той, кого так давно мечтала встретить.

Д'Арси уверена лишь в одном – она не знает, как реагировать на случившееся: всего несколько минут назад юная и испуганная девушка была всего лишь трупом, а сейчас вновь дышит и удивлённо смотрит на неё, задавая логичные вопросы, вот только сама фея не знает, что ответить. Отыскать потерянную сестру всегда было мечтой Изабель, которая с какой—то болью вспоминала о родителях и том, что именно она должна была все эти годы оберегать их, но из—за проявившейся болезни ей пришлось уступить это место Д'Арси, забыв о роли старшей в семье. Иззи так отчаянно цеплялась за эту мечту, словно именно одно лишь её существование давало сил жить дальше, пока фея разума вела себя куда более сдержанно, до конца не веря в то, что Беатрикс вообще жива; для неё она была всего лишь каким—то неведомым сном. И даже сейчас, глядя на девушку перед собой, она не могла принять того факта, что она её младшая сестра: разве может кто—то стать тебе близким человеком просто из—за родства? Как бы сильно Изабель не хотела её найти, так же сильно Д'Арси испытывала лёгкую злость, виня именно Беатрикс в смерти матери: она знала её лишь по тем немногим фотографиям, которые удалось сохранить, где светловолосая девочка сидит на руках у улыбающегося мужчины, а её держит в своих объятиях темноволосая женщина, пальцем касаясь чуть приоткрытых губ спящего дитя. У неё не было никаких воспоминаний о родителях, лишь потёртая фотография из прошлой жизни, кажущейся иногда всего лишь собственной выдумкой. Но как же, чёрт возьми, ей реагировать на очнувшуюся от вечного сна сестру? Д'Арси подходит чуть ближе, вставая за плечом Изабель, когда Валтор прерывает их. — До чего же прекрасная картина! Уверен, что Николас и Морриган были бы счастливы узнать, что вы нашли друг друга …, — Д'Арси поднимает хмурый взгляд на ведьмака и резко произносит: — Ты знал наших родителей?! Мужчина ухмыляется и медленно подходит к сёстрам, сложив руки за спиной и чуть приподняв голову, сверху наблюдая за их реакцией. — Да, ваш отец был моим хорошим другом и, я даже мог бы попытаться вам его вернуть. Это древняя магия, намного старше и вас, и меня, но я могу это сделать, в обмен на вашу помощь. Мысли Д'Арси проносятся с невероятной скоростью, но она чувствует, как в сознании Изабель случается настоящий взрыв и настроение вновь разгоняется до критической и опасной точки, настойчиво подходя к отметке «мания»; девушка кладёт руку на плечо старшей сестры и крепко сжимает, с помощью силы успокаивая её. — Чего ты хочешь? – задаёт вопрос девушка и чувствует внутри настоящую бурю чувств, которые так долго прятала от посторонних. Мужчина задумчиво поглаживает подбородок и чуть щурится, словно и правда не знает, чего бы попросить у сестёр, но голос звучит слишком уверенно и настойчиво. — Мне нужны свои глаза и уши в Алфее, а вас с Изабель, как я слышал, совсем недавно решили перевести туда – было бы большой глупостью не воспользоваться такой возможностью. Отправляйтесь в школу, но сначала зайдите в свой бывший дом и оставьте там Беатрикс: пусть несчастная душа придёт в себя, а потом присоединится к вам. Дрого мысленно находит Гриффин, сидящую за столом в кабинете директора, и отдаёт ей приказ записать адрес на клочке бумаги; только чернила выводят последнюю букву, как уверенный стук раздаётся в сознании мужчины, и он слышит, как женщина монотонно отвечает студенту – юноша хмуро осматривает помещение и прячет руки в карманах брюк. «Хм, Коул Фокс, интересно…», — губы Валтора растягиваются в приторной улыбке, а в руках появляется клочок бумаги, который он передаёт Д'Арси. Его рука больно сжимается на запястье девушки, а из голоса пропадает вся мягкость. — И, когда я потребую, вы сделаете всё, что я вам скажу. Средняя сестра лишь кивает и помогает обессиленной Беатрикс встать на ноги – рука девушки ложится на плечи Д'Арси, и она крепко сжимает её ладонь, желая поделиться энергией; Изабель поддерживает фею с другой стороны, но тягучий голос мужчины подзывает её к себе. Д'Арси с тревогой смотрит, как она идёт к нему на встречу, но в этот момент Беатрикс оступается, и девушка полностью сосредотачивается на ослабленной сестре, помогая подняться ей по крутой лестнице. Валтор хмурится, когда Изабель останавливается в нескольких сантиметрах от него, но точно знает, как нужно действовать, что бы маленькое семя, попавшее в ураган в сердце феи, дало сильные всходы: он кладёт руки на плечи девушки и чуть сжимает, пока сам тянется к её уху и нежно шепчет: — Милая Изабель, пожалуйста, окажи мне услугу. Найди для меня одну девчонку, способную контролировать не просто огонь, а Пламя Дракона. Отыщи её для меня, и когда найдёшь, позаботься о том, чтобы её сердце крепко сковал лёд. Мужчина мягко дотрагивается до лица феи и пальцем касается приоткрытых губ. — Помоги мне. Ошарашенная девушка едва заметно кивает головой и покидает тёмное подземелье, пока хитрая улыбка расцветает на губах того, кто точно разобьёт чужое сердце. Он вновь тянется к подчинённому сознанию директрисы, так беззастенчиво подслушивая чужой разговор, но не может скрыть своего интереса, точно зная, что ещё одна душа попала в его ловко расставленные сети; уверенный голос мальчишки забавляет.

Кабинет директора Гриффин

Коул внимательно смотрит на женщину перед собой и понимает – что—то здесь не так: она выглядит, как и обычно, но что—то в строгих движениях кажется совершенно чужим, словно вместо живого человека перед ним предстал робот, чётко следующий по заготовленному плану: здесь нужно немного наклонить голову, а здесь – ручкой оставь подпись на самой последней странице. Она пустым взглядом смотрит на юношу и отвечает ему голосом, лишённым былой силы, совершенно бесцветным и монотонным. — Мадам Гриффин, почему вы отсылаете девочек в другую школу? Вы же знаете, что те ведьмы сами напали на них, и это была лишь самозащита. Коул хмурится, кусая собственную губу, и добавляет с некоей надеждой на благоприятный исход всей этой истории: — Может, они смогут остаться в Дарте? Он знает, что не услышит положительного ответа, но хочет верить, что сестры Дэниелс останутся в Академии, и Д'Арси не придётся уезжать. Коул захотел помочь подруге в ту же секунду, как увидел её с сестрой, именно поэтому поторопил с поисками в библиотеке, мысленно прокручивая в голове разговор с директрисой и все доводы в пользу их восстановления как студенток школы, ведь именно так поступают друзья, верно? Друзья…. Это слово всегда было каким—то посторонним и плохо знакомым для молодого ведьмака, потому что никак не могло прочно обосноваться в его жизни, балансируя где—то на окраине его существа. Он, как и многие здешние студенты, лишился родителей во время кровавого события в Астер Делле, но детство провёл у дальней тёти, от которой с большой радостью сбежал в интернат, как только позволил случай. Коул не был слишком зацикленным на себе ребёнком, но и не рвался заводить новые отношения первым, прекрасно зная, что природная харизма и умение заинтересовать собеседника точно сделают своё дело; именно так он оказался в небольшой компании ведьм, которые постоянно звали его с собой на обед и занимали место за соседней партой. Он шутил и рассказывал о своей жизни, а они смеялись в ответ и старались поддерживать беседу, поэтому постепенно он смог влиться в коллектив, умело держа равновесие где—то на границе общества молодых ведьм и ведьмаков, способных вспыхнуть лишь от одного неверного взгляда, и именно такой и была Д'Арси. Эта девочка крепко засела в его памяти и сознании своей уверенностью и бесстрашием, принимающим иногда совершенно неочевидные формы: она защищала сестру, беловолосую девочку, стоявшую за её спиной и смотревшую прямо себе под ноги, когда Фоксу «посчастливилось» оказаться в компании ведьм, задирающих сестёр; они бросались обидными словами и наслаждались представлением, громко хохоча и прикрывая рот ладонью, словно шутили о погоде за окном. Но глаза Д'Арси загорелись фиолетовым огнём и девочка, смеявшаяся громче всех, вскрикнула и упала на колени, хватаясь за голову. Она продолжала свою пытку, с вызовом смотря в глаза каждой из ведьм и, когда очередь дошла до Коула, лишь хмыкнула: — Так это ты тот новенький? Ты выбрал себе не ту компанию, а если я ещё хоть раз замечу тебя рядом с сестрой – тоже будет ожидать и тебя. Резко задев плечом, она ушла, оставив на душе удивление и … восторг, который ещё долгие годы хранил в себе воспоминания о первой встрече. Коул, конечно, долгое время воспринимался Д'Арси как тот самый кровавый ведьмак, который вместе с компанией задирал Изабель, но вскоре смог завоевать её доверие и стать близким другом. Коул вновь в кабинете мадам Гриффин, с сомнением смотрит в её безжизненное лицо и замечает едва различимые тонкие линии тёмно—фиолетового оттенка, которые изредка мог заметить вокруг Д'Арси, когда та использовала силу разума: они крепко опутывают голову женщины, образуя тугой клубок подобно терновому венцу, и спускаются к шее и запястьям, как если бы были теми самыми нитями на деревянной фигурке марионетке; но кто был кукловодом? — Я знаю, что это не вы, — с вызовом произносит юноша и замечает, как в углу комнаты кто—то недобро улыбается из темноты. Мужчина мягкой поступью выходит из своего укрытия, сложив руки за спиной своего длинного плаща, украшенного жёсткими кожаными лацканами, и с интересом смотрит на Коула, пока длинные светлые волосы едва заметно повторяют каждое движение его тела. Ведьмак думает, что нужно позвать других преподавателей, но незнакомец останавливает его, вкрадчиво произнося: — Не стоит этого делать, иначе всю работу сестёр ты сведёшь на нет. Коул с сомнением смотрит на него, но твёрдо отвечает: — Они не сделали бы такого. — О, ты уверен в этом? – мужчина усмехается и присаживается на край стола, закидывая одну ногу на другую. – Они помогли мне выбраться из тюрьмы зачарованного льда, я помог им воскресить мёртвую сестру. Ну, ты знаешь, эта магия, — незнакомец щёлкнул пальцами и в воздухе появилось пламя. Юноша опустил взгляд спросил о том, что больше всего занимало его мозг последние часы. — Тогда, Д'Арси и Изабель могут остаться в школе, раз уж теперь вы, судя по всему, новы директор? Мужчина задумчиво потёр подбородок и отрицательно закивал головой. — Увы, нет. Они мне помогают с одним делом, поэтому отправились в Алфею. Чего не сделаешь ради семьи, верно? Особенно, когда есть возможность вернуть с того света ещё и отца… Мужчина встаёт со своего места и подходит к юноше, вглядываясь в каждую чёрточку на лице, а потом хмурится, будто вспоминая что—то совершенно грустное и неприятное: — А ведь я знал и твоих родителей. Коула словно поражает разряд молнии, попадая в самое сердце, и разбегается по всему телу, наполняя каждую клеточку невероятной энергией: он резко поднимает взгляд и ошарашенно смотрит на человека перед собой. — Кто же вы… — Друг, враг, а может и вовсе никто, какая разница? Зови меня Дрого. Знаешь, я слишком давно был в заточении, поэтому по случаю столь грандиозного события, поделюсь своей добротой и расскажу всё, что сам знал о твоих родителях, а в благодарность ты используешь свои силы и немного последишь для меня, согласен? – Дрого протягивает руку в тёмной перчатке и чуть приподнимает голову, испытующе заглядывая в лицо парня. – И ты сможешь помочь Д'Арси выполнить часть своей сделки. Кровавый ведьмак пожимает руку мужчины и с силой стискивает зубы, задаваясь вопросом, не совершил ли опрометчивый поступок. Смех ведьмака неприятно режет слух в тишине почти пустого кабинета, когда он возвращается туда, откуда появился, и растворяется во тьме, бросая свои последние слова. — Присмотри себе новый облик, который не выдаст в тебе ведьмака. Глаза его загораются недобрым огнём и так же быстро гаснут.

Бывший дом сестёр Дэниелс.

Время застыло, силясь сдвинуть секундную стрелку на одно деление, когда сестры Дэниелс остановились возле большого и величественного трёхэтажного здания, которое раньше, наверняка, принимало множество гостей в своих стенах и, тёплым светом, лившимся из широких окон, освещало пространство вокруг себя, но сейчас больше походило на приют для призраков, готовых встретить свои последние дни в полном одиночестве там, где никто и никогда не сможет отыскать: прямо как и бывших владельцев этого дома. Он выглядит потрёпанным: где—то обвалилась краска внешней облицовки, где—то сгнили деревянные балки и почернели от сырости, где—то пыльные стёкла разрастались паутинкой из сколов и острых краёв; Изабель рукой проводит по деревянной двери, которая раньше, наверняка, блестела от свежего слоя лака и ловила солнечные лучи на своей поверхности, а сейчас трескалась и опадала от каждого неосторожного прикосновения. Дверь открывается и девушки осторожно заходят внутрь, где температура всего на пару градусов выше. Вокруг – разруха и напоминания о прошлой жизни, кажущейся совершенно нереальной и чужой. Толстый слой пыли, пожалуй, единственный более или менее осязаемый жилец больших площадей вокруг: почти каждая вещь утопает в мелкой серой крошке, окрашивая когда—то пёстрый интерьер совершенно плоским и пустым цветом. Много сломанной мебели, как если бы жизнь всего дома закончилась после чьей—то драки, поставившей точку на всём. Кто—то громко чихает и Изабель оборачивается, встречаясь взглядом с удивлённой Беатрикс; она морщится и стирает с лица выступившую влагу. — Прости, слишком много пыли. Иззи усмехается и подходит к небольшому столику прямо возле двери, пока сёстры медленно переступают по грязному ковру и рассматривают стены, увешанные различными картинами пейзажей и натюрмортов. Девушка замечает на гладкой поверхности почти белоснежный конверт и берёт в руку, хмурясь; разве бумага не должна была за столько лет пожелтеть? Она переворачивает его и едва слышно повторяет адрес дома, а затем достаёт сложенную в несколько раз записку, вчитываясь в первую строчку. «Д’Арси и Изабель…». Девушка удивлённо приподнимает брови и оборачивается, взглядом ища сестру, а потом подзывает к себе, пока Беатрикс продолжает бродить по соседней комнате. Д’Арси задаёт немой вопрос и Изабель передаёт той исписанный лист бумаги. «Вас, скорее всего, удивит это послание…». — Ещё бы, — с издёвкой произносит девушка и продолжает чтение, развернув послание так, чтобы и стоящая за её спиной сестра могла всё видеть. «Но мои слова покажутся Вам шокирующими: у Вас есть сестра». — Немного несвоевременно, — замечает Изабель и улыбается, кладя ладонь на плечо Д’Арси, которая лишь громко цыкает и щурится, вновь погружаясь в написанное чужой рукой. «Ваша сестра – один из самых смелых людей, каких я когда—либо знала. Мне известно о её детстве, наверное, на грамм больше, чем Вам, но знать о нём и не нужно, чтобы восхититься её силой и стойкостью». Что—то тёплое и приятное, крохотным зёрнышком расцветает на душе, когда Д’Арси несколько раз прочитывает эту строчку и видит дальше, как младшую сестру называют «героем», спасшим обитателей Алфеи от долгого ночного кошмара, который так долго приходил в сон каждого и продолжал мучить. Она слышит, как Изабель резко выдыхает, когда автор говорит о особой любви Беатрикс и её желании как можно скорее увидеться с сёстрами и отдать жизнь за мир, в котором они могут жить. Д’Арси чувствует отчаяние, наполнившее каждую аккуратную букву, а ещё и стыд за собственные мысли, которые ещё совсем недавно громким роем жили в голове. Взгляд цепляется за одну из последних строчек: «Я должна ей и никогда не смогу выплатить этот долг, но рассказать Вам о ней – моя единственная возможная попытка вернуть хотя бы грош». — Долг? – вопрошает девушка и разворачивается к сестре. – Это из—за него Беатрикс умерла? Изабель задумчиво кусает губу и пальцем указывает на красивую подпись в углу страницы. — Не знаю, но может она нам ответит на этот вопрос? Д’Арси смотрит на чернила и чувствует лёгкое раздражение, когда прочитывает это имя вновь и вновь. «С уважением, Стелла». Девушка с силой сжимает письмо в своих руках, сминая по краям и оставляя некрасивые узоры, когда Изабель осторожно забирает его и бережно складывает по заломам. — Нам пора. Она подходит к Беатрикс, кладёт руки на тонкие плечи девушки и мягко их поглаживает, что—то говоря девушке, чуть склонившись с высоты своего роста, а затем осторожно обнимает и машет рукой, выходя из дома. Д’Арси подходит к младшей сестре, с грустью во взгляде смотрящей прямо на неё, и неуверенно берёт её за руку, крепко сжимая и давая клятву – первую из немногих в будущей жизни. — Мы скоро встретимся, Беатрикс. Дверь с глухим стуком закрывается, вновь разделяя только что встретившихся сестёр.

Алфея

На часах над входной дверью значилось 7:13. Школа и все её обитатели ещё даже не начали выползать из своих убежищ, спрятавшись либо под одеялом, либо в ванных комнатах и перед туалетными столиками. Сегодня был день рассвета новой эры Алфеи. Не важно, как кто к этому относился: она наступит, и обратной дороги не будет. Грей сидел в приёмной директорского кабинета и вот уже какую минуту сверлил взглядом медленно передвигающиеся стрелки часов, нервно дёргая коленом. Волнение, захлестнувшее парня после ночного сообщения Сильвы о встрече с новым директором, ни на каплю не ослабло, а наоборот сильнее забушевало в глубине его грудной клетки. Ему повезло: в такое раннее утро ему посчастливилось избежать встречи с кем—либо и быстро добраться до этого места, до стула, который уже начинал казаться самой неудобной мебелью на свете. Внутри без устали боролись два его чувства: тревога и надежда. Грей, не было смысла таить, ощущал огромную неловкость и вину, находясь в стенах этой школы. Он знал, как к нему относятся, знал, что вернуться обратно – обречь самого себя на насмешки и шёпот за спиной. Но, с другой стороны, встала другая противоборствующая сила: Грей действительно хотел вернуться в Алфею. Понял и осознал, что это его почти единственная возможность обрести жизнь, о которой он мечтает. Вновь обрести людей, которые ему небезразличны. За стеной послышались шаги, а после, заставляя ведьмака резко вскочить на ноги, распахнулась дверь.

– Доброе утро, юноша, – громко, сдержанным тоном поприветствовал парня мужчина, казавшийся ненамного старше его самого, и только частые седые волосы, сияющие на самой макушке, могли сказать о настоящем возрасте нового директора.

– Зд… Здравствуйте, – ответил Грей, стараясь выглядеть и звучать как можно более уверенно. Он аккуратно кивнул Сильве и другому мужчине, которые вошли вслед за незнакомцем. Блондин (он что, эльф?) отразил жест приветствия. Его бывший и, возможно, будущий наставник разделил со старшим человеком какой—то понятный только им взгляд, после чего к Грею снова обратились: – Моё имя – Самуэль Дин, – он протянул руку, и парень пружинистой походкой приблизился, отвечая на рукопожатие, – Теперь занимаю должность директора. – Огромное спасибо за предоставленную возможность, мистер Дин. Грей Оуэнс, – подрагивающим голосом представился молодой человек. – Пока никакой возможности я не предоставляю, лишь приглашаю объяснить вашу ситуацию самостоятельно, – Самуэль раскрытой ладонью указал на кабинет. Вперёд вышел Сильва, направляясь к двери и отпирая её ключом из своего кармана. Когда замочный механизм издал несколько звуков, Сол отошёл чуть в сторону, давая им место для прохода внутрь. Других вариантов не было. Грей пока не знал, как относиться к новому директору. Обычно всегда складывается какое—то первое впечатление, всегда начинает зарождаться либо симпатия, либо негатив. Но мужчина, с которым он только что поздоровался, не вызвал в нём никаких ярко выраженных эмоций. Как к этому относиться – тоже пока понятно не было: с одной стороны – Дин казался просто профессионалом своего дела, с другой же – с таким отстранённым лицом не было даже представлений о его мотивах и методах. Самуэль отнёсся к кабинету с холодом: не осмотрелся, не оглядел его с самой дальней точки. Видимо, место работы его мало волновало. Мужчина быстро пересёк расстояние до стола и занял пустующее кресло. Парень сделал вид, что не заметил, как Сильва сжал челюсть. – Итак, Грей, – привлёк всеобщее внимание решительный голос, – какова цель этой встречи? Что ж, пришло время отключить надоедливую нервозность и отогнать ненужные сейчас мысли. – Я прошу дать мне возможность вновь обучаться в Алфее, сэр, – Он сглотнул, а после нескольких секунд молчания добавил: – пожалуйста. – Почему понадобилось вновь просить разрешения? Почему вы были исключены? – Дин положил руки на деревянную поверхность и придвинулся ближе к столу и, соответственно, ближе к парню. Не было даже малейшего сомнения, что директор уже знал ответы на оба вопроса. Если ему не объяснили ситуацию, зачем же он согласился на разговор? Было очевидно: он читал юношу по его речи и словам, которые тот подбирал. – Я кровавый ведьмак, – настроившись ночью говорить правду, Грей её и сказал. Какой смысл снова лгать, если он хотел теперь учиться здесь как нормальный студент? – Я принимал участие в нападении на школу. – Так какой резон в этом прошении? – спросил мужчина. Не последовало ни отвращённых криков, ни гневного зова охранников. Не было не только удивления, но и отрицательного отношения. Будто это была незначительная деталь. – Ответьте мне: зачем вам возвращаться обратно, если Алфея вам неприятна? – Алфея никогда не была мне неприятна!.. – не сдержавшись, громко воскликнул Грей. Поймав на себе предостерегающий взгляд Сильвы, стоящего сбоку от стола, парень выдохнул и попытался ответить спокойно и без неуместной эмоциональности: – Я не… Не думаю, что вы хотите слышать изначальную причину моего поступления, но скрывать я не буду: да, в этом состоял план. Мне необходимо было выглядеть обычным специалистом и добывать информацию. Все слушали подрагивающий голос подростка очень внимательно, даже мужчина с эльфийскими ушами. – Но потом всё изменилось… Потом всё стало по—настоящему, – ему казалось, что его слова звучали по—детски: глупо, жалко, неважно. Они были похожи на оправдание. Его это бесило и злило, но обратной дороги уже не было, – я больше не хочу участвовать ни в каких заговорах, потому что не считаю их правильными. Знаю, что это нелогично и несерьёзно – говорить об этом уже после инцидента – но по—другому я не могу. Я хочу быть с вами честным, сэр, потому прошу дать мне ещё один шанс. Директор не отрывал взгляда от Грея, сосредоточенно изучал его лицо и, скорее всего, анализировал его речь. Парень позволил себе аккуратно посмотреть на Сола: тот сфокусировался не на молодом человеке, а на Дине. Наставник следил за сменами выражения лица своего нового коллеги, тоже ожидая вердикта. – Неужели вы, будучи ведьмаком, готовы мириться с положением фей? – наконец прервал тишину Самуэль. – У меня никогда ни к кому не было ненависти, – поспешил ответить Грей, – я участвовал в этом по другой причине. Я полностью понимаю отношение остальных ко мне и не могу их винить, но сам я не испытываю никакой неприязни или жажды мести. Сэр, если вы хотите услышать мои мот… – Не хочу. Мужчина поднялся и обошёл стол, оказываясь прямо напротив Грея. Молодой человек сжал руки за спиной в кулаки, стараясь выглядеть уверенно и дисциплинированно. – Мне достаточно информации, которую я услышал от вас и от мистера Сильвы, – Дин коротко взглянул на Сола, а потом снова повернулся обратно, – мне нужно время обдумать и прийти к решению. Я ожидаю вас, мистер Оуэнс, у себя завтра в 8 утра. Сейчас вы свободны, до свидания. Говорил он не быстро, но и слоги тоже не растягивал. Поток новых данных был широким, Грей пытался перестать волноваться и угнаться за словами директора, потому, скорее всего, выглядел как олень в свете фар. Запоздало обработав прощание, парень несколько раз моргнул и выдавил: – Да… Спасибо, сэр. Хорошего дня, – повернувшись к наставнику, тише проговорил: – Спасибо. Грей развернулся и на негнущихся ногах, успокаивая внутри себя ураган тревоги, покинул кабинет. Дин на какое—то время застыл на месте, стоя перед столом, размышляя и разглядывая документы. Солу он показался умным и опытным, совсем не властным. Они познакомились и провели короткую беседу о только что ушедшем Грее, но этого хватило, чтобы уже начало складываться взаимное уважение. Сильва видел в новом директоре силу и, в то же время, своеобразную доброту, и это не могло не располагать к себе. Было видно, что Самуэль, даже прямо сейчас, вёл себя естественно и абсолютно спокойно. Он действительно мог преуспеть в новой должности. И всё же не удалось унять какое—то горькое чувство тоски, пока Сол наблюдал за рассматривающим документацию Дином. Гнетущее чувство несправедливости преследовало его уже несколько месяцев, когда он стоял напротив Розалинд, и сейчас оно так же терзало его. Никто из них и подумать не мог, что они когда—либо будут в этом кабинете не втроём. Сильва успешно давил в себе эти мысли и эмоции, которые они вызывали. Это было глупо, но переучиваться на другой способ жизни уже было довольно поздно. Игнорирование печали – единственная возможность оставаться непоколебимым и продолжать держаться прямо. Ему просто нельзя было по—другому, нельзя, потому что есть дела намного важнее. Взгляд предательски падает на одну из многочисленных полок и на фотографию, которую он сам туда поставил несколько дней назад. Просто дурацкая фотография, которую он нашёл в оставшихся вещах Фары и которую сам, не зная зачем, принёс в кабинет. Сол смотрел на три улыбающихся лица, запечатлённых у главных ворот Алфеи сразу после отъезда большинства студентов на каникулы. Бен выглядел до смешного измождённым, но уголки губ всё равно тянулись вверх, а взгляд был устремлён в сторону дороги. Сильва тоже выглядел весьма комично: широко распахнутыми глазами он уставился прямо в камеру, которую – по воспоминаниям – держал Скай, и, поджимая губы, бессмысленно силился спрятать смеющуюся улыбку. Между ними стояла Фара – всегда статная и твёрдая Фара – тепло ухмыляющаяся и проверяющая какую—то бумагу у себя в руках. Он продолжал ловить себя на мысли о том, как же абсурдны были все происходящие события. Всё должно было быть не так, и Сола душила безнадёжность ситуации. Даже если бы он был смелее, быстрее, рискованнее и решился на более решительные действия после побега из тюрьмы, он бы не смог ничего изменить. И, скорее всего, это и было самым паршивым: он опоздал и очень давно. Знай он о возвращении Розалинд, пойди он тогда вместе с Фарой на кладбище, возможно, всё обернулось бы по—другому. Сол смог бы что—нибудь предпринять, защитить её собой, в конце концов. Ладно, кое—что было паршивее: осознание того, что иного исхода никогда не было: Хейл обогнала их, выиграла, потому что сама и обучила их всему. Воспользовалась тем, что знала, тем, что имела, и легко одолела, даже будучи заточённой в стазисе. Да, Сильва мог немного скорректировать её план и отправиться в тот день вместе с Фарой, но что бы это изменило? Погибли бы они оба, и что тогда? Как бы сильно он не противился происходящему и как бы отчаянно не мечтал о другом исходе, Сол всё же выбрал бы такой расклад, чем оставлять Ская одного. И сколько бы боли это не принесло, он всегда бы выбирал именно светловолосого мальчишку, которого помнил ещё совсем ребёнком. Он знал, что Фаре об этом тоже всегда было известно, но чувство вины вряд ли когда—нибудь сможет его покинуть. Придётся принять его и всё остальное, и двигаться дальше. – Я не совсем понимаю вот эту запись, не могли бы вы мне помочь, мист… – прервал его размышления Дин, развеяв перед Сильвой образ другого человека.

– Либо Сол, либо просто Сильва, – остановил он директора на полуслове. Они несколько секунд делили взгляд, а после: – Просто Дин, – так же дружелюбно произнёс мужчина. – А я просто Палладиум, – привлёк их внимание третий голос, – впрочем, никак по—другому вы меня и не назовёте. Что ж. Может, всё будет не так плохо.

***

Главный зал, как в любые общие собрания, разрывался от шума и разговоров студентов. Большинство из них думало, что переговаривается с товарищами шёпотом, но от этого становилось только громче. Молодые феи и специалисты искали по холлу свои компании, перебегая с одного конца помещения к другому, и обсуждали повод сегодняшнего визита королевы Солярии. Толпа алфейцев всем своим многочисленным существом излучала нервозность и взволнованность. Повсюду слышались обрывки дискуссий: «…новый директор…», «королева пригласила какого—то…», «…приехал с племянником…», «…дай бог ему здоровья в этой школе…». Где—то шутливые, где—то пренебрежительные высказывания задавали отношение подростков к новому лицу, но объединяло их одно: искреннее любопытство. Алфея не славилась частой сменой преподавательского состава. Во время войны ею долгие годы управляла Розалинд Хейл и управляла бы и дальше, но сложились другие обстоятельства. Около пятнадцати лет подряд, не получив и единой жалобы, на должности директора стояла Фара Даулинг. Все студенты, собравшиеся в это утро в главном холле, знали именно мудрую и добрую фею разума. Даже большинство выпускников, решивших посвятить свою жизнь службе в Алфее, провели всю учёбу под надзором Даулинг. Но судьба любила злорадствовать. За последний год они потеряли двух директрис: смерть одной все до сих пор не могли пережить, после смерти другой все облегчённо выдохнули. Но потеря обеих стала для детей и молодых людей шоком, ударом под дых, и это никак нельзя было изменить. Школа менялась с молниеносной скоростью, и многие за ней не поспевали, не хотели поспевать. Столько событий, столько трагедий, что никто не мог сориентироваться в водовороте нового и изменившегося. В дальнем углу, отделившись от общей массы, стояли четверо юных волшебниц, потухшими глазами смотревших на сцену. Они не общались с остальными студентами, даже не обращали на них внимания, но другие? Другие постоянно бросали заинтересованные взгляды на Винкс, переглядываясь и перешёптываясь между собой. Открывшаяся всем картина была похожа на момент из старого диснеевского сериала, главные герои которого неожиданно стали популярными. Кто—то завистливо, кто—то сочувственно, но все – упоённо наблюдали за трансформировавшимися феями и их подругами. Раздаётся внезапный хлопок. Поток магической энергии, который ощущается всеми натренированными студентами, устремляется к небольшой сцене, сосредотачивая весь свет на величественной женской фигуре. – Здравствуй, мама… – тихо, под нос проговаривает принцесса Солярии, заставляя юную Харви подойти ближе к ней. Королева, по—доброму улыбнувшись алфейцам, начинает свою торжественную речь:

– Доброе утро, уважаемые студенты и выпускники. Прежде чем сообщать вам новости, ради которых вы сегодня собрались здесь, я бы хотела поблагодарить… – глаза её перемещались от одного человека и не медленно, и не быстро, отточено. За годы публичных выступлений она знала, что говорить, как говорить, – … каждого из вас, а также преподавателей. Алфея ожесточённо боролась с врагами, в итоге одержав победу. Победили ли они? Ушёл ли враг? Все, абсолютно все знают ответы на эти вопросы, но, сглотнув возмущение и понимание наглой лжи, взгляда с монарха не сводят ни на дюйм. – Нельзя оценить словами, какой вклад вносит эта школа в защиту всего королевства. Вы – наше будущее, но уже в настоящем вы успешно справляетесь со всеми опасностями, и это каждый день радует меня, – как можно смотреть одновременно открыто и одновременно невыносимо холодно? Будто в глазницах давно застыл лёд. Верят ли её речи студенты? Кто—то, может, верит, но многолетнее равнодушие, которое женщина не способна скрыть и за сотней слоёв фальшивой доброты, видят даже первокурсники, в этом же семестре побывавшие на войне, – теперь я скажу просто, без пафоса и громких дифирамб: спасибо вам! Королева первая начинает аплодировать, высоко поднимая ладони и лучезарно улыбаясь, словно само солнце. Все понимают намёк: хлопки раздаются сначала лишь небольшими всплесками с разных концов зала, но после уже весь холл рукоплещет самому себе. – Что ж, теперь главная причина сегодняшнего собрания: – начиная отходить в сторону, женщина произносит, – представляю вам нового директора корпуса фей, Самуэля Дина. Она уходит из центра сцены, покидая ореол света. Где—то в конце зала принцесса усмехается, забавляясь ожившей аллегории: солнце покидает своё законное место. После таких слов обычно должны следовать аплодисменты, но студенты пребывают в тишине. Никаких перешёптываний, никаких приветствий.

– Здравствуйте, студенты. Повторю сам: меня зовут Сэмуэль Дин, – кажется, мужчине не составило труда понять, что тёплого приёма сегодня он не получит. Сначала ему предстоит завоевать всех этих девушек и юношей, а после уже наблюдать плоды своих трудов, – для меня огромная честь стоять здесь, занимать место, которое когда—то занимали такие выдающиеся личности. Стоящий чуть поодаль от сцены Сол Сильва крепко сжимает собственное запястье. Коллективный вздох членов апартаментов «Винкс» так же остаётся незамеченным. – Работа в Алфее – это огромная ответственность, которую я со всем уважением принимаю и обещаю с гордостью нести. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы обезопасить вас и ваше обучение. Я искренне надеюсь, что мы с вами сможем найти точки соприкосновения и научимся выгодно сосуществовать. В завершение своей короткой речи я бы хотел сообщить, что мною была запрошена возможность на проведение мероприятия, которое могло бы вам понравиться и помочь немного отвлечься от проблем насущных. Ещё раз спасибо её Величеству за предоставленную честь и вам за ваше гостеприимство. Увидимся сегодня на моём первом уроке. Мужчина уверенной походкой спускается со сцены и следует за королевой по коридору. Через минуту в том же направлении проходят Сильва и ещё один незнакомец с одной отличительной деталью. Как только весь преподавательский состав покидает зал, студенты Алфеи больше не сдерживают себя. «… Это же тот самый из Линфеи…», «на место Харви..?», «…мне кузен рассказывал, он у них вёл…», «… тот, что с племянником…», «… а где тот племянник..?», «… лучше бы Сильва…» Подростки поглядывают по сторонам, в поисках новых лиц, боясь неожиданного возвращения только что ушедших взрослых. Обсуждение идёт везде. – Как думаете, он надолго здесь? – спрашивает у подруг фея земли, наблюдая за оживлённой толпой. – Учитывая произошедшее с двумя директрисами… – тихо, холодно усмехаясь, комментирует принцесса Солярии. – Стелла, пожалуйста… – Харви болезненно смотрит на подругу, прося не переключаться на «равнодушную королеву компании». – Извини, неудачная шутка… – моргая, будто скидывая дурманящий туман, печально шепчет девушка. – Пора расходиться, пойдёмте, – хрипло, прокашливаясь, быстро говорит фея воды и поспешно шагает к выходу из зала. – Всем удачи, девочки, я тоже пошла, – чуть дрожащей улыбкой прощается темноволосая девушка, чтобы потом отправиться в сторону тренировочного поля. Что ж, очередная новая эра?

В это же время на территории Алфеи

Волна подкатывает слишком резко, сбивая с толку и заставляя вновь вспомнить всё ранее пережитое девушкой: Флора хватается за дверной проём в своей комнате и видит перед собой тёмные, как будто бы масляные пятна, плывущие по пространству в быстром танце – кислорода не хватает и дыхание учащается, пока фея урывками пытается напитать организм живительной силой, но лишь сильнее раззадоривает страх, поселившийся внутри после той ночи. Она с трудом опускает руку и перестаёт чувствовать под ладонью прохладную деревянную панель, желая как можно скорее оказаться перед открытым окном спальни и почувствовать на распалённом лице прохладный ветерок улицы: шаг за шагом, она преодолевает короткую дистанцию и касается чугунной ручки оконной рамы, настежь открывая филигранно украшенное узорами стекло – ощущает проникающий в комнату свежий воздух, старается им напитаться, но вместо глубоко вдоха только ощущает, как что—то внутри словно мешает кислороду поступать в крошечные альвеолы в лёгких. — Мне нужно на воздух.., — тихо произносит девушка и покидает комнату в дикой спешке; ноги словно наливаются свинцом, замедляя её движения на каждом повороте бесконечных коридоров Алфеи, но вот она видит яркий льющийся из приоткрытой двери свет, и идёт к нему, как мотылёк, заворожённый ярким пламенем горящего костра. Дверь распахивается и Флора выходит на улицу, жмурясь от солнца – она чувствует, как природа зовёт её в свои недра, а растения исполняют самую прекрасную песню, которую она когда—либо слышала, желая помочь истерзанной душе своими тёплыми объятиями. Девушка послушно поддаётся их уговорам и растворяется за кромкой леса, всё дальше уходя от школы и уверенно направляясь к знакомой лесной опушке, облюбованной ею сразу же после приезда. Дыхание будто выравнивается, и девушка закрывает глаза, прислонясь спиной к стволу дерева, раскинувшего свои кроны в невероятном рисунке прямо над её головой. Она пытается думать о подругах и радости, которую испытывает, находясь рядом с ними, но в голове всё чётче вырисовывается уродливый образ скрепера, извивающегося прямо перед ней в тёмном коридоре и выдавливающего из себя мерзкий, шипящий звук. Вновь ощущает резкие, жалящие укусы на своём теле и одинокий, отчаянный крик, срывающийся с дрожащих губ. Она открывает глаза и чувствует жгучие слёзы, готовые вот—вот упасть с трепещущих ресниц, а дыхание вновь сбивается, пока Флора снова застревает в том ужасающем моменте прошлого: трясущаяся рука касается незажившего рубца под левой ключицей, а кожа заново горит, распалённая ядом острых жал. Шероховатая поверхность уродливого шрама словно пылает, пульсируя в такт быстро бьющемуся сердцу, сигнализировавшему о скором приходе очередного приступа паники, но девушка лишь поворачивается лицом к стволу дерева и вытягивает вперёд руки, грубой корой задевая мягкую кожу на ладонях; опускает голову вниз, заставляя густым волосам последовать за движениями шеи и упасть, раскачиваясь подобно маятнику. Ещё один вздох, как жалкая попытка привести мысли в порядок, но вместо спокойствия, девушка словно ныряет в ледяной источник, ошарашенная внезапным вмешательством в личное пространство – чья—то тёплая рука ложится на её плечо.

— С тобой всё в порядке? – низкий и тягучий голос меняет все планы, побуждая девушку развернуться. Испуганная, она встречается взглядом с глубокими, тёмными глазами, где так красиво переливается зелёный оттенок, и понимает, что перед ней стоит парень, настороженно осматривающий её с головы до ног: колени подгибаются и Флора оседает на землю. Она не очарована незнакомцем, нет, только лишь испугана его внезапным появлением – в голове вместо мыслей о том, кто он такой, вновь появляются воспоминания из смазанных ночных кошмаров, захвативших её сразу после возвращения из больничного крыла: снова девушка ощущает боль и нарастающий страх, готовый поглотить целиком здесь и сейчас. Воздуха не хватает, и девушка начинает задыхаться: пытается сделать вдох, чуть приоткрыв губы, но в горле словно плотно засел тугой комок, не дающий как следует насытить клетки кислородом; Флора кладёт ладонь на яремную ямку и трясётся, стараясь протолкнуть воздух в лёгкие, но лишь сильнее укореняет страх в сознании, провоцируя паническую атаку. Испуганные глаза широко распахнуты, а взгляд рассеянно блуждает по зелёной лужайке под ногами – в голове проносятся отдалённые мысли о том, что, хоть и так несвоевременно, но, кажется, желание о смерти всё таки настигло её в самый неожиданный момент, оставив в полном одиночестве там, где никто и не сможет найти; горячие слёзы пеленой застилают глаза и ломают перспективу картины перед собой, но чей—то силуэт вдруг обретает резкость и девушка узнаёт это лицо. Таинственный незнакомец опускается на колени перед девушкой и крепко сжимает её за плечи, пока она кожей ощущает тепло его рук, и цепляется за это чувство, как Ариадна за собственную путеводную нить: он мягко, но настойчиво произносит, растягивая слова и добавляя им какой—то лёгкости: — Просто старайся делать то, что я тебе говорю. Закрой глаза. Девушка послушно выполняет его указ и вновь погружается во тьму. — Вспомни своё самое счастливое воспоминание и прочувствуй каждую эмоцию, которую испытала тогда. А теперь представь, как тёплый летний ветерок касается твоей кожи, треплет волосы, и растворяется в твоём дыхании, рассыпаясь на миллионы крошечных частиц. Темнота мгновенно сменяется ярким солнцем, в лучах которого купается Флора: она сидит на небольшом возвышении рядом с озером, опустив ноги в прохладную воду и наслаждается горячей погодой, улыбаясь и чувствуя лёгкое дуновение ветра – вдох, выдох, вдох. Тело девушки постепенно расслабляется, а дыхание выравнивается, становясь спокойным и плавным. Широкие листы покачиваются на водной глади, пока закрытые бутоны лотосов тихо дремлют, ожидая часа, когда смогут раскрыть свои лепестки и разбавить зелень яркими красками. Что—то быстрое и резкое нарушает покой и поднимает высокий столб брызг: фея открывает глаза в своих воспоминаниях и замечает, как тёмная макушка волос быстро движется под водой и выныривает в нескольких сантиметрах перед ногами девушки. Она широко улыбается, узнав в юноше своего кузена Сэма, и шутливо бьёт ногой по поверхности, стараясь окатить того переливающейся на солнце жидкостью, но он лишь громко смеётся и вновь ныряет, отплывая к закрытым лилиям. Кто—то берёт её за руку и мягко тянет на себя, помогая встать на ноги: Терра, не скрывая своей радости от встречи с сестрой, крепко обнимает её и Флора ощущает приятное тепло в груди, готовое вот—вот растечься по всему телу; вместе они заходят в озеро и плывут к Сэму, покачиваясь на незаметных волнах. Ребята громко смеются, то опускаясь под воду, то вновь выныривая, пытаясь ущипнуть друг друга за щиколотки, устраивают заплыв на скорость, слишком энергично двигая руками, а потом и вовсе решают поспорить на новенький хохочущий цуккини, кто первым сможет с помощью своей магии пробудить ото сна прекрасный лотос: брови Терры сходятся на переносице, а сосредоточенный взгляд продолжает цепляться за раскачивающийся бутон, когда она громко выдыхает и отплывает в сторону, пока Флора занимает её место и, по—доброму подмигивает, мысленно поддерживая сестру; ладонями почти касаясь растения, она пытается силой земли разговорить застенчивое растение и убедить его очнуться ото сна, но смиренно принимает поражение, когда чуть шероховатая рука Сэма ложится на её плечо. Он закрывает глаза и, едва касаясь сердцевидного листа под стеблем цветка, зеленоватым светом освещает пространство вокруг: бутон приходит в движение и острые лепестки розового и жёлтого оттенков широко раскрываются, показывая невероятную красоту растения. Девушки восторженно смотрят на покачивающийся на воде лотос и Флора осторожно его касается, но в ту же секунду, как подушечка указательного пальца дотрагивается до нежного лепестка, кувшинка опускается под воду и закрытый бутон вновь появляется перед глазами. Сэм не сдерживается и начинает смеяться, стараясь оправдаться за собственную шутку, но Терра уже зачерпывает руками воду, желая окатить плута, и маленькая потасовка перерастает в самою настоящую битву. Спустя несколько часов, все вместе, они лежат на песчаном берегу озера и наслаждаются лучами заходящего солнца, разговаривая обо всём на свете и вспоминая забавные случаи из детства, когда мама Флоры зовёт их домой, откуда ветерок несёт приятный запах обеда. Девушка открывает глаза и ощущает на щеках мокрые от слёз дорожки: она сидит на траве, уперевшись о ствол дерева, и крепко обнимает себя за ноги, спокойно и глубоко дыша – столь приятное и родное сердцу воспоминание лопнуло подобно мыльному пузырю, оставив после себя немного знакомой тоски и осознания, что так наивно и по—детски у них уже не получится отпраздновать день рождения девушки; Флора – сломлена, Сэм – потерян, Терра – опустошена. Взгляд грустных глаз встречается с задумчивым, принадлежащим юноше, сидевшим напротив, и с губ срывается лишь одно слово: — Спасибо. Парень лишь кивает и, протягивая руку, помогает подняться на ноги Флоре; она отряхивается и обнимает себя за плечи, ощущая непривычное смущение, но нарушает молчание.

— Я – Флора, — чуть склонив голову, она заглядывает в лицо незнакомца и уголки губ приподнимаются в едва заметной улыбке, — А тебя как зовут?

— Гелия, — мягко отвечает юноша и улыбается, протягивая руку к волосам девушки; на секунду Флора замирает, но Гелия крепко сжимает в пальцах зелёный листок и машет им перед носом девушки, негромко рассмеявшись, и продолжает, — давай я провожу тебя до школы. Как ты оказалась здесь? Опушки деревьев качаются на ветру, а на отдельных их ветвях птицы с интересом наблюдают за парой людей, уходящий с опушки леса, но быстро переключают своё внимание и воздух наполняется приятной мелодией их радостной песни; цветы оживают, как будто только и ждали этого момента, готовые вступить в танец, похожий на плавные покачивания корабля на волнах. Флора слышит, как они зовут её присоединиться, как хотят рассказать ей о своём прекрасном и солнечном дне и предостеречь от возможных бед, но отказывается, с теплом в голосе отвечая на вопрос. — Я часто прихожу сюда, когда хочу побыть одна и подумать, а растения иногда помогают мне и даже дают советы. — Так ты фея, — с восторгом в голосе говорит юноша и девушка кивает. — Сегодня я хотела сбежать как можно дальше от неприятных воспоминаний из прошлого, и надеялась, что прогулка на природе поможет, но ты напугал меня и я уже не могла справиться с этим сама. — Пожалуйста, прости меня, — Гелия хмурится и в его голосе слышно только сожаление. — Ты ведь не знал, но всё равно помог мне справиться с панической атакой. — Давно они у тебя? Флора отводит взгляд и замечает, что лесной массив заметно поредел и впереди уже виднеется знакомая площадка перед школой, укрытая густым и ярким газоном. Студенты прогуливаются по парам или небольшими группами, наверняка обсуждая выступление нового директора и выдвигая свои теории на счёт будущих уроков. — Не совсем. А ты, я так понимаю, недавно здесь? И уже Гелия отводит взгляд, беря пример с девушки рядом, но усмехается и рукой касается волос, нервно зачёсывая их за ухо. — Да, с сегодняшнего дня буду учиться вместе с остальными специалистами. Дяде предложили работу директора, и он просто не мог отказаться от такой возможности. Ну, а расставаться со мной не захотел. — Почему все так странно смотрят на меня? — смущённо задаёт вопрос Гелия и оборачивается, ловя на себе любопытные взгляды учеников Алфеи. Флора повторяет его движения и замечает, что вокруг них и правда скопилось слишком много девушек, которые никак не могли перестать смотреть на юношу и тихо перешёптывались между собой. Фея земли не обратила никакого внимания на внешность нового ученика, когда только встретилась с ним, но теперь решила как следует его рассмотреть: тёмные вьющиеся волосы крупными кудрями спадали на глаза и шею, острые линии лица создавали запоминающийся образ, а пронзительный и, немного застенчивый, взгляд карих глаз западал в самую душу. «Нет, они не просто карие, а зелёные, прямо как густая листва деревьев», — думает про себя девушка, вспоминая его лицо напротив своего и отвечает. — Их можно понять. Не каждый день новый директор привозит милый десерт в школу, — с нотками озорства в голосе отвечает Флора и улыбается. Гелия смущается, а девушка смеётся, прикрывая губы рукой. — Извини, но мне пора на занятие. Было приятно познакомиться. Флора машет рукой и направляется в сторону своего корпуса, когда слова, наполненные особой теплотой, достигают цели. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — замечает юноша и с улыбкой на губах удаляется. Девушка чувствует, как уголки губ приподнимаются так высоко, что превращаются в самую настоящую улыбку, придавая этому дню дополнительной радости. Она забегает в здание и вновь оказывается в столь знакомом коридоре, когда слабость внезапно накрывает всё тело: Флора вытягивает руку и касается стены, пока зрение подводит и перед глазами плывёт мутная картинка. Ей кажется, что находится она совсем в другом месте, наполненном темнотой и отчаянием, но отравляющий яд готов вот—вот проникнуть в другое сознание и начать разрушительное действие; ноги становятся ватными и девушка оседает на пол. Голова кружится и воздуха как будто не хватает, лишь чёткий стук чьих—то каблуков помогает сосредоточиться на реальности и убежать от непонятных картин. Девушка со светлыми волосами, подобными первому выпавшему снегу, садится перед Флорой и осторожно кладёт ладонь ей на грудь, слегка надавливая: лёгкие наполняются воздухом и постепенно она приходит в себя, очищая сознание от посторонних образов. Незнакомка помогает подняться (уже второй раз за день Флора чувствует собственную слабость) и участливо замечает:

— Со мной тоже такое случается, поэтому не забывай о дыхании: считай от одного до четырёх на вдохе, а затем так же на выдохе. И будь осторожна в следующий раз. Девушка подмигивает и гордо удаляется, оставляя после себя лишь новые вопросы.

***

Начало дня выдалось довольно насыщенным событиями и нервотрёпкой: новый директор, новый преподаватель и всё связанные с ними эмоциями. Многое менялось и исчезало, и к этому не было выбора не приспособиться. Ей было необходимо привыкнуть к новым порядкам и к новой ей самой. Она удивилась этому, но вызов матери откликнулся в ней раздражением. Желание увидеться ей было передано через одного из не особо важных гвардейцев, пока девушка пересекала один из многочисленных коридоров Алфеи. Услышав именно приказ, Стелла почувствовала, как внутри закипает потребность демонстративно проигнорировать мать и продолжить заниматься своими делами. Показать, что она не маленький ребёнок, а человек, со своими нуждами и запланированными встречами. Кабинет, обычно навевающий ей тёплые воспоминания о бывшей директрисе и мягкое спокойствие, постепенно начинал походить на клетку, прутья которой хотелось расплавить. Она не ощущала страха и тревоги, она ощущала злость. Ей хотелось покончить с этой несправедливостью, прекратить попытки помыкать ею. Взгляд матери начинал нервировать Стеллу всё больше и больше. Они сидели молча уже две минуты, но женщина так и не высказала причину приглашения. Просто смотрела то на стол перед собой, то на дочь, сканируя её взглядом голубых глаз. Принцессу выводила себя эта дурацкая неловкость, исходящая со стороны Луны, дискомфорт всей ситуации в целом. Уже изнемогая, она задала вопрос, который мучил её всю дорогу до кабинета:

– Это было обязательным: вызывать меня именно сюда? Почему нельзя было просто прийти ко мне в комнату? – холодным голосом спросила Стелла. Не знала, была ли это детская обида или что—то другое, но ей абсолютно не нравился этот фарс. Всегда ей было, мягко говоря, любопытно, почему они вели себя так, будто они герои пьесы: чопорно, наигранно и бесчувственно. Она постоянно ощущала себя глупой куклой, не имеющей ничего общего с живыми людьми, а мать – жестоким кукловодом. – Я королева. Немыслимо, если я буду спускаться в общежития, – отстранённо ответила она, не переставая сверлить девушку взглядом. Конечно, это ведь королева приехала к принцессе, а не мама к дочке. Из неё вырвался вздох, из которого она попыталась убрать все капельки раздражённости. Ей так хотелось высказать всё своё недовольство, весь свой гнев, но жажда оставаться перед матерью непоколебимой была больше. Стелла поставила перед собой цель: ни в коем случае не показывать слишком сильных эмоций. Она знала: это как раз то, чего от неё всегда ждут. Слабости и истеричности, всё для того, чтобы продолжить манипулировать ей. Все приёмы и методы были выучены ею из самого горького опыта, теперь же она больше не хотела быть жертвой. – Тогда говори. Что ты хотела бы обсудить? – сохраняя твёрдость, вновь спросила девушка. Ей хотелось побыстрее покончить с этой встречей, и она покончит, но с достоинством. Луна, словно хищник, медленно повернула голову, будто рассматривая жертву со всех сторон, и наконец озвучила причину:

– Твоя трансформация, это правда? – чётко произнесла королева, зорко следя за любой реакцией феи напротив. Принцесса снова с титаническим усилием остановила смешок. Она думала, что в этот раз будет удивлена вопросом, но была разочарована. Слишком очевидно. – У тебя везде глаза, верно? – отвечая на ледяной взгляд, она покрыла лицо огромным слоёв отстранённости. Нужно вести себя жёстко, чтобы было заметно отсутствие какой—либо нервозности. Которая и правда испарилась вместе с детским страхом. – Верно, – коротко сказала мать, тут же замолкая. Она ждала ответа, ждала, когда дочь продолжит диалог. Что ж, ей это было не в тягость. – Да, это правда. И тоже затихла. Если этот разговор действительно должен пройти так, как и сотни предыдущих, нет смысла развивать его так, как хотела бы Стелла. Она мечтала поделиться всем: радостью события, горем утраты, горем следующей утраты, наполняющей её теперь силой. Но была в этом одна загвоздка: не с Луной. Она больше не станет разыгрывать не понимающего ничего ребёнка: матери плевать на её чувства, и она была в курсе. Она поняла это довольно давно, но продолжала упорно отрицать, бороться за внимание, хотя бы за мимолётный одобрительный взгляд. Теперь в этом не было ни нужды, ни желания. Королева тоже сохраняла видимость несгибаемости. Тишина не прерывалась ничем, кроме их размеренного дыхания, и женщина не собиралась первой сдаваться. Она смотрела на Стеллу всё тем же непроницаемым взглядом, кажется, имея в виду прожечь дыру в голове дочери. Истечение её терпения выдавали лишь поджатые губы и едва заметный изгиб левой брови. Только принцесса могла увидеть это. Девушке даже не стало скучно. Она не отводила глаз, не меняла позу и не чувствовала себя некомфортно. Ей нравилось понимать, что, в какой—то степени, она – хозяйка ситуации. Тщеславие не вело её дальше, вовсе нет, она шла за независимостью и свободой без бесконечного контроля. Наверное, она делала всё правильно. – И как ты ощущаешь себя теперь? – всё же уступив, Луна попыталась разговорить её, недовольно сжимая челюсть. – Беатрикс погибла, я видела кровь, вытекающую из дыры в её черепе. Блум прошла сквозь портал, открывающий путь в мир, из которого пришли лишившие Музу магии твари. Я ощущаю себя мёртвой. – Могущественно, – мечтая ответить по—другому, Стелла выдавила из себя ненавистное ей же самой слово. Хотелось сбежать в ванную и пройтись по языку жалящей мочалкой, смыть тошнотворное определение изо рта и из мыслей. Пришлось пожертвовать честностью перед желаемой победой в битве с королевой Солярии. Маска на лице матери дала трещину: она несколько раз моргнула, и в её глазах промелькнул страх. Принцессе до жути хотелось верить, что страх этот был перед ней. Она не хотела причинять вреда, тем более женщине, которая её родила, но заставить эту женщину считаться с ней и её возможностями – да. Ей было тошно от этого: чтобы родительница увидела в ней не объект манипуляций, а живого и даже сильного человека, она была вынуждена пережить ночь, которая будет преследовать её в самых тёмных кошмарах. Член семьи, которая, вроде как, должна была ценить её лишь за то, что она – она, по—настоящему заметила Стеллу только сейчас, почувствовав страх. Возможно, это было грустно, вся эта их семейная трагедия, но теперь эта пьеса перестала трогать её. Она не жалела об этом. Может, лишь немного. – Я хочу сказать, что… – Луна запнулась, и эта заминка позволила девушке увидеть полный масштаб последствий бунта, который в её матери подняла её трансформация. Королева выдохнула, беря эмоции под контроль, и всё же сказала: – Я хочу тебе сказать, что я горжусь этим достижением. «Спасибо, мам. Ничего удивительного в том, что речь идёт о достижении, а не обо мне.» – Теперь можно с уверенностью сказать, что наше с тобой обучение принесло плоды. Безусловно, должно было быть сказано то, что вывело бы Стеллу из равновесия. – «Наше с тобой»? – с придыханием, с предостережением спросила она, добавляя во взгляд значительную порцию гнева. Её мать может ходить на приёмы и балы, рассказывать всем сказки о своей благодетели и невообразимой способности давать детям жизненный уроки. Она может выставлять их, как самую чистую и невинную в мире семью, скрывать её истерики и срывы, умалчивать о её побегах из дома, забывать ссору с отцом. Фее стало абсолютно плевать на то, что королева искусно владела языком лжи и как блестяще она пользовалась этим, но говорить о том, что в успехе её дочери присутствует хоть капля её заслуги, ей было и будет непозволительно. Говорить об это так уверенно, так безошибочно, находясь в этом кабинете, где девушка часами оттачивала не слушающуюся её магию. Сидела прямо на этом месте и слушала мягкий поучительный голос, не давящий и не устрашающий. Без раздражения и истерик меняла позу под аккуратными касаниями лёгкой женской руки. Это была комната, в которой Стелла ощущала безоговорочную безопасность, такую, которую никогда не ощущала и за сотнями стен дворца Солярии. Всего одна женщина смогла дать ей возможность почувствовать себя целой и нужной, такой, которой собственная мать никогда не давала почувствовать. Луна не имела права плеваться очередной ложью здесь и по этой теме. – Я скажу, возможно, грубо и непростительно по отношению к королеве и могу понести за это наказание… – специально, для нужного ей эффекта, она наполнила голос жаром, а в глаза впустила сталь. Чётко, прямо, без намёков закончила: – … Но гордиться должна была Даулинг. Слишком распаляясь, её мать не стала душить зачаток гнева. Черты её лица яростно исказились, губы изогнулись. – Да, ты говоришь грубо. И неосторожно, – тихо произнесла женщина. – Монархам так не подобает себя вести. – Я в состоянии решить, как мне подобает себя вести. Я не потерплю такого непонимания, – в тон парировала Стелла. – Веди себя скромнее и не перечь мне, – прорычала королева, – если я что—то сказала, ты обязана принять это. – Принять наглую ложь и позволить другим повестись на неё? Я не стану, – не повышая голоса и не меняя тона, холодно заявила девушка. – Стелла, – громко и строго выдавила Луна, – ты ступаешь по очень тонкому льду. Немного удовлетворённая тем, что смогла пошатнуть спокойствие матери, фея, заставив пламя ярости поутихнуть, без тени предыдущей злости произнесла: – Я лишь веду беседу. Это всё, что ты хотела мне сказать? Позволяя на этот раз ссоре не разгореться ярче – что довольно красноречиво говорило о смене тактики королевы – она решила дополнить свою «речь»: – Нет, не всё, – было сказано снисходительнее, но всё ещё с заметными остатками недовольства, – Я хотела дать тебе знать, что ты набираешься нужного будущей королеве багажа. Поборов зажатость и слабость, ты начинаешь походить на настоящую правительницу. Это не может не радовать, ведь я наконец вижу то, о чём твердила столько лет. Ты была рождена для этой роли, и теперь заметны твои собственные претензии на это место. Ты молодец. Что ж, это довольно длинный монолог и довольно много слов в её сторону. Никого не волнуют, кому именно приятны они должны были быть. Стелла не чувствовала ни радости, ни благодарности за похвалу. Она видела, для чего именно были произнесены эти вещи: матери не хотелось портить с ней отношения теперь, когда она достигла какого—то понятного только ей пика. Луна не хотела поддержать дочь, подбодрить или разделить её эмоции искренно. Принцессе не было обидно, и вот что действительно её порадовало: у неё получилось абстрагироваться. У неё получилось выстоять перед королевой и не потерпеть поражения. Что радовало её ещё больше: она сделала это без особых усилий. Шоу было закончено, шапка шута так и не была надета на её голову. – Благодарю, – безэмоционально ответила она, медленно моргая. – Это всё? Получив через полминуты утвердительный кивок, она поднялась с кресла и направилась к двери, ни разу не обернувшись. Возможно, эта встреча будет обдумана ею позже, в тишине ночного покрывала, но сейчас она просто хотела покинуть кабинет и оставить здесь только приятные воспоминания, но никак не воспоминания сегодняшнего дня. Хлопнула дверь. Если королева Солярии и была искренна в своих слова, было слишком поздно.

***

Большинство студентов любило уроки Харви. Они проходили не в кабинетах замка Алфеи, а либо в теплицах, либо прямо посреди садов, потому дети и не особо жаловались на скуку предмета. Кому—то, конечно, было действительно скучно и неинтересно, но, так называемая, «воля» сглаживала все углы. Кто—то часто засматривался на пролетающих мимо бабочек или на белку, прыгающую по веткам дуба вдалеке, но уроки проходили спокойно и без конфликтов, Бена Харви уважали. Бен Харви больше не числится в преподавательском составе Алфеи, он собрал все свои вещи и покинул стены когда—то родной школы. Настала новая эра. Палладиум с профессиональным спокойствием и осторожностью заканчивает приготовления на своём рабочем столе, проверяя наличие всех нужных инструментов и книг. Он в очередной раз проводит по запылившемуся томику истории растений Солярии и с любовью смотрит на буквы на обложке. Мужчина любил работу и мир вокруг себя, возвращаться к изучению нового и старого всегда приносило ему счастье. Палладиум слышит голоса первых появившихся студентов и, разглаживая костюм, встаёт прямо и придаёт своему лицо дружелюбное выражение. Первый день работы, сегодня нельзя быть слишком строгим. Парни и девушки, перешёптываясь, выходили на небольшую поляну из затенённых тропинок сада и устраивались прямо на мягкой траве. Новый преподаватель был личностью, мягко говоря, интересной. Нет, он не был какой—то рок—звездой или политиком, но знало о нём приличное количество людей: линфеец, который десять с лишним лет проработал в одной академии и ни разу за это время не покидал её. Студенты, тоже приехавшие из Линфеи, делились со своими знакомыми знаниями о таком человеке, а те, в свою очередь, со своими и так далее. Палладиум не был темой обсуждения Алфеи номер один, но о нём знали ещё, кажется, по одной интересной детали, которую замечали сегодня те, кто о ней раньше не слышал. Уши. Поэтому все и шептались, исподтишка указывая друзьям на нового профессора, рассказывая о собственных познаниях в увиденной только что диковинке. Смущало ли это Палладиума? Какой—нибудь наиболее осторожный и вежливый студент, скорее всего, точно сейчас говорит своему болтливому товарищу перестать неприлично себя вести и помолчать, но линфейца такая реакция детей даже позабавила. За столько лет работы в школах, да и просто жизни, он привык к такому удивлению и восторгу со стороны окружающих, даже к неприязни. Мужчина знал, что его уши – вещь заметная и приковывающая внимание, поэтому на направленные на него указательные пальцы уже не обижался. Даже наоборот, его умиляла реакция молодых алфейцев, чего он, конечно же, говорить никому не собирался. – А вы что, взаправду эльф? – Перед ним неожиданно возник студент с заискивающим выражением лица и вопросом в горящих глазах. Палладиум сразу почувствовал в нём фею огня. Нейт Саммерс был первокурсником, но уже успел превратиться в самую настоящую занозу всего своего курса и даже старших. Режим Розалинд немного сдерживал его инициативы, но после её гибели он снова сорвался с цепи. Никого ни во что не ставит, сам себе на уме и самый настоящий школьный бунтарь, поджигающий ради забавы контрольные работы каких—нибудь девчонок. Прямо в эту секунду все студенты Алфеи направили весь свой арсенал гневных эмоций в сторону этого паренька, с наглой ухмылкой застывшего перед столом Палладиума. Повисла тишина, но напряжение чувствовалось максимально тяжёлое.

– Как только начнётся урок, я постараюсь ответить на все интересующие вопросы, молодой человек, а пока прошу занять место. – Открыто улыбаясь и твёрдо указав глазами на поляну, спокойно протягивает профессор. Он видел дискомфорт других детей, нужно было разрядить обстановку. Его позабавила реакция юноши на его ответ, но он, будучи профессионалом своего дела, в лице остался неизменен. Девочки Винкс, естественно, тоже приковали к себе взгляды студентов. До этого объектом школьных сплетен была, в большинстве своём, Стелла, являющаяся принцессой и наследницей престола Солярии. Её наряды, её выражение лица, её парень, её круг общения – подросткам было интересно всё. Они шептались за её спиной и на соседних столиках в столовой, обсуждая очередную новость. Входя в помещение, фея света буквально сияла, озаряя скучные будни школьников Алфеи. С пополнением апартаментов «Винкс» новыми феями слава Стеллы, похоже передалась и им. Самое интересное, они не украли популярность и репутации принцессы, они создали свои. Каждая из них чем—то да отличилась, особенно за последний семестр. Особенно та, которой сейчас не было на уроке Палладиума. Конечно, профессор был в курсе произошедших событий. Кто не был? Алфея последнее время только и делала, что создавала новый материал для новостных каналов. Ни одна из них сегодня не хотела приходить на уроки, но Аиша, страстно желающая забыться в учёбе, всё же заставила их сюда прийти. С утра была целая дискуссия на этот счёт, но вот они с опущенными головами подошли к месту урока, силясь не обращать внимания на вездесущие и ненавистные ими взгляды. Кто—то смотрел с завистью, кто—то с чистым любопытством, а кто—то смотрел за жалостью и сочувствием. Они сошлись на том, что последние вызывали у них наибольшую неприязнь. Поэтому и не хотели идти, поэтому так и тяжело ходить по коридорам и делать вид, будто ничего не было. Муза неловко, вся сжимаясь внутри, хватается за ладонь стоящей перед ней Терры, ища защиты от всех этих пожирающих взглядов. Фея земли, мужаясь, расправляет плечи и сжимает руку подруги в ответ. – Урок начинается через минуту, сосредотачиваем всё внимание на преподавателе. – Привлекая всех к себе, громко объявляет Палладиум, чувствуя необходимость избавить фей от любопытства однокурсников. Боже, бедные дети. Его слова воспроизводят тот же и эффект, с которым и задумывались: студенты отворачиваются от «местных звёзд» и с бо́льшим рвением приступают к поиску свободных мест. Во всей этой суматохе и неразберихе, Алфея на крошечный промежуток времени принимает свой прежний облик, возвращаясь к временам страхов перед контрольными и смеха из—за взорвавшегося зелья. На короткий урок всё становится, как раньше, уютно и тепло, но только на один урок и только внешне. – Меня зовут профессор Палладиум, я буду учить вас пользоваться благами природы и дружить с ней. Всё, что связано с естественными явлениями и созданиями, что предполагает в себе возможность соединить человеческую и природную магии, будет изучаться именно на моих уроках. – Он прошёл чуть вперёд, оказываясь внутри полукруга, образованного студентами на траве. Мужчина провёл взглядом по всей группе детей, изображая на лице спокойствие и уверенность. – Настоятельно прошу не пропускать занятия, это тяжело отразиться на вашей успеваемости. Я буду требовать, как сейчас, полного внимания, безусловно необходимого в познании нашего с вами окружающего мира. Мы будем обращаться к историческим документам и фолиантам, учиться самостоятельно создавать различные зелья и сыворотки, наблюдать за природой вокруг нас. Всё это требует полной отдачи, поэтому, повторюсь, ваше внимание и терпение – залог наших хороших отношений и ваших хороших оценок. Ему действительно удаётся увлечь их своей речью, ученики с упоением смотрели в его рот и ловили каждое слово. Его голос был одновременно и мелодичным, и настойчивым. Палладиум чувствует на себе исключительный взгляд и, поискав источник наблюдения, ловит печальное лицо Терры Харви. Он правда знал, что первое время так будет постоянно, поэтому и готовил себя к такой реакции, но встреча с ней в реальном времени всё же смогла уколоть его. Она пытается опустить глаза, спрятать их, но у неё не получается отвести взгляда от места, на котором, должно быть, столько лет стоял её отец. Палладиум был знаком с Беном мельком, Харви посещал его школу несколько лет назад с целью отыскать какую—то книгу. Больше профессор знал о нём со слов людей: вечный товарищ и союзник Фары Даулинг, страстно влюблённый в свою работу учитель и отец двоих детей. – Я не хочу и не собираюсь занимать чьё—либо место. – Палладиум произносит и, не смотря на девочку, чувствует на себе её внимание. Он этого и хотел добиться, донести свою мысль в первую очередь до неё. – Весь этот сад, в котором мы сейчас находимся, лелеял не я. Годами над этими землями трудились потрясающие по своей сути люди, забывать о них было бы кощунством, до чего я не в коем случае опускаться не имею желания и жестокости. Я лишь могу попытаться быть похожим на тех, кого все эти живые создания считают своими защитниками, и я прошу вас дать мне шанс. К концу своего высказывания профессор всё—таки встречается взглядами с младшей Харви. Он не хочет смущать её и душить её своим чрезмерным вниманием, но этот зрительный контакт был необходим. Терра застывает на своём месте, смотря прямо в его глаза. Палладиум замечает её непролитые слёзы и его сочувствие к ней вновь наполняет его сердце. Бедная девочка правда пытается поверить в него, уголками губ посылая ему благодарную улыбку. Профессор ловит мягкое прикосновение водной феи до спины Харви, и снова обращается ко всем присутствующим. – Что ж, я обещал ответить на ваши вопросы, поэтому… – Моментально поляна наполняется выкриками и обсуждениями, каждый ученик с каким—то неистовым самозабвением хочет узнать у нового преподавателя интересующий его вопрос. Палладиум молчит, окидывая детей очередным осаждающим взглядом. Лишь только становится хоть немного потише, он громко продолжает: – Прошу поднимать руки и спрашивать. Тишина повисает колоссальная. На пять секунд, естественно. Тот самый молодой человек, что подошёл к нему перед занятием, первым подымает руку, буквально вскидывая её у себя над головой. После разрешающего кивка Палладиума мальчик звонко задаёт вопрос: – Профессор, а вы действительно эльф по крови? – Нейт широко улыбается, довольный собой. Ребята вокруг него старательно прячут глаза, но остановить Саммерса никто не кидается. Им самим жуть как интересен этот вопрос, активный первокурсник сыграл всем на руку. Перед уроком было неловко, но сейчас же преподаватель сам просил спрашивать. – А что, уши всё—таки похожи на накладные? Как жаль. Я думал, я сделал хороший муляж. – Палладиум строит самое серьёзное лицо, на которое способен, и наблюдает испуганные лица детей. Им неловко, им кажется, что вопрос был всё—таки неуместен. Позволяя себе едва заметную улыбку, он спешит нормально ответить: – Ладно, прошу прощения. Мой ответ: я не знаю. Эльфы – давно вымерший род, в моей семье их нет уже как минимум до десятого колена. Но, судя по ушам, возможно, эльфийский предок всё же был. Атмосфера немного расслабляется, студенты понимают, что профессора не задели, поэтому стесняться нечего. Они постепенно раскрепощаются, им любопытно многое. Вопросы сыплются со всех сторон, учитель стремится удовлетворить ответом каждого. – Какова ваша родная стихия? Очевидно, земля? Или всё не так банально? – Всё банально. – А в Линфее вы преподавали этот же урок? – Вёл исключительно историю происхождения древних растений. Та школа ориентирована на фей земли, профессора поделились на разные ответвления земной магии. – Вы прямо всё знаете про растения? – Абсолютно. – Вы можете пользоваться какими—то другими стихиями, кроме родной? – Секрет. – Его ответ вызвал смешки со стороны учеников. – А мы будем ходить в походы? – Почему нет? Если директор сочтёт местность безопасной, обязательно изучим окрестности. – К озеру Роккалуче пойдём? – Оно очень далеко, конечно, но, повторюсь, если всё безопасно, обязательно. – Профессор Палладиум, вы нас научите делать зелье Амортенции? – Попрошу не делать отсылок на молодёжную поп—культуру на моих занятиях, меня раздражает, что я их мало понимаю. Общаться между собой стало легко. Алфейцы сильно не шумели, слушали каждый ответ преподавателя, но в то же время чувствовали себя комфортно. Кто—то посмеивался, кто—то даже записывал ответы Палладиума, а кто—то позволил себе подумать, что может дать место в своих любимых теплицах кому—то новому. – Вы знакомы с профессором Харви? – Дети расслабились, и с их стороны начали исходить вопросы более личного характера. – Совсем немного, но достаточно, чтобы уважать и восхищаться его трудами. – А мисс Даулинг вы знали? Мистера Сильву? – С Сильвой познакомился ещё на войне во время обороны Города Деревьев, что до Даулинг… Очень бы хотел, но, увы, чести не имел. – Самое красивое растение на ваш взгляд? – Маргаритка. – Без промедления отвечает Палладиум. Студенты на это улыбаются ещё ярче. – Профессор, как вам Алфея? – Пока нравится. Все поняли, что значит это «пока»: «Пока вы себя ведёте нормально, меня всё более чем устраивает». – Думаю, настоящий урок всё же нужно провести, хоть время уже и выходит. – У некоторых, конечно, энтузиазм после этой фразы поубавился, но большинство всё так же увлечённо глазели на преподавателя и его рабочий стол. Палладиум берёт в руки один цветок и приподнимает повыше, чтобы все могли его рассмотреть. – Я знаю, что последний триместр был для вас очень тревожным и ответственным, хотел бы немного поднять вам настроение. Перед вами цветок волшебной ромашки. Он продемонстрировал растение, чьи лепестки переливались на солнце и показывали все оттенки жёлтого цвета. Дети подвинулись ближе к столу. – Из цветка можно кое—что приготовить. Рецепт прост, на него способен каждый. – Он забирает со своего рабочего места ступку, которая оказывается уже наполненной. – Я уже всё подготовил. Всё, что нужно сделать, это измельчить хотя бы один цветок ромашки и поместить полученную россыпь в заварочный чайник. Палладиум, следуя своим же инструкциям, достаёт откуда—то из—за стола самый настоящий чайник и пересыпает содержимое ступки в специально отведённое место. Снова из—за стола—тайника появляется кувшин с кипятком, и профессор заливает его в чайник. Они ждут около двух минут, все молчат, а потом Палладиум берёт в одну руку чай, а в другую чашку. – Как я уже сказал, рецепт прост, а ещё очень полезен. Волшебная ромашка обладает успокаивающими свойствами. Запомните. – Он говорит и медленно подходит ближе к ученикам, сидящим на траве и на невысоких стульях (кто—то сумел притащить). Спокойно наливает чай в чашку. От природы наделённый чувствительностью, профессор легко интерпретирует чувства на лицах детей. Подходит ещё ближе и протягивает напиток сидящей на стуле Флоре. – Не поассистируете мне, миледи? Девушка удивлённо приподнимает брови и оглядывается на сидящих рядом подруг и, получив от Музы громким шёпотом «пей!», испивает из принятой чашки. Вряд ли чай из волшебной ромашки за несколько минут испарит все их тревоги и стрессы, но… Приятно чувствовать, что кто—то хочет хотя бы попытаться испарить их.

***

Ветерок приятно треплет волосы, рассеивая пригревающие лучи солнца, и словно даёт сил для того, чтобы выдержать эту долгую тренировку: Джейк уверенно сжимает клинок в руках, чувствуя под кожей горячий металл, и делает резкий выпад, когда Дейн парирует его и опускается на землю, сбивая с ног юношу. Он вновь падает на землю, головой ударяясь о жёсткую поверхность, и с силой сжимает веки, мысленно уговаривая успокоиться и взять себя в руки. Хоть он и был феем воды, но всё равно предпочитал ходить на тренировки вместе со специалистами, оттачивая не только умения, но и внутреннюю дисциплину. Ту самую, что помогала ему сдерживать силу, которой иногда он просто боялся. Боялся, что она снова выйдет из—под контроля, как несколько лет назад, и причинит кому—то боль. Боялся, что чувство вины вновь тугим узлом завяжется вокруг шеи, и будет давить, болью забираясь под ребра и выбивая ровный ритм. Боялся, как и любой другой подросток, столкнувшийся с проблемой, которую не в силах был решить сам, и доверить её кому—то тоже боялся. Джейк поднимается и упирается руками в колени, тяжело дыша и чувствуя, как капля пота стекает по щеке и падает на траву, когда Дейн вновь берёт в руки оружие и ехидно произносит: — А ты ещё больше лажать не можешь?

Джейк лишь до боли сжимает челюсти и наклоняется, чтобы поднять меч, когда темноволосая девушка резко отвечает ему, самодовольно улыбаясь и чуть приподняв брови: — А ты хорош только на словах или можешь показать себя в деле? — она поднимается на платформу для спарринга. Дейн удивлённо смотрит сначала на неё, потом – на Джейка, и тяжело сглатывает, растерянно оглядываясь по сторонам. На секунду кажется, что он даст слабину и спасует, признавая поражение, но парень никогда не мог в чём—либо уступить, особенно когда дело касалось нахальной девчонки. Он заводит меч за спину и весело говорит: — Надеюсь, ты умеешь проигрывать, — самодовольно произносит парень и поднимается следом за девушкой. Парень хмыкает видя, что она стоит прямо перед ним, сложив руки на груди, но замахивается, когда глаза её загораются фиолетовым огнём, а он ощущает дикий страх и боль, как будто оказывается в эпицентре пожара и сам становится огнём; из руки выпадает оружие и девушка резко оказывается за его спиной, с силой заламывая руку. — Ладно, ладно. Сдаюсь, — хрипит он и опускается на колени, жадно глотая воздух. — В следующий раз выбери кого—нибудь себе по размеру, — жёстко отвечает она и спускается с платформы, проходя мимо Джейка. — Учись постоять за себя. Мир полон таких задир как он. Ривен с лёгкой улыбкой наблюдает, как она удаляется, а Дейн продолжает громко чертыхать её.

Ривен общался со многими из специалистов, но, в последнее время, именно Дейн раздражал его больше всего: из тихого студента он стал именно тем, кто всё чаще начал задирать других и постоянно бахвалиться своими победами на ринге. Он с каким—то остервенением пытался доказать Ривену, что намного лучше его, поэтому часто звал поучаствовать в спарринге и опробовать новое оружие, на что специалист лишь коротко улыбался и продолжал «грязными» приёмами укладывать соперника на лопатки. Поэтому, когда он увидел, что девчонка так ловко смогла с ним разобраться, не смог не утолить своего интереса, и побежал за ней, догнав почти на конце лужайки перед школой. Он резко взял её за руку и остановил, задавая вопрос: — Эй! Ты кто такая? Я раньше тебя здесь не видел. Девушка прищурилась и ловко вывернулась из его хвата, чуть приподняв уголок губ. — И не увидел бы, меня недавно перевели в вашу школу. А что, испугался? Ривен громко фыркнул и закатил глаза, поражаясь наглости девушки. — А должен был? Я видел, что ты использовала свои способности. Это сложно назвать чистой победой. Девушка склонила голову на бок и сжала губы, словно обдумывала что—то. — М—м—м, так вот почему я чувствую твой страх. Не переживай, я и без них могу сделать тебя на два счёта, — в глазах её загорелось недоброе пламя, а губы растянулись в улыбке. Ривен засмеялся, искренне и громко, заложив руки за головой. — Хорошо, спарринг в рукопашном бою. Один раунд. Первый, кто окажется на земле, проиграет. Парень встаёт напротив девушки и ухмыляется, когда видит, как она повторяет за ним боевую стойку и внимательно смотрит в глаза. Он резко делает шаг вперёд, протягивая руку в ударе, но соперница так же резко опускается вниз, вытягивая ногу вбок и приседая на корточки, тем самым «ныряя» под его движение. Ривен хмурится и разворачивается, собираясь сделать подножку и сбить с ног, но она ловко перекатывается вбок и поднимает взгляд на него, усмехаясь. Парень чувствует, как начинает злиться, и действует необдуманно, наступая на девушку и стараясь нанести удар в моменты, когда она меняет свою позицию, но оказывается намного медленнее, поэтому каждый раз ловит лишь воздух в своих руках. Ещё один выпад, и он крепко хватает её за руки и смыкает прямо перед собой, заставляя девушку подойти почти вплотную. Улыбка появляется на его губах, и он уже представляет, как завершает свою атаку, но в глазах напротив видит хитрый блеск и резко опускается, не сразу понимая, что происходит: девушка садится на корточки, высвобождаясь из крепкого хвата, и пробирается между ног парня, оказываясь позади; замахивается и сбивает с ног, наблюдая, как парень падает на спину. Коленом упирается в его грудь и самодовольно заключает: — Чистая победа. Она смеётся и, чуть склонившись в сторону уха, произносит:

— Буду ждать нашего реванша, Меня зовут Д'Арси – та самая девчонка, которую следует бояться. Д'Арси легко поднимается и уходит, пока растерянный Ривен продолжает лежать на траве и думать о том, что, чёрт возьми, некоторым розам очень идут их острые шипы. Улыбнувшись этой мысли, парень быстро сорвал с куста первый попавшийся цветок – темно-бордовую розу, стебель которой был усыпан острыми, словно лезвие, шипами. — Это чтобы ты не забыла про реванш. — Ривен улыбается, вручив девушке цветок. И быстро уходит, возвращаясь к специалистам.