А пиво съели муравьи

— Саске, привет! — бодро поздоровалась Сакура по телефону. Чересчур весёлый её тон настораживал, хотя Учиха разумом всё ещё находился в своём ноутбуке, на котором остервенело что-то печатал. — Ага, ты что-то хотела? — машинально пробормотал Саске, зажав телефон между ухом и плечом. Теперь картинка экрана перед глазами накренилась, заставив поморщиться, потому что сосредоточиться на моделировании очередного отчёта было сложно, находясь в таком положении. Голова тут же неприятно загудела. Дисплей ноутбука больно бил по глазам, даже учитывая то, что яркость стояла минимальная. — Эй, ну-ка! — возмущённо-обеспокоенно воскликнула она в трубку. От громкого звука в ушах зазвенело, и Саске всё же взялся за телефон, чтобы отодвинуть его как можно дальше от себя, сморщившись. Взгляд зацепился на циферблат на стене, и тонкие чёрные брови от удивления поползли наверх. Время перевалило за девять утра, а садился за компьютер он в районе пяти. Четыре часа прошли не то чтобы незаметно, потому что по острому покалыванию в глазах и периодически стреляющей шее Саске понимал, что времени прошло немало. Он вообще что-то зачастил с измерением времени не в часах, минутах и секундах, а в стадиях покраснения глаз и степенях боли в спине от постоянного сгорбленного положения тела. — Между прочим, у твоей самой-самой-самой-самой прекрасной, красивой, безупречной и, не премину заметить, единственной подруги сегодня день рождения, а ты даже не соизволишь поздравить её! Хотя ты мог бы сделать это и чуть позже… — Слушай, мне вообще не до этого щас, — Учиха начал дёргать ногой на нервной почве, с резким выдохом откидываясь на мягкую кожаную спинку стула на колёсиках, — Я сделаю это, как освобожусь. Так что не еби мне мозги пока. — Саске… — Харуно грустно и обеспокоенно вздохнула, — ты опять всю ночь сидел, да? Пойми, тебе совсем не обязательно так усираться. Все в твоём коллективе тобой и так дорожат… — Сакура, — чуть грубее, чем стоило, прервал её Учиха. Поджав свои тонкие губы, он вновь склонил голову вправо, прислонив телефон к ключице, и снова застучал по клавишам, надеясь, что навязчивая подруга вскоре тактично отключится сама, — Мы уже проходили это… Ты звонила по делу или просто напомнить о своём наступающем… наступившем дне рождении? — Ох, нет, я звонила по супер-важному делу! — тут же оживилась Сакура, оставив бесполезную попытку достучаться до здравого рассудка своего друга. Впрочем, это вполне может получиться у кое-кого другого, — Так как сегодня понедельник и все мотаются по делам-работам-офисам-университетам-или-просто-отсыпаются-после-воскресной-пьянки, и никто не сможет отпраздновать со мной мой день, я переношу грандиозную вечеринку в честь моего двадцатилетия на субботу! Ты первый в списках приглашённых, поэтому готовь подарок, бро. — Да ты гонишь, нет, я не приду, Сакура, у меня важная встреча в субботу, плюс надо смотаться в некоторые места, потом ещё дедлайны закрыть… — «было бы неплохо ещё и гештальты» — пронеслась мысль у него в голове, и Саске нервно усмехнулся, — Я, как освобожусь, сам тебя поздравлю, может, даже в течение недели забегу. Но в данный момент совсем не до этого. — Саске! — даже Учиха услышал, как девушка топнула ногой, не в силах сдержать свой гнев в бесконечном количестве, — Ой ты Господи… Даже нет желания на тебя злиться, понимаешь? Не надо было тебе тогда всё-таки устраиваться на работу к отцу. Ну что ты, не придумал бы выход какой? Я же знаю тебя, ты эту работу в гробу видел и на своём хвалёном хую вертел. У тебя же душа совсем к другому лежит. Но что тебя сподвигло на выполнение своего якобы «долга»? Смерть Итачи? Ну даже если он всего себя в это вкладывал, убивался там до состояния ходячего мертвеца, это было его дело. Его понимаешь? Ты не обязан был идти по его стопам. Он другой человек. И Итачи наверняка тебя по головке не погладил бы, увидь он как ты безуспешно просираешь свою юность. Тебе ведь всего двадцать. Подростки в твоём возрасте на тусах развлекаются и попойки чуть ли не каждый день устраивают, а не с бумажной волокитой возятся. Повисло долгое молчание. Слышалось только мерное щёлканье клавиш, до Сакуры дотянулся протяжный зевок. — Не, неубедительно. — И ладно! — возмутилась Харуно, но сдаваться не собиралась. Тем более, что она девчонка-то сообразительная, план «B» у неё есть во всех случаях без исключения, — Надеюсь, ты не надеялся, что на этом всё… — …Потому что у тебя обязательно есть последний аргумент, да. Что ж, рискни, — снова зевнул Саске, закусывая кулак и с удивлением обнаруживая, что собственная рука может быть даже вкусной, если в твой организм не попадало ничего съестного с прошлого утра. — Там будет Наруто! И сердце пропустило удар. Вместе с этим и дышать стало труднее, потому что про то, что человеческому организму, чтобы нормально функционировать, нужен кислород, Саске благополучно забыл. От этого сладкого имени он аж подскочил на стуле, делая неосторожное движение ногой, из-за чего стул отъехал, а сам он, собираясь снова сесть, грохнулся на пятую точку. Телефон с недоумевающей Сакурой бросился куда-то под стол, видимо, спасаться от такого бедствия. А потом Саске неожиданно осознал, что пальцем всё ещё зажимает какую-то клавишу, и на экране стремительно увеличивается количество буков «н». Наруто — проще говоря, конечно, оболтус, как его называют все. Или «огузок», как его называет Сакура, как-то раз пересмотрев «Кухню». Но Наруто, вообще-то, имеет несколько социальных ролей: друг Сакуры, в своё время влюблённый в неё же; умелый бариста; человек, окончивший университет экстерном; двадцатипятилетний мужчина с большим сердцем; скучающий холостяк; харизматичный, обаятельный, улыбчивый, сражающий на повал ублюдок; и просто, знакомьтесь — Наруто Узумаки, который смог растопить вечно ледяное сердце Учихи Саске. Это вообще, на самом деле, случайно получилось: Сакура один раз силком завела его в кофейню около своего университета, мол, у них там лучший кофе готовят во всём городе, а также пообещала познакомить его со своим другом-знакомым-приятелем-профессиональным-барменом-баристой. Познакомила на свою голову. У неё так вообще чуть челюсть не отпала, когда она узнала, что Саске совершенно неслучайно перед выездной за пределы квартиры работы захаживает именно в эту кофейню. А потом Наруто ей ненароком проболтался, что днём, если есть возможность сделать всю работу на ноутбуке, Саске приходит сюда, хлещет его эспрессо вёдрами, горбится над деревянным столиком, поводит плечом на заботливые советы-наставления от старшего: «Выпрями спину, в старости спину не разогнёшь!», бурчит себе под нос что-то вроде: «Да хрен я доживу до этого момента»; и благодарно приподнимает губы в ответ на новую принесённую Узумаки чашку. И Саске словно ожил в то время. Стал светиться ярко, чего не было даже в школьные годы. И не выглядел умирающим вечным двигателем, который норовил стать просто «двигателем». А затем работы на Учиху свалили в двое, а то и втрое больше. Он спал через раз, часа по два, не больше, на улицу выходил только в целях добежать до офиса и смотаться по делам. Саске незаметно для себя сбросил килограмм пять-семь, потому что на банальное «поесть» тоже не особо хватало времени, сил и желания. Сакура старалась как можно чаще к нему заглядывать, прибираться, приносить гостинцы и реже, но иногда всё же просила (почти умоляла) заняться собой, перестать уничтожать себя и погребать под кучей документов. Саске молчал, поджимал губы и нарочито равнодушно отводил взгляд. Ему могло бы быть жаль, что он заставляет волноваться подругу, но отключить все чувства для него не было проблемой, а для качественно сделанной работы именно это умение и требовалось. Идеально. Почти идеально. Примерно спустя неделю зашёл Наруто (вероятно, по просьбе Харуно). И тогда во вновь похолодевшем сердце что-то колко ёкнуло, надломилось и рухнуло вниз. Узумаки успел только вручить парню пакет свежих кофейных зёрен, когда перед ним хлопнули дверью, зарядив по носу. Саске задышал часто, схватился за футболку на груди, отвесил самому себе звонкую пощёчину, приводя в чувство, и снова сел за работу. Он честно по проверенной схеме пытался подавить в себе это чувство, когда изнутри чешутся органы и в сердце каждую секунду втыкаются острые сосульки, но оно прицепилось, словно клещ-энцефалит или банный лист, и не отпускало. Перед редким сном в мыслях снова светило это солнце, а во сне мелькали картинки с кофейней, эспрессо и Наруто. Хотелось быть рядом. Работа съедала с потрохами, и Саске скрипя зубы признавал, что Сакура права: эту профессию — на которую даже не обучался, а попал банально из-за отца — он слал за тридевять земель каждый божий день, но и понимал — не сможет. Просто физически не сможет бросить то, чему посвятил всего себя его брат. От мысли, что придётся вычеркнуть пункт, за который он цеплялся как за последнее воспоминание о брате, бросало в дрожь. Никто ему не сказал, что воспоминания — это проведённые вместе моменты, а не то, что осталось от усопшего. Саске знал, что, если он всё же так поступит, то чувство вины задушит его где-нибудь в наполненной ванне своими зловещими ручищами. Оно ходило по пятам, но не вгрызалось в шею своими клыками раньше времени — всё ждало и ждало, когда Учиха сдатся. Злорадно смеялось над ухом, щекотало под рёбрами, шептало гадкие обвинения. И после слов Сакуры о том, что Наруто тоже будет там присутствовать, Саске ощутил, словно пасмурное небо проясняется яркими лучами солнца, а хлёсткий дождь оставил после себя только ароматный запах сырости и разноцветную радугу. Вмиг показалось, что работы осталось, в общем-то, не так много, и если не спать ночи, скажем, три, то с лёгкостью можно управиться и отправиться на вечеринку. И там уже хвататься за Узумаки, будто за последний протянутый прутик спасения. Потому что снизошло озарение — хочет. Он хочет думать, что Наруто ему поможет, Наруто будет его спасательным кругом, Наруто своей крепкой ладонью вытянет его из этого болота вечных дедлайнов, заказов, электронных писем, бумаг и документов, Наруто будет его… Наруто будет его. — У тебя дома будет или где? Адрес в личку кинь, короче, если не у тебя, — прохрипел Саске и собрался уже сбрасывать звонок, как вдогонку ему прилетела ещё одна весьма занятная информация. — Саске, стой! — безуспешно пытаясь скрыть радость, пропищала Харуно, — Дресс-код — национальный китайский костюм. Всё, чао! Вот и приплыли.

***

Саске потирал заспанные глаза, продремав всю поездку в поезде, и ходил по дачным линиям домов, взглядом выискивая нужную улицу и тридцать четвёртый номер дома. Он вообще не понял, как его подруге пришло в голову провести день рождения в деревенском шатком домике, выполненном в традиционном японском стиле, на самой окраине Киото, вдали от связи, интернета и цивилизации. Для него, буквально зависящего от возможности связаться с кем-то по работе и ответить на важные деловые звонки, всё это казалось каким-то кошмарным сном крайней степени дикости, но уже, как это называется, поздняк метаться — раз приехал, то соизвольте уж не сбегать. Тем более, что это не в его духе — сбегать, в смысле. Прохожие — в основном пожилые — натянуто-приветливо улыбались, но напряжённо-опасливо косились на его пёстрый костюм — ладно, не совсем пёстрый, но точно выделяющийся и эксцентричный — и ускоряли шаг. По правде говоря, Саске уже покрывал Харуно третьим слоем отборных ругательств и хотел чуть ли не выстрелить себе висок. Он и так предостаточно намучился ещё на стадии выбора костюма — потому что всё то не то, то не подходит по размеру, то нормально на нём не сидит, то слишком открыто, то слишком закрыто, то не в его вкусе, то вообще-дерьмо-собачье-кто-такое-делает-и-как-это-возникшее-прямиком-из-ада-допустили-к-продаже — и готовился лезть на стенку, когда на каком-то очередном сайте ему на глаза попалось то, что на нём, собственно, сейчас надето, с приличной скидкой и его размером, которого в наличии осталось — вау! — одна штука. И по той причине, что отведённое ему на подготовку время безудержно истекало, Саске, ни секунды более не раздумывая, кликнул заказать > оплатить > доплатить за ускоренную доставку > сойти с планеты под названием Земля… а потом тяжко выдохнул и змейкой опустился на пол, потому что, к его огромному сожалению, такой кнопки не существовало. А так, если честно, хотелось бы… Пока Учиха бесформенной массой растекался по белоснежному мягкому ковру из икеи, его взгляд бездумно бродил по собственной холодной, мрачной, пустой комнате и наткнулся на кое-что крайне интересное. Таким образом, к тому безумному образу добавились прозрачно-сиреневые очки с овальными линзами в тонкой серебристой оправе и фиолетовая, под цвет костюма серёжка-кисточка с парой бусин ближе к золотой заклёпке. Перед выходом Саске окинул себя взглядом, в полном ахуе невероятном изумлении приложил тонкие пальцы ко рту и разве что не ахнул. Тогда-то его решимость и показала себя во всей красе, пачками штампуя мысли наподобие: «В лепёшку расшибусь, но заставлю Наруто обратить на себя внимание», «И мне будет похуй на все эти взгляды со стороны», «Ёб твою мать, пиздец как стремно»… а, нет, не то, это из другой категории… «Наруто наверняка пребудет в восторг», вот, да. Кстати, о Наруто. Саске мирно себе шёл, пинал мелкие камушки под ногами, стараясь не поднять пыли и не замарать свои новые тряпичные башмачки, заворачивал за угол и уже сомневался в том, что Гугл-навигатор сильно поможет в этой глуши, как издалека послышался шум езды и трель велосипедного звоночка. Саске удивлённо поднял голову — и замер. Больше, наверное, истуканом, чем изваянием, потому что его влюблённую физиономию в этот момент надо было видеть, конечно. Метрах в ста, — но велосипед вместе с увесистой тушей на нём стремительно приближался, поэтому точное расстояние сказать было сложновато — поднимая огромные клубы дорожной пыли и усиленно выкручивая педали на полную, мчал Узумаки, привстав с сиденья, улыбаясь и активно маша своей загорелой ручищей. Пакет с продуктами на неконтролируемой ручке руля держался лишь из последнего желания жить, и то Саске опомнился только тогда, когда могучая сила физики одержала победу над безмозглым Наруто и утянула в «кювет», но в этом случае, всё же, кусты репейника, крапивы и полыни. Учиха — снова, кстати, лёгким касанием пальцев приложившись к бледным губам и охнув, — сорвался с места. Наруто было жаль. Как и пакет, который явно изъявлял желание прожить дольше ему положенного, а теперь был безбожно погребён под грудой металла и нелёгким (кабаньим) телом накачанного Узумаки. — Полундра, спасайся кто может! — взревело блондинистое существо, отчаянно пытаясь распутать вьюн, обернувшийся вокруг правой ноги. Кажется, он только что стал самым везучим человеком в этой вселенной: многострадальный пакет с бывшими продуктами героически принял удар на себя и пал в жестоком бою с муравейником-миллионником (ну, как город-миллионник, только муравейник), расположенном в паре сантиметров от горе-велосипедиста. Честно говоря, Наруто откровенно не знал, за что хвататься: ему то ли стоит обратить внимание на остро колющие от крапивы ладони, то ли наконец-таки поднять транспорт и встать, молясь, чтобы все части тела остались целыми, то ли оплакивать пакетную жертву и холодное тёмное разливное пиво, которое по праву должно было в будущем оказаться у него в желудке, а не достаться гадким муравьям-террористам. Но всё тут же померкло на фоне четвёртого варианта развития событий, который сейчас перегородил ему путь к солнцу. И встал этот «четвёртый-вариант-развития-событий» очень удачно, прямо по центру, в природных условиях соорудив себе нимб из ярких лучей, из-за которых открытые плечи горели с ударной силой. — Я что, всё-таки умер?! О, ангел, сошедший ко мне с небес, прошу, скажи, что я попаду в рай! Я вёл себя как прилежный мальчик всю свою сознательную жизнь: и маме по дому помогал, и бабушке место уступал в метро, и котёнка с дерева снял, и того ботана из универа защитил от местных хулиганов; видите, я свят и чист, как бескрайнее и безоблачное небо над нашими головами… А-а-э-эм, ну-у-у, разве что сигареты у прохожих стрелял, но это всего лишь ошибки былой юности! Это мне в то время, типа, совсем хуё… плохо было, вот и как бы да. Я тогда драматизировал всё, что со мной происходило, а если не происходило, то делал так, чтобы происходило, и драматизировал, так что… — …Да, значит точно головой ударился. Господи, — и он снова, как будто уже по привычке, закудахтал-запричитал, приложив свои тонкие костлявые пальчики к мягким губам, — Нет, ты живой. Ну, я надеюсь. Не в том смысле, что… Ай, ладно, ради кого я распинаюсь. Ау, Наруто, Великий и Ужасный Учиха Саске вызывает к себя на Землю для серьёзного разговора. — У тебя нимб красивый… — глупо хлопая глазами, заворожённо пробормотал Узумаки, опершись ладонью о колкую траву и разинув рот с сухими губами. Вот оно, восьмое чудо света собственной персоной, Наруто готов прямо сейчас встать, отряхнуться и пойти митинговать ради официального его включения в группу к другим чудесам света (которые, впрочем, и рядом с этим не стояли). «Ага, а у тебя морда. И что теперь делать будем?» — мысленно парировал Саске. А потом решил всё-таки всерьёз заняться спасением своего объекта воздыханий, иначе, если что-то серьёзное, всё время придётся отвалить на заботу-лечение-оказание-первой-помощи-пострадавшему, сорвать Сакуре праздник, и тогда весь его недоплан по недособлазнению рухнет в недотартарары. Поэтому Саске спешно отошёл с прицела ярких солнечных лучей, искренне надеясь, что плечи за такой короткий промежуток времени не превратились в ошпаренные куски плоти, которые к следующему утру будут ужасно болеть и чесаться, а ещё через день, есть подозрение, кожа белёсыми ошмётками начнёт слезать. И вот не дай Боже, правда, Учиха ой как терпеть такое не может. Вы что, это же аккуратные, изящные, острые, бледные плечики сия величества Королевы Драмы, упаси Господь их от такой страшной участи! Ровно пять лёгких пощёчин — и взгляд с синевы морского штиля меняется на понимающий озорной шторм. — Глазам не верю — а это что это за важная персона к нам пожаловала? — с присущим и таким родным нахальством прозвучало беззлобно вместо приветствия, и Саске смущённо-радостно приподнял уголки губ и помог всё-таки почти беспомощному (надо же, как совращать малолетних двадцатилетних парней — так это мы всегда пожалуйста; а самостоятельно выбраться из-под самого обычного велосипеда — то всё, это нам не по силам, вызывайте экстренные службы, мы бедные и несчастные) в этом случае Наруто поднять тяжеленный старый велосипед, потянув на себя. Узумаки бодро подпрыгнул, опробовал ранее оплетённую цепким вьюном лодыжку, обрадовался, что отделался лишь царапинами и парой ушибов, и — да неужели, не прошло и полгода! — обратил-таки своё внимание на Саске, у которого тоже глаза будто стали на несколько тонов светлей, нижняя губа постоянно подвергалась беспощадному терзанию, потому что иначе широкая улыбка обживётся у него на лице, обустроится там по комфорту и никогда больше не съедет. Только вот Учиха же тоже не лыком шит — понимает, что за квартплату всё равно платить надо, поэтому пока думает, что можно содрать с улыбки (с улыбки, Карл!) в качестве арендного платежа. Вот надумает, получит свою желаемую долю — и тогда пустит. — Да, — Саске неловко кашляет в кулак, собирает все свои силы в него же и — брависсимо! — даже не краснеет, — В смысле, ага, я тоже рад тебя видеть… Если это люди говорят после разлуки длиной в неделю. — Оу-ху-ху, Саске, погоди, тут вообще песня! — Наруто окидывает максимально оценивающим (вот серьёзно, именно так и осматривали куртизанок богатые покровители в Риме) взглядом его с ног до головы, поглаживает подбородок, сам себе кивает, а потом внезапно начинает череду восторженных усмешек и хороводов, потому что вид на триста шестьдесят градусов был сейчас ему крайне необходим. И Наруто готов был начать молиться на эту икону прямо в тот же момент: фиолетовая безрукавка с расписными узорами и золотыми застёжками, полупрозрачный, того же цвета корсет (Узумаки думал, что они вышли из моды ещё в двадцатом веке, но не тут-то было: на Учихе, вероятно, всё сидело «зашибись»), широчайшие в своём роде, тёмно-синие штаны-шаровары с зауженными штанинами прямо на икрах, тряпичные чёрные башмачки с фиолетовой росписью и остальные аксессуары, начиная очками, продолжая серёжкой с поясом-верёвкой и заканчивая балахоном, — Бля-я-ять, чувак, Сакура-чан же сказала, что дресс-код какой? — Национальный Китайский Костюм, — отчеканивает Учиха, вытянувшись по струнке, грозясь лопнуть, особенно когда Наруто проходил за его спиной чересчур долго (или ему так просто казалось). — Национальный Гейский Костюм, — бросает Узумаки тут же, не переставая, словно коршун над бедной добычей, кружить вокруг побелевшего Саске и забавно лыбиться, — Нет, серьёзно. Формально это может быть и Национальный Китайский Костюм, но на практике при взгляде на… это приходит только одно название. — Что? — хрипит Учиха, потому что ну такое сравнение не просто переходит все границы его фантазии, в которой он воображал реакцию Наруто на его откровенный наряд, а нагло перебегает, ещё и срывая финишную красную ленту. У Саске тоже все рычаги срывает, и ему под таким хищным прищуром должно быть стыдно, неловко, не по себе, неуютно, а на деле ощущается лишь наливающийся тёплый комок внизу живота. Честно говоря, такое тоже входило в программу его сегодняшнего дня, но не так рано и не в самом начале, когда он ещё даже не успел дойти до дома подруги (блять!), и по такому поводу все центры управления в его голове выбрали вариант «забить тревогу», однако Учиха, как истинный лидер, остановил это сумасшествие взмахом руки, решив, что секс занятие любовью с Узумаки ранним или поздним не бывает. А если серьёзно, то ему о таком бы сейчас поменьше думать, потому что услужливое воображение вырисовывает там такие живописи, что жар к причинному месту поступает с утроенной силой. — Что «что»? Здесь только «валить и трахать», что называется. «Ну так, а что сидим, кого ждём тогда?!» Саске молчал. Потому что в его программе просто-напросто нет подходящего варианта ответа на такие заявления. Он привык, что всё по плану, и собирался успешно провернуть свою операцию, но эти слова напрочь ломают всю систему. Что говорить-то дальше? Хотелось бы, если честно, иметь возможность притвориться тупым и ответить, как всякие Яндекс-Алисы или Сири: «Извините, я не расслышал вас. Попробуйте снова. Или лучше не пробуйте, у вас плохо получается. Вам лучше вообще не раскрывать рот, да. Ваши слова либо могут оказаться ядовитыми, либо изымут совсем иной эффект, как, например, тянущие спазмы где-то в районе паховой области.» И Саске рад бы списать всё на необычайно сильно для конца марта жарящее солнце или, на крайний случай, на высокую температуру из-за не пойми откуда взявшейся простуды, но, честно говоря, он уже порядком устал врать самому себе. Ну вот лгать в этом случае просто противопоказано: один взгляд Наруто вниз — и всё, пиши «пропало», даже широкие балахоны хрен там, что скроют. Итак, подводя итог, можно выделить два варианта ответа: а) отказ; б) согласие. И, действуя методом исключения, отметаем первое, так как оно Саске более чем не устраивало, а второе так ослепительно-ярко улыбалось, что Учиха не мог противиться искушению и выбрать в конечном счёте именно его. — Что ж, идём тогда, — нацепив на лицо свою любимую ехидно-невозмутимую маску, Саске двинулся в противоположном направлении от его изначальной цели. — Ч-чего? Куда идём? — жаль Учихе не посчастливилось в этот момент лицезреть, как вытянулась морда и порозовели скулы Узумаки. И даже несмотря на это Наруто поднял велосипед, окинул полным скорби взглядом муравьёв, купающихся в его пиве, запрыгнул на жёсткое сиденье и догнал Саске через пару секунд, замедляясь возле него. — Как «куда»? — Учиха насмешливо скосил взгляд на зигзагом едущего Наруто. Вообще-то, сейчас не до смеха, но вот эта вот чисто нарутовская растерянность так приятно грела душу и забавила, что Саске, к собственному стыду, не удержался, — Сам же сказал: «валить и трахать». Или что? Ты только на словах можешь? На практике слабо? О да, любимая уловка Саске — если не знаешь, как уломать Узумаки на какую-то сомнительную авантюру, просто возьми его на слабо. — И вовсе не слабо! — ожидаемо рявкнул Наруто, а следом тут же потупился, — Просто там же Сакура-чан ждёт; я, конечно, понимаю, что мы и так уже опоздали на начало и нам в любом случае прилетит, и всё же… Да и вообще, «валить и трахать» — это же образно выражаясь… — Вот сейчас мне всё подробно или, выражаясь твоими же словами, образно и даже фигурно расскажешь и обязательно покажешь, — у Учихи где-то в горле застревает заливистый смешок, потому что на это сконфуженное недоразумение при всё желании можно глазеть вечно. — А, ну… — Наруто, казалось, уже смирился со своей страшной участью и теперь медленно ехал, крутя педалями дрожащими ногами и неловко уткнувшись взором в мелькающую под колёсами землю. Однако один немало важный вопрос его всё-таки волновал, — А где проходить-то будет вся эта… экзекуция? И Саске чуть не прорвало; наружу, слава Богу, вырвалось лишь сдавленное фырканье. Нет, ну серьёзно, экзекуция?! Не, там, сношение, не соитие, не половой акт, не совокупление, даже не порево и, прости Господи, шпили-вили. А экзекуция, это ж надо!.. — Романтические посиделки у озера с мошкарой, — как ни в чём не бывало оповестил Учиха, — Секс на природе. Не слышал о таком? Наруто на вопрос предпочёл хранить молчание и, судорожно сглотнув, втянул голову в плечи. Оставшуюся дорогу шли-ехали молча. Кто-то предвкушал, а кто-то, крепко сжимающий руль, молился, мысленно шептал как мантру: «Мы все умрём» и обливался семью потами. Нет, ну сами посудите: сначала объект твоих вожделений перестаёт появляться у тебя на глазах, потом разбивает тебе нос дверью, затем ты думаешь, как бы к нему подступиться, а через несколько дней он предлагает потрахаться на берегу озера в свете лучей дневного солнца. Волнительно, не иначе. Дорога, вопреки надеждам Наруто, что сейчас из-за угла выедет грузовик на бешеной скорости и снесёт ему башку, кончается быстро, заняв от силы минут пять. Как только они пробираются по узкой тропинке с низко склонёнными кронами деревьев, взору предстаёт картина, которую все писательницы женских романов наблюдают во сне, на которую девочки-подростки тайком пускают слюни, а Саске бесстыдно дрочит. На озере сейчас совсем мелкая рябь от лёгкого ветра, предвещающего скорое лето, ближе к берегу на водной поверхности скачут шустрые водомерки, солнце отбивает свои тёплые весенние лучи о блистательную гладь, по обеим берегам колышутся печальные ивы, а небольшая полянка для пикников (люди сюда ходят поесть бутербродов и усладить глаза красивой природой, а они целенаправленно собираются сделать это, постыдились бы хоть, ну в самом деле!) с импровизированной лавкой из бревна подсвечена солнечными лучами, проходящими сквозь зелёные обширные листья так, что свет получается приглушённо-зелёным. Тишь да гладь да божья благодать, как говорится. А, нет. Слышится хлопок кожи о кожу, протяжное шипение и отборный мат. И ещё раз нет, это не то, о чём вы могли подумать, оно ещё предстоит нам впереди, а пока дело в… — Сука, комарьё! — ругается Наруто, вытирает собственную кровь с запястья и тут же расчёсывает. Саске метает в него настолько уничижительный взгляд, — мол, как ты, простой смертный неудачник, посмел нарушить природную идиллию — что Узумаки беспричинно тут же становится стыдно за то, что вообще позволил комару себя укусить, а потому замолкает, плотно сжимает губы, всё ещё чешет красную кожу и следом вынужденно наблюдает театр одного актёра. Учиха сцепляет пальцы за спиной, расслабленной поход бредёт к бревну, плавно опускается на него, совершенно не боясь на своём новеньком костюме посадить зацепки торчащими занозами, грациозно закидывает ногу на ногу, локтем правой руки опирается о колено и укладывает острый подбородок на ладонь, мечтательно уставившись вдаль. Наруто ощущает так много сразу, что бонусом ко всему у него подкашиваются колени. У Наруто в голове сразу возникает множество ассоциаций: Саске, словно Татьяна из «Евгения Онегина»; Саске, словно белый лебедь; Саске, словно тот самый литературный романтический герой. Узумаки банально задыхается, потому что в горле преградой бьётся его собственное сердце, грозясь с минуты на минуту разорваться в клочья от тахикардии. Наруто думает, что, будь он каким-нибудь Да Винчи или Микеланджело, ни за что не упустил бы такой громадный шанс. Но Наруто может начеркать разве что палку, палку, огуречик (получился человечек), поэтому всё, что ему остаётся, — это потреблять, потреблять, потреблять. Есть глазами, выжимать все соки из этого архитектурного искусства одним своим сияющим взглядом, похотливо облизывать розовые губы и кусать их от дикого вожделения, доселе неизведанного. Ему хочется поглотить это слишком прекрасное для мира существо, спрятать у себя в мыслях и держать его там до скончания веков. Только там их никто не обнаружит, а эта фарфоровая статуэтка, определённо, должна достаться только ему. Никому, блять, кроме него. Наруто совестно за такую пошлость с его невинной стороны, и он собирается корить себя за оплошность, как вдруг понимает: Саске уже самостоятельно вытворяет такие выкрутасы, что мама не горюй. Он выгибается сильнее допустимого, водит ноготком по влажной губе, легонько закусывает кончик указательного пальца и, кажется, приспускает свой балахон, открывая вид на заманчивые острые локти и едва заметные бицепсы, трицепсы, перекатывающиеся под покровом кожи. Лопатки особенно резко выделяются на фоне этого шедевра природы, они выпирают и чуть оттягивают плотно прилегающую фиолетовую ткань безрукавки. Наруто буквально чувствует, как зрачки мгновенно расширяются, слюна выделяется крупнее обычного и в животе завязывается тугой узел из чувств. Он не может припомнить, когда в последний раз испытывал такое желание. Он ощущает себя шестнадцатилетним подростком с разбушевавшимися гормонами, у которого встаёт на любой сомнительный объект. А Саске, о да, тот ещё фрукт со своими червями внутри. И Узумаки сейчас было бы правильно опомниться, вежливо извиниться и побежать поздравлять Сакуру, потому что ему, так-то, уже двадцать пять с половиной, семья давно намекает ему о том, что пора бы задуматься и о продолжении потомства. Вот только Наруто в мыслях привычно фыркает, как-нибудь глупо отмахивается и медленно, на дрожащих коленях ступает вперёд, так как в этот момент каждый шаг кажется подвигом. — Саске… — хрипло выдаёт Узумаки, садясь непозволительно близко на широкую скамью, случайно касается своим плечом чужого и невольно вздрагивает, получив, вероятно, ожог третьей степени, не меньше, — у тебя есть последний шанс прервать этот абсурд… — Ты идиот, — выдаёт вполне очевидный факт Учиха и наконец удостаивает взвинченного Наруто взглядом, полным вязкой томности и пламенной страсти. И тогда его последние частички самообладания падают с огромной высоты от сердца, всё ещё отплясывающего в трахее, к пяткам, помахав ручкой напоследок, — И, знаешь, в последнее время я мечтал сказать тебе одну очень пафосную фразу из дешёвых порнушных романов: «Возьми уже меня наконец!» И Саске надеется, что Наруто понял его. Понял, что в этой фразе скрывается нечто большее, чем просто эротика. Нет, она, естественно, там тоже имеет место быть, но смысл всё равно много глубже, нежели просто сексуальный подтекст. И Узумаки понимает. Удивительно, что Наруто может сколько угодно быть тугодумом, глупцом и обалдуем, однако Учиху он понимает сразу. Ему эта фраза врезается в мозг, прописывает контрольный в голову. «Возьми меня». Она честно звучит по-блядски и наверняка скачет по языкам в борделях и стриптиз-клубах, но никто из них почему-то не проводит параллель с этим. У них смысл совершенно иной. Наруто пытается читать между строк и у него нежданно-негаданно это с успехом выходит: «Забери к себе остатки моего истерзанного сердца, приласкай разбитую душу, разложи мысли по полочкам так, как тебе это будет удобно, унеси меня в свой мир, прими все мои чувства, возьми меня полностью.» Наруто закусывает щёку изнутри, чтобы не разреветься позорно от нежности и чувствительности момента. У него мигом ручники слетают с предохранителей, мозг берёт отпуск на час-полтора, и Узумаки осознаёт, что не имеет возможности больше сопротивляться. Его врождённое чересчур сильное проявление чувств берёт вверх, и Наруто, практически не стесняясь, приближается к пухлым губам. Миг, мимолётная встреча искрящимися глазами, горячее дыхание на носу — и всё. Вот прямо тотальное и всё. Им горячо. Губы впиваются в чужие, прислоняются так чувственно, не могут насытиться. У них полно времени впереди, но целуются так, словно его критически не хватает. Саске хмурит брови, пытается хоть немного вдохнуть свободной ноздрёй, ладонями хватает смуглые щёки, большими пальцами круговыми движениями поглаживает алые скулы. Наруто тут же чувствует, что сосуд души его переполнен этими страстными, но практически невесомыми ласками, и одинокая слезинка всё же стекает, нарвавшись на преграду в виде бледных пальцев. Учиха ощущает это, как вместе со слезой ухнули вниз все его органы. Он тут же обеспокоенно раскрывает глаза, пытается отстраниться, потому что такой исход ему совсем не нравится. Страшно. Но вместе с этим Саске отчего-то знает — не бросит. В это то ли хочется верить, то ли просто принимается как факт. И Саске очень хотелось, чтобы это трепетное ощущение не оказалось простым наваждением. На попытку разорвать поцелуй Узумаки едва заметно качает головой, зажмуривает глаза ещё сильнее и пытается раствориться в Учихе. Он своим телом ластится к другому, шарит горячими ладонями по хрупкой спине, поглаживая лопатки, проникая в душу. Язык несдержанно обводит контур красноватых губ, сталкивается с чужим горячим и проникает глубже. Ведёт по ряду белоснежных зубов, оглаживает внутреннюю стенку щеки, тычется в нёбо. У Саске сносит крышу моментально. Наруто делает с ним что-то безумно-опьяняющее. Язык вытворяет сногсшибательные трюки, а ловкие пальцы на острых лопатках почему-то отдаются особым жаром в паху. Саске выгибается в дугу, извивается змеёй и не знает, куда себя деть. Он языками встречается с Наруто, и происходит что-то уже совсем за гранью реальности. У них там страстное танго, неистовое фламенко, энергичная румба. От прежнего нежного вальса остались только отголоски и приятное послевкусие, которое Узумаки слизывает прямо с мокрых губ находящегося в прострации Учихи. Наруто как-то совершенно незаметно развязывает пояс-верёвку ловким движением руки и вздёргивает Саске наверх. Тот, пытаясь совладать с ватными ногами, всё-таки заваливается набок и носом утыкается в сильную мужицкую грудную клетку, жадно наслаждаясь естественным запахом Узумаки. А Наруто, в свою очередь, времени не теряет. Аккуратно стягивает тонкие запястья за спиной тем же поясом. Саске сейчас в полном экстазе, но это действие немного приводит в чувства, и он вопросительно-лениво вскидывает бровь. — Для остроты ощущений, — шепчет, улыбаясь, ему в ухо Наруто. И Учиха, откровенно высказываясь, готов стечь серебряной лужицей ему в ноги. Узумаки, обдавая мочку уха горячим дыханием, покрывая влажными поцелуями мурашки на раскрасневшейся шее и прикусывая темноволосый загривок, медленно подводил Саске, который еле волочил ногами, к берегу озера. Учиха дышал шумно, через раз, не замечая стекающей с подбородка слюны. У него кожа горит, а реальность плывёт тлеющими огнями. Существовал только Наруто с его трюками в виде невидимых отпечатков рук по всему телу и губами где-то за ухом. У него в голове не укладывалось, что это может быть так приятно. Он боялся, что, раз это Наруто всем-неудачникам-неудачник Узумаки, то будет нелепо, неловко, с «эпик фэйлами», но, кажется, в делах сексуальных Наруто превращается в самого аккуратного, внимательного и серьёзного человека, потому что то, что тот сейчас вытворяет, совсем не вяжется с тем весельчаком, которого Саске первый раз встретил в кофейне. Тот Узумаки в панике носился между кофейными аппаратами, сдувал чёлку со вспотевшего лба, принимал заказы и высчитывал порции с точностью в каждый миллиграмм. А нынешний… — Смотри в воду, — сипло просит Наруто, когда прибрежная вода была уже на уровне носков их ботинок. Саске разлепляет глаза и щурится, пытаясь разглядеть их отражение в рябеющей глади, — Смотри на себя. И Учиха наблюдает. Он и видит, и чувствует, как мокрый язык обводит кадык, как пальцы шустро пробегаются по рёбрам, как большой палец скользит по его нижней губе, как… А в следующее ему вообще сносит разум: Наруто руками забирается под безрукавку и находит то, что надо в будущем пометить запретной зоной. Шершавые кончики пальцев затрагивают соски, которые оказываются такими чувствительными, какими быть не должны. Саске выдаёт первый хриплый стон, вжимаясь в пылающее тело сзади, ощущая все кубики пресса на торсе даже через два слоя одежды. Саске старается не жмуриться и вглядываться в воду, потому что Наруто начинает недовольно порыкивать ему на ухо, когда его глаза закатываются от удовольствия. У Саске дикая эйфория. Он ощущает эти пальцы на своих сосках, чувствует, как их выкручивают, оттягивают, наоборот вдавливают, и чуть ли не теряет своё сознание. В голове стоит плотный туман. А может, это дым от пожара, потому что страсть — легковоспламеняющееся чувство. А если залить её розжигом из влюблённого влечения, то тут уже одним огнетушителем не обойтись. Здесь понадобится целый тихий океан, чтобы потушить такое стихийное бедствие. Узумаки не теряет времени: он неспешно расстёгивает позолоченные заклёпки, откидывает фиолетовый балахон в сторону, стягивает безрукавку, следом целуя каждый миллиметр молочной кожи узких плеч. Горячие ладони сжимают бока до красных отпечатков, проходятся по часто вздымающейся грудной клетке, обводят поджарый живот с очаровательным пупком. Наруто степенно спускается на колени, оставляя влажные дорожки на спине на месте каждой родинки. Руки блуждают по бедрам, Наруто дышит в крестец, пытается одним только ртом справиться с застёжкой корсета. — С-су-у-у-ука, — рвано сипит Саске, потому что больше не может. Он будто знает, что, если эта сладостная пытка продолжится ещё хоть на мгновение, — умрёт. Однако с каждым разом не умирает, — Блять, Наруто, я… А в ответ получает лишь руку на своём паху, прямо в том месте, где сейчас нестерпимо давят и так широкие штаны. И все слова просто растворяются в протяжных стонах и закусываниях губ. Узумаки расправляется-таки с корсетом, и тот летит ближе к подсвеченной поляне за ненадобностью. Наруто приподнимается, покусывает поясницу, зубами оттягивает резинку штанов-шаровар и отпускает. Играется. Пальцами ведёт по голым лодыжкам и цепляется за зауженную штанину. Он, честно говоря, сам уже весь извёлся, да так, что приходится грубо сжимать свой член в штанах, чтобы облегчить эти муки. Но подразнить, потянуть, поозорничать хочется всегда. Таков уж он сам по себе. Коварный лис по знаку зодиака. Двадцатипятилетний мужчина с шилом в виде детства в пятой точке, что с него взять. А Саске едва не скулит от удовольствия, когда Узумаки резким и грубым движением разворачивает его лицом к себе, взявшись за упругие бёдра. Жар от влажных губ заставляет живот боязливо поджаться, а колени — подкоситься. Резинка брюк попадает в плен белоснежных зубов, которые, сомкнувшись, тянут её вниз. Учиха смыкает губы в тонкую полосочку, совершенно нечаянно смотрит вниз — и теряется насовсем. Оттуда за ним пристально наблюдают глаза, чья потемневшая синева сводит с ума. В омутах сейчас бушует беспокойное море. И это заводит. Заводит так, что Саске, кажется, уже успел тридцать три раза перевозбудиться. А штанов на нём, тем временем, как и не бывало, разгорячённые ноги обдувает приятный весенний ветерок, заставляя кожу покрыться мурашками, а на боксерах проявилось мокрое пятно от истекающего предэякулятом члена. Ткань нижнего белья заманчиво оттянулась. Саске, в любом другом случае, смутился бы, разозлился и закрыл лицо руками, но сейчас ему было откровенно плевать, в каком виде он представлен. Ему сейчас хорошо, и Учиха уверен, что Наруто хорошо тоже. Так и смысл конфузиться на этом этапе? Всё равно уже назад дороги нет. Наруто дует на внутреннюю сторону бедра, а затем проводит носом и вдыхает. Саске едва слышно хнычет, невольно раздвигает колени шире, потому что большего хочется уже до боли в низу живота и изнывающего члена. Но Узумаки — редкостная тварь в этот момент — мучает, мучает, мучает. Искушает, манит, зазывает. А потом оставляет с носом. С членом, если быть точнее. Дальше происходит совсем что-то умопомрачительное: Саске слишком чувствует острые зубы в том месте, где сейчас особая концентрация и чувствительность. Наруто покусывает, ластится щекой, проводит носом, языком прямо через ткань боксеров. Всё становится куда влажнее, более крышесносно и сумасшедше. Саске откидывает голову назад и почти не замечает, как остаётся полностью обнажённым. Узумаки проводил взглядом чёрные боксеры, которые улетели куда-то на дерево, и вернулся к желанному занятию. Скажи ему кто год назад, что он так яростно захочет отсосать какому-то офисному планктону — посмеялся бы и ни за что не поверил. — Пожалуйста! — неожиданно срывается с бледных губ, когда покрасневшую головку начинают усердно посасывать. Учиха выдыхает со стоном, зажимает пальцами переносицу и прикрывает глаза ладонью, — Твою ма-а-а-ать… — А мою-то зачем? — вопрошает Наруто с членом во рту и тут же получает ребром ладони по голове. Саске запускает пальцы в потные светлые волосы и оттягивает их. — Незачем, — нетерпеливо бросает он, кусая губы. Шутки шутками, а его орган всё ещё сколзит по мягкой полости рта, и это не может не вызывать пульсирующие спазмы в низу живота, — Соси уже. И Узумаки повинуется. Берёт больше, глубже, выходит полностью, языком проходится по всей длине, целует каждую венку, теребит уретру. И Учиха получает себе в качестве вознаграждения белые вспышки перед глазами и кружащиеся по орбитам звёздочки над головой. У него головка скользит по ребристому нёбу, и пронзительный стон сотрясает, кажется, пол-леса, потому что где-то недалеко на воздух взлетает стая перепуганных птиц. Он, ведомый каким-то безумным порывом, толкается сам, чем вызывает ухмылку на чужих губах, а затем и кашель. Наруто приходится крепко держать в неподвижном положении чужие бёдра и самому долбиться ртом, что получается не менее удовлетворительно, чем если бы Учиха сам «поршнем» работал в его рту. И Саске уже честно готов кончить, так как комок чувств, похожих на взрывную карамель, вот-вот готов взорваться вместе с разумом, но горячая мягкость рта внезапно пропадает, а на основании члена смыкаются указательный и большой пальцы. — Да сука! — надрывно выплёвывает он, — Какого хуя ты творишь?! — Твоего, очевидно, — Узумаки пожимает плечами и поднимается на ноги. Саске тут же рвётся к нему, вздёргивает полы оранжевой расписной рубашки и тянет её наверх. Удивлённый таким порывом Наруто может разве удивлённо пучить глаза и поднимать руки вверх, чтобы Учихе удобнее было. Саске жмётся своим телом к смуглой разгорячённой коже и нехило так млеет. Ему и так казалось, что температура пробила все потолки, но сейчас совершенно особенные ощущения. Как будто в печку кинули и раскалёнными углями присыпали. Каждая клеточка тела сейчас накалена до предела, и Саске думал, что прикоснись кто-то к любой из них — кончит сразу и бурно. И, возможно, этого не происходило лишь потому, что Наруто всё ещё настырно пережимал его член у основания. — Ну, ну, не спеши так, — Узумаки мягко, но уверено отлепил Учиху от своего тела и заглянул в чёрные преданные очи, в которых непривычно проглядывалась мольба, — И, я думаю, нам понадобятся смазка и презервативы или что-то типа этого… «Что ты имел в виду под «что-то типа этого» я даже думать не хочу, потому что, насколько я понимаю, смазку и презервативы очень сложно чем-то заменить» — промелькнуло у Саске в голове. — В сумке возьми, — бросил Учиха и отвёл глаза, разглядывая озёрную воду, которая почему-то именно сейчас стала невероятно интересной. Стыдно? Нет. Неловко? Нет. Ну почти. Самую малость. Чёрт возьми, да, потому что нормальные люди не носят личные (по-настоящему личные) предметы гигиены с собой повсюду, надеясь, что наконец-то перепадёт. — Ты… что ты?.. — опешил Наруто. Однако верно счёл уничтожающий взгляд обсидианов в его сторону и решил молчать на эту тему, — Кхм, хорошо, это хорошо… да, просто отлично… И удалился по направлению к поляне. Саске оставалось только смущённо алеть, светить своим колом стоящим достоинством на всю деревню и радоваться, что все рыбаки — ранние пташки и ушли ещё пару часов назад. Однако надолго его в одиночестве не оставили: Наруто вернулся спустя не больше, чем полминуты, схватил его за запястье, повёл к ближайшему стволу и грубо нагнул. Заставил опереться руками о кору многолетнего дерева, прижался сзади сам, давая почувствовать свою эрекцию задницей. Такая резкая смена настроения выбила из лёгких воздуха, подстегнула сильнее, и Саске снова несдержанно застонал. Жилистый член скользил меж его половинок, отчего органы внутри словно перевернулись вверх дном, а сердце и вовсе упало к пяткам. И где он уже успел потерять свои штаны?.. Сильные руки скользнули к узкому отверстию, нашарили его, и указательный палец, смазанный чем-то холодным и скользким, обводил его по кругу. Учиха покрывался мурашками, выгибался на встречу, ломал ногти о кору и… скажем, волновался. Нет, он, естественно, хотел и ждал этого момента, но кто всё-таки не будет беспокоиться перед тем, как получить в свою узкую задницу огромный твёрдый член? Вот и Саске волнения своего не показывал, а на деле трясся, словно осиновый лист. Нет, он, безусловно, всецело Наруто доверял, но опыт первого раз ещё никто не отменял. — Всё в норме? — полу-утвердительно, полувопросительно шепнул на ухо Узумаки, легко целуя куда-то в ключицу, — Ты главное расслабься, хорошо? Я просто не хочу причинить тебе вреда и… — Господи! — нервно прикрикнул на него Саске, сетуя на эту глупую нерешительность и чрезмерную, ненужную заботу, — Хватит тянуть кота за яйца, просто сделай это уже. Наруто сглатывает, решительно кивает и проталкивает указательный палец наполовину. Видит, как бледные пальцы смыкаются на дереве сильнее, и начинает покрывать изогнутую спину поцелуями. Палец входит до упора, но кроме лёгкого дискомфорта Саске пока ничего не чувствует. Это, на самом деле, немного настораживает, потому что если в таких ощущениях пройдёт весь процесс, то зачем, собственно, секс придумали вообще? Но Саске надеется, терпит, прислушивается к ощущениям и сам на пробу виляет бёдрами. Приглушённо вскрикивает, конечно, когда сзади раздаётся шипение и ему на ягодицу прилетает звонкий шлепок. Однако этот знак и придаёт уверенности: значит, не всё потеряно, Наруто тоже на пределе. Дальше в ход вступает второй палец, и вот тут-то становится неприятно. Не больно, конечно, но чувство переполненности будто распирает изнутри и заставляет хватать воздух через раз, потому что кажется, что его и так много. Поглаживания рёбер, живота, груди и бёдер успокаивают. Они ощущаются, как какое-то отрезвление, и Саске уже ничего не страшно. Он отдаётся всему, отдаётся наслаждению, отдаётся Наруто. Пусть делает, что хочет, — Учиха вверяет ему всего себя. Три пальца ощущаются уже болезненно. Саске драл ногтями кору на дереве, сводил колени, пытался уйти от ощущений. Узумаки кусал губы, потому что причинять боль дорогим людям — самое последнее, что он когда-либо сделал. Да, когда вынужденная мера, — естественно, другое дело, но всё-таки смотреть, как мучается от его действий Учиха, — выше его сил. Он уже начинает осторожно вытаскивать пальцы из растянутого отверстия, как дрожащая рука хватает его за запястье и останавливает. — Не смей останавливаться, — тяжело дыша, смахивая пот со лба, шепчет Саске. Он знает, что если прекратить сейчас, то оправиться уже будет невозможно. Он просто не переживёт, если всё закончится на этом ничтожном этапе просто из-за его узости, — тряпка. И Наруто возобновляет действия. Целует в шею, плечи, уши, лопатки. Оглаживает другой рукой вторую ягодицу. А Учиха, кажется, влюбляется снова, потому что боль от движений внутри притупляется, и тело сосредотачивается на этих лёгких ласках. И особенно восхитительно становится тогда, когда пальцы внутри толкаются чуть глубже и находят какую-то волшебную точку. Саске вздрагивает. Вздрагивает, стонет на высоких тонах и подкидывает бёдрами назад. Его будто в миг всего иголками истыкали. Он хочет, так хочет ещё. И получает. Получает, кажется, на жизнь вперёд, потому что пальцы задерживаются, зажимают то чувствительное место, теребят, играются, массируют, и Саске второй раз за это время готов кончить. Он слышит свои стоны-крики-завывания словно сквозь вату, ощущает, как сладостная волна растекается по всему телу, тянет руку к своему члену, чтобы подвести себя наконец к разрядке, и… И снова ничего. Опять ощущение пустоты, опять цепкая хватка на основании. — Блять! — Саске шипит сквозь сжатые зубы, прислоняясь лбом к колючему стволу и оборачиваясь на спешно разгоняющему по уже другому стволу презерватив, — Ты заебал, честное слово. — Да брось, разве не прекрасно это — в первый раз получить один оргазм, но такой долгий, сбивающий с ног и незабываемый? — Наруто легко и хрипло смеётся, проводит рукой по волосам и смотрит по-доброму. Учиха искренне удивлялся, как можно вести себя так непринуждённо, когда твой член буквально тычется в чужую задницу, — К тому же, будет довольно нечестно, если ты кончишь, скажем, три раза, а я всего один. — Хватит использовать эти омерзительные фразы из дешёвых порнофильмов, — кривится Саске и выдыхает. Ну почему они спорят в такой торжественный и отважный момент? Это ж целая церемония — смотреть всем, великий и неподражаемый Учиха Саске лишается девственности с мужчиной-бариста! Преподнесите свои овации после выступления, пожалуйста, актёрам сейчас немного не до этого, — И вообще, займись уже делом. Больно много отвлекаешься. — Порнофильмы в наше время воспринимаются людьми немного в другом смысле, Саске*, — Наруто усмехается, потакает желаниям Учихи и приставляет ко входу набухшую головку в обрамлении скользкой резинки, — И вообще, приступаю к выполнению приказа, Господин Учиха! И толкается внутрь. Входит только головкой вначале и замирает. Саске под ним рвано хватает воздух губами, чуть сгибает колени и трясётся пуще прежнего. Саске пока не знает, хорошо ему или плохо, сейчас ясно только одно: кого-то сзади прямо очень много. И Учиха не понимает, куда ему деваться, поэтому не уходит от ощущений и не подаётся назад, пытается не потерять равновесие. Наруто в тот же момент входит ещё чуть глубже и снова останавливается. В данном случае главное не переборщить, не сорваться в дикий темп, потому что причинить вред там, где должно быть удовольствие, Наруто ой как не хочется, а ошпаривающая узость Саске так и долбит по вискам, по самоконтролю, который готов разлететься в щепки с минуты на минуту. Узумаки вообще не скрывая пялится на прогнувшегося перед ним Учиху. Ему до слюны, стекающей с подбородка, всё это нравится. Наруто хочет до безумия начать втрахивать Учиху в это бедное дерево, однако терпит. Терпит и интересуется состоянием Саске, потому что он же пресвятой человек, он если сделает больно ему, то потом будет нести на себе это бремя в виде чувства вины всю оставшуюся жизнь. И ему, в общем-то, нетрудно сделать всё в лучшем виде. — Да двигайся уже, что застыл-то истуканом, — а вот это, впрочем, было уже лишнее. Наруто наклоняется, выдыхает в левое ухо и толкается до конца. Саске протяжно выстанывает что-то совершенно несуразное, потому что член проходится по той самой чувствительной точке, которая, кажется, именуется простатой. Учиха вообще в этой теме ни в зуб ногой, потому что ну какой здравомыслящий человек задумывается о смысле простаты? И вот сейчас ему точно незачем о таком размышлять. Сейчас о чём-то размышлять вообще не получается, в голове стройным ходом гуляет ветер, поднимает листья на воздух, а в реальности — всё немного иначе. В реальности Наруто наращивает скорость, темп и амплитуду с каждым разом, и это стирает последние остатки разума в крошки. В нём сейчас бешено скользит твёрдый большой член, в каждый заход два раза проезжаясь по простате (на входе и выходе), он и занимает всё место. В прямом смысле слова. Потому что чувство заполненности распространяется по всему телу, проникая в мозг и спиралькой скручиваясь в скачущем сердце. Стоны высоким голосом вполне можно спутать с криками. Саске изнемогает от получаемого удовольствия, и его штормит. Наруто действует на инстинктах, он себя отпустил и выпустил своего внутреннего зверя, так сказать. Они сейчас являются самими собой, что приносит сладкую негу обоим. Учиха вдруг снова ощущает это — набухший ком нервов в паховой области, изнывающий в предвкушающей истоме орган. Он понимает, что на этот раз треклятый Узумаки даст-таки ему кончить, и от такого мощного осознания разрядка приближается всё стремительнее. От невозможности дышать Саске пытается подать Наруто знак о том, что их экипаж близится к конечной остановке и пора бы уже заплатить за проезд. Наруто, словно считав мысли, опускает свою ладонь на пульсирующий член, ведёт так же быстро, как сейчас долбится в тощую задницу, и Учиха уже просто физически не может сдерживаться. Особо громко простонав имя из трёх слогов, начинающееся на «Н» и заканчивающееся на «О», он кончает. И просто взрывается в ощущениях. Перед глазами чёрный фон с белыми яркими бликами, в ушах какой-то писк, а по всему организму разливается послевкусие в качестве умиротворения. Его больше ничего не волнует. Саске буквально отрекается от мира сего на какое-то время. Ветер в мыслях уносит его куда-то в далёкие края. Наруто чувствует, как тугие мышцы вновь сужаются, и это практически вынуждает его кончить следом, насадив раскрасневшуюся задницу на свой член особенно грубо. Берцовые и тазобедренные мышцы наконец-то расслабляются и тут же гудят от перенапряжения. Узумаки на полминуты позволяет себе прислониться потной грудью к сгорбившейся спине под собой, а затем выходит, связывает использованный презерватив, кладёт его на край деревянной скамейки (узел, наполненный свежей спермой, выглядит очень комично в свете дневных солнечных лучей, знаете ли), чтобы не забыть выкинуть, и идёт сполоснуться в бодрящей водице чистого озера. — Эй, Саске! — зовёт он обхватившего двумя руками ствол дерева Учиху. Тот мычит, не раскрывая глаз и показывая, что слышит, — Ты ополоснёшься? — Ага, иду, — заплетающимся языком бормочет он и делает первые шаги на пути к озеру. В воде его уже придерживает за плечи Наруто, так что позволить себе размякнуть можно. — Ты в порядке? — спохватывается Узумаки, ладонями заботливо обтирая тело Саске. На его губах играет слегка обеспокоенная улыбка, а в глазах спокойно, словно на том же озере с пресной водой, — Просто я… не особо сдерживал себя и… — Просто заткнись, — сипит Учиха сорвавшимся голосом и лениво усмехается, — Если ты не заметил, как я… красноречиво выражал свои чувства, то это твоя вина и только. Наруто смотрит на него с какой-то искоркой в глазах, а потом заливисто хохочет и начинает плескаться, будто маленькое дитя. Саске эта картина завораживает, захватывает дух и вызывает какой-то непонятный прилив вдохновения. Сила улыбки Узумаки Наруто, как никак. Следующие полчаса проходят довольно сумбурно: они торопливо выходят из воды, обтираются прихваченным из дома полотенцем Учихи, собирают вещи и отправляются в путь. Саске едет на заднем сиденье велосипеда, прижавшись щекой к тёплой спине и обхватив торс руками, сонно разглядывает просторы природы и, кажется, готов провести так всю свою жизнь. По приезде их встречает разгневанная Сакура. Она выбегает из дома, как только видит, кто пожаловал, спускается с крыльца и засыпает вопросами с порога. — Вы где были?! Саске, ты обещал не опаздывать! Наруто, ты же сказал, что только за пивом заедешь и… И, кстати, где оно? Наруто откровенно смеётся до слёз на ресницах, пожимает плечами и совершенно искренне отвечает: — А пиво съели муравьи.