Алекситимия

В больнице слишком много людей. Легко затеряться. Субин проходит (или, скорее, проползает) по этажам, поднимаясь по лестнице, где практически никого и нет. Достигая конца, он упирается в тяжёлую дверь, ведущую на крышу, которая к несчастью заперта. Чхве сверлит её взглядом какое-то время, будто от этого она раскается и откроется. Но этого не происходит. — Вечерний моцион? — раздаётся смешливый голос за спиной, и он тяжело вздыхает, разворачиваясь. Это тот самый доктор-комедиант. — А у вас? — изгибает бровь Субин, оглядывая пустую лестничную площадку. — Перекур, — усмехается мужчина, доставая пачку сигарет из кармана. Субин кривится. — Не нравится? — Мне всё понравится, если откроете эту дверь. Врач громко смеётся, запрокинув голову, и Чхве растерянно отводит взгляд, не понимая такой реакции. — Ну раз уж ты дошёл аж досюда несмотря на очевидный запрет… — хоть и говорит он провокационно, однако достаёт ключ. — Только быстро, а то нас обоих на плаху отправят, — и проводит большим пальцем по шее в соответствующем жесте. Сейчас весна: влажный свежий ещё чуть морозный воздух расправляет лёгкие, а слепящие лучи солнца уже заливают лицо и подсвечивают волосы драгоценным золотым. Слышны переливы птичьих голосов и свистов, шум работающих двигателей машин где-то в отдалении. Та тишина, которая не оглушает собой. Живая. Доктор закуривает, и Субин отходит к перилам, осматривая вид. Эта высота уже неплоха. За последние несколько дней мать заходила всего раз, и как ни странно, не сказала ни слова. Смерила его тяжёлым взглядом, осталась в палате минут на десять, сосредоточенно чистя яблоки, и просто ушла, резко воткнув нож в одно из яблок по самую рукоять. Кажется, ей было сложно. Нож, кстати, в тот же день поспешила у него забрать медсестра, что зашла убрать капельницу. Забавно, учитывая, что это был обычный кухонный нож, которым даже яблоки-то с трудом резались. Хотя в прошлый раз ему это не особо-то и помешало… — Обратно на лифте поедем, — отсекает мужчина, прикусывая сигарету, — и молись, чтобы мне не пришлось снова тебя латать, — наверное, после этих слов Субин должен был почувствовать угрозу или ещё что-то, но, честно говоря, ему всё равно. А по возвращении в палату повязку-таки приходится сменить, и доктор Чхве наказывает постовой медсестре не выпускать его дальше туалета, «а ещё лучше утку поставить!», но, конечно, никто ничего не делает. Вот только на следующий день к нему приходит обещанный психолог. Им оказывается совсем молодой парень, на вид едва ли старше Субина, с серьёзным, но мягким выражением лица. Он садится на стул, соблюдая достаточную дистанцию, чтобы Чхве не стало дискомфортно более, чем уже есть, и держит в руках планшет и ручку. — Добрый день, я штатный психолог этой больницы – Кан Тэхён, — улыбается он. — Не против, если мы немного поговорим? — Ладно, — сухо соглашается Субин, пожимая плечами. — Хорошо, для начала: кажется ли тебе, что ты нуждаешься в психологической помощи или поддержке? Может, есть что-то определённое, беспокоящее тебя? Чхве вскидывает брови. Слышать подобное ему в новинку: наверное, этот человек и правда неплохой специалист. — Для начала не вижу смысла игнорировать мою попытку самоубийства, — спокойно говорит он, чуть подумав. — Конечно, это главная тема для, — «вашего» чуть не слетает с языка, — беспокойства. — Хорошо, что ты это понимаешь, — улыбается Тэхён, — однако я спрашиваю про тебя, понимаешь? Что ты чувствуешь по этому поводу? Что чувствует? Ничего. Он давно думал о суициде, и единственное о чём сожалеет — это то, что в итоге совершил его таким глупым образом. Возможно, у него был какой-то всплеск гормонов или вроде того. Многие рассказывают о своих попытках в стиле «я знал, что уже завтра или даже через час это желание уйдёт, просто нечему было меня остановить в тот самый момент». У Субина тоже прошло то острое состояние, но и никакой жажды к жизни не прибавилось. Может быть, единственное, что может наполнить его пустую мясную оболочку — боль и отчаяние? — Мне жаль, что это произошло, — смиренно опускает голову Чхве, чтобы сложнее было разглядеть лицо, — я доставил неприятности многим людям. Кан сочувственно поджимает губы и твёрдо произносит: — Субин, — он ждёт когда тот поднимет на него глаза, — ты никому не доставил неприятности. Главный человек, о котором ты сейчас должен думать – ты сам. Ты ведь ранил себя, а не кого-то ещё, верно? А что ты делаешь, когда ранишь кого-то? Чхве озадаченно сводит брови к переносице, задумываясь. — Извиняюсь? — Правильно, молодец, — мягко улыбается Тэхён, — а ещё ты помогаешь исцелиться. Ты можешь заплатить за его лечение, поддержать во время болезни, сделать подарок, – возместить причинённое зло ещё большим добром. Видя очевидную растерянность своего пациента, он ласково добавляет: — Ты ведь такой же, как и люди вокруг. Они ещё о чём-то говорят, а Субину дают пройти какой-то тест, после чего Тэхён просит непременно обратиться к психологу после выписки. Он кивает с кристально-чистыми глазами. Конечно же, Чхве ни к кому не пойдёт. Но хорошо, что Кан Тэхён не решил насильно упечь его в психушку.

…

— Бомгю, — зовёт друга Кай, ненадолго отрываясь от столовского обеда. Тот что-то мычит, уткнувшись в телефон взглядом, пылающим праведной яростью, и Хюнин неодобрительно качает головой. — Ты есть хоть собираешься? У тебя пара через пять минут, если помнишь. На этой фразе Бомгю взрывается криком, привлекающим взгляды студентов, а какой-то старенький преподаватель неодобрительно ворчит в их сторону. Хюнинкай привычно невозмутим: Чхве никогда не мог сдерживать свои эмоции и не стеснялся выплёскивать их с максимальной громкостью. — Этот парень точно своей смертью не умрёт, — он сердито втыкает вилку в котлету, едва не разрывая на куски, — потому что я придушу его раньше! — «Этот парень»? Твой партнёр? — уточняет Хюка, так же спокойно доедая свой обед, как и раньше, и натыкается на горящие хомячьи глаза, потому что Бомгю успел зажевать несчастное мясо. — Не фафыфай ефо так! — бурчит он с набитым ртом, быстро забрасывая в рот всё, что видит, будто его злость работает на еде, как на топливе. — Он просто кусает руку, что его кормит! — Когда ты успел его закормить? — прыскает со смеху Кай, подпирая голову рукой. — Мне кажется, проблема лишь в том, что вы так и не поговорили нормально. Чхве супится, ковыряясь в пустой тарелке: — Вообще-то я принёс ему фруктов, но он так и не съел ничего, даже «спасибо» не сказал… а, а ещё не выходит на связь с этим проектом, хотя я ему ни раз писал… — жалуется, словно обиженный ребёнок. Хюнин по-доброму смеётся. Неужели все художники так интровертны? Однако берёт телефон друга и быстро находит номер Субина в списке контактов. — Готово, — он протягивает смартфон обратно Бомгю, который непонимающе на него смотрит. — Неужели ты заказал киллера? — Лучше, — хитро улыбается Кай, — я устроил вам свидание у него дома. — Что, прости?!

…

Честно говоря, снова заходить в эту квартиру немного тревожно, учитывая, чем всё закончилось в прошлый раз, но Бомгю крепче сжимает лямку сумки и снова проходит внутрь только уже под пристальным взглядом хозяина дома. Утопая в домашних огромных одеждах, тот выглядит даже не так отстранённо как обычно, и Гю принимает это за хороший знак. — Проходи пока в кухню, — кидает Субин, а сам уходит куда-то в противоположную сторону. Бомгю поджимает губы и ведёт плечами, как от холода. Этот парень в лесу вырос или типа того? Они даже не поздоровались… Однако всё равно забирается на табуретку, выкладывая записную книжку и карандаш на стол. Их проект заключался в том, чтобы выполнить заказы друг друга в сфере дизайна, а главной частью самого сотрудничества было именно обсуждение этих идей, для наиболее точного исполнение чужой идеи, и… — Это что? — Бомгю почти чувствует, как дёргается его нижнее веко, когда он видит Субина, возвращающегося с большим художественном планшетом в руках. — То, что ты просил, — легко выдыхает тот, ставя перед ним картину. Она написана маслом, что ложится густыми широкими мазками в беспорядочном наложении оттенков синего, тёмно-каштанового и бело-голубого: вся целиком вызывающая сильное довлеющее и гнетущее чувство. Сумбур красок вызывает тревогу, но через некоторое время можно разглядеть одинокий человеческий силуэт, затерявшийся где-то в углу. Он кажется совсем крошечным и беспомощным под натиском окружения, словно опустившийся на ту океаническую глубину, где едва блещет последний луч света. Бомгю прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Он не знает, что его бесит больше: то, насколько это хорошо, или то, что Субин даже не подумал спросить его о чём-то. Хотя вряд ли он бы сам придумал что-то лучше. Это какая-то особая магия всех отличников? — Я сделал пробный образец, чтобы ты мог сделать поправки, — невозмутимо говорит тот, ставя планшет на пол у стены, — только если тебе нужен диджитал, то, — Субин неловко отводит взгляд, касаясь мочки уха, — я не очень в нём хорош. — Наверное, это самая длинная фраза, которую он только слышал от него. — На самом деле, — начинает Бомгю, подуспокоившись, — на паре я ляпнул случайную идею, которая была слишком абстрактной, поэтому хотел её изменить, но… — он снова смотрит на мягко-льдистые лучи, что так и не достигают человека внизу, — ты справился лучше, чем смог бы я сам. «Тоска по людям». Это он тогда записал во время очередного приступа меланхолии и апатии. Передал ли Субин её так хорошо, потому что всегда один? Испытывает ли тоже самое? Если он чувствует одиночество, то Бомгю даже не представляет насколько оно должно быть сильным. Должно быть, достаточно, чтобы решить покончить с жизнью? Он мотает головой, отгоняя непрошенные мысли, и слабо улыбается: — Поэтому я бы хотел оставить работу такой, какая она есть, если ты не против. Субин выглядит удивлённым, и это одна из немногих эмоций на его лице, что видел Бомгю: его брови приподнимаются, а глаза чуть расширяются. — О… она же твоя, — запинается он из-за пересохшего горла, снова смотря куда угодно, но не в глаза. Бомгю неосознанно улыбается, и его выражение смягчается: — Теперь ты знаешь, как спрашивать моё мнение? Субин чуть надувает губы. А выводить его из равновесия довольно забавно. — Ладно, с этим правда всё в порядке, — прекращает дразнить Гю, — давай лучше поговорим, о твоём заказе, — он раскрывает записную книжку, доставая бумажку с какими-то каракулями. — Можешь объяснить поподробнее? — Любой его знакомый уже бы поражался невиданной для него терпеливости, однако Бомгю просто понял, что от малейшего давления этот парень снова спрячется в свою раковину. — А что не так? — невинно склоняет голову набок Субин. — Мне нужны слова?.. — вскидывает брови Чхве. — О… — протягивает тот, задумываясь. — Это движение, — Субин показывает пальцами волнообразное движение, — как дыхание или жизнь, что-то пульсирующее? — неловко пытается подобрать слова. — Я просто представил поток, невидимый, но ощущаемый под кожей, внутри и вокруг… Тогда понятно, откуда эти линии, думает Гю. — Хорошо, есть какие-то другие пожелания? Материалы, оттенки, текстура? — подсказывает он, когда видит ещё большую растерянность своего партнёра. Но тот только качает головой: — Не люблю ограничения. Когда за Бомгю закрывается дверь, Субин какое-то время смотрит на неё, пока шумно не выдыхает, сутулясь. Он так устал, боже. Вообще-то он бессовестно прогуливал пары, пользуясь оправданием с больной ногой, однако последние дни потратил исключительно на картину, потому что всё равно не мог ни на что отвлечься. Эта идея показалась ему довольно интересной. Он боялся, что ему достанется какой-нибудь мерзкий дизайн для компании или, прости господи, одежды. Спасибо, что Бомгю оказался оригинальнее половины их факультета (и не таким сумасшедшим как другая половина). Интересно, действительно ли он его понял, или посчитал полнейшим придурком, и сейчас пытается придумать что-то вразумительнее субиновых лепетаний? С улицы слышится щебетание птиц и слабый шелест листвы, стоит неуходящий аромат кофе, которым здесь уже всё пропахло, а Субин съёживается прямо на полу в маленько-огромный калачик, не желая больше просыпаться. Примерно никогда. Его чат с Бомгю целиком состоит из непрочитанных сообщений. Субин лениво листает: [хэй, тебе уже лучше?] [субин?] [окей, просто хоть точку оставь, чтобы я не звонил 112] [...] [ты же знаешь, что нам вместе это сдавать] [ты вообще когда-нибудь получал 0?] [почему ты такой…] [ЭЙ] [ЧХВЕ СУБИН] [ЛИБО ТЫ ОТВЕЧАЕШЬ МНЕ] [ЛИБО…] [ладно я не придумал] [тАт] [чтоб ты знал я не плачу это просто смайлик!!!!] Он издаёт тихий смешок. Это даже немного мило. Поэтому печатает в ответ: [я знаю. прости, я не видел твои сообщения, так как редко проверяю телефон. твой друг застал меня как раз, когда я закончил с работой. можешь позвонить мне, если понадобится, — так выше шанс того, что я отвечу.] [также можешь попросить меня о чём-то для возмещения.] А на другой стороне Бомгю, не успев вдоволь скривится из-за точек в конце, неверяще хлопает ресницами, получив вдогонку второе сообщение, улыбается, а потом пугающе смеётся на всю улицу. Любимым его делом было загонять кого-то в долги. Хотя... он затихает. Сейчас почему-то это не приносит особого удовольствия. Бомгю вздыхает битый час, сидя за компьютером; его волосы неряшливо собраны в пучок, а линзы сменили надоедливые очки, закрывавшие пол-лица, просто потому что глаза уже давно гудели от света дисплеев различных гаджетов. Пока ехал домой, он уже исписал несколько страниц заметками и вариантами заказа Субина, а по прибытии окончательно засел с графическим планшетом, пытаясь выстроить что-то связное. После результата Субина его чувство гордости просто не позволило сделать бы всё как попало (проще говоря: ему не терпелось выпендриться и заткнуть своего «заказчика» за пояс). Если тот рисовал на холсте — Бомгю брал CG; если довлел тяжёлой чувственной атмосферой — значит, у Гю должна быть чистая, парящая работа, словно манящий шёлк, ускользающий сквозь пальцы. Но это было откровенно сложно. Широкий спектр выбора мог давать свободу на поверхности, но на самом деле он часто только ограничивал, поэтому ему самому пришлось придумывать себе рамки. Чхве придирчиво осмотрел экран ещё раз. Это было так ужасно, что ему захотелось пойти и сделать лоботомию.

…

Ночью стало немного полегче. Ленивый ветер обтекал худое, почти тощее тело, мелкий снег заворошил тончайшим слоем крышу, рискуя вот-вот растаять, а улица была необычайно тиха. Последняя снежная сказка, оставленная уходящей зимой на прощание. Субину нравится холод: нравится не чувствовать собственные конечности, уши и лицо, нравится застывшая кровь в сосудах, отчего даже лёгкие вздымаются чуть реже, а сердце едва заметно бьётся, будто готовясь впасть в анабиоз. Разум светлеет, стекленеет, и нет ничего больше, и ничто не важно. Нет того, что называют «чувствами» или «болью». Одна тишина и крошечные снежинки в беззвёздной ночи. Наверное, он должен сделать что-то. Обратиться к психологу, как и обещал Кан Тэхёну, например. Помочь себе… Субин с силой ерошит чёлку, едва не выдёргивая в процессе, прикрывая волосами глаза. Даже одни эти мысли вызывают тупую злость. Ему не хочется ничего делать, вот правда, совсем. Дом родителей никогда не был ему домом, и собственноснятая квартира им тоже не стала. Всю жизнь его по пятам преследует холод. Но… Раздаётся громкий звонок из кармана распахнутой куртки, заставляя вздрогнуть Субина. В редком порыве ответственности и сознательности он включил звук на телефоне и более того: взял с собой, а не бросил где придётся. Визгливая трель, разрезавшая тишину, напоминает тот сон, отчего он ведёт плечами, пытаясь сбросить тревожное чувство, заседшее в самых костях. — Субин? — слышится уставший голос, после того как он принимает вызов, и с облегчением Субин узнаёт: Бомгю. — Эн, — тихо издаёт он звук присутствия. — Я сделаю тебе самый лучший проект, — всё так же устало говорит Бомгю, однако теперь он звучит с необъяснимой твёрдостью. Субин замирает. — Я покажу тебе то «дыхание жизни», которое ты хочешь. — Он делает паузу, словно задумавшись о чём-то. — Так что не смей умирать до этого. Кажется, его глаза заволокло влагой, а на щеках растаяло слишком много снежинок. Потому что он просто не мог плакать: не мог плакать несколько лет, поэтому уж точно не начал бы из-за случайных слов случайного человека. Однако, поправляет себя Субин… Бомгю не «случайный человек» — он его призрак. Он кусает кончик языка, давя всхлип, игнорируя воду, застывшую в глазах, отчего может видеть только расплывчатую черноту и серость. Делает несколько дрожащих вдохов и кивает, с опозданием понимая, что Бомгю не может этого видеть, и издаёт какой-то невнятный звук. Всё-таки не зря он когда-то дал ему карточку хорошего человека. С того самого дня, как Субин впервые увидел Бомгю, он был поражён. Несмотря ни на что этот человек был таким ярким, будто бесперебойный вечный двигатель, что выдаёт энергию в радиационных дозах. Ослепительно. Этого уже хватало Субину, чтобы считать того хорошим, однако все эти его последовательные действия по отношению к нему… Это было немного больно. Словно обледенелое тело, что погружают в горячую воду. Он не знает и не понимает, почему Бомгю так поступает. Но, наверное, в том и смысл, что плохие люди не способны понять хороших? — Эй, — встревоженно доносится сквозь динамик, — ты там плачешь, что ли? — Нет, — абсолютно неубедительно гнусавит Субин, мотая головой до боли. — Серьёзно… — тянет Бомгю беспомощно, будто уговаривая ребёнка, — Субин, — как можно мягче произносит он, — честно говоря, я даже эгоистично рад, что ты плачешь. Потому что это означает, что ты всё-таки можешь выразить свои эмоции, а не застыл в каменной оболочке. Он сжимает губы в нитку, рассматривая носки ботинок. Неловко. — Прости, если сказал что-то не то, — поспешно прибавляет тот, — просто мне правда кажется, что это хорошо, — к концу голос Бомгю слышится всё тише и тише. — Угу, — снова кивает Субин, боясь, что разрыдается, стоит только раскрыть рот. — Ты!.. — порывисто восклицает Гю, выдыхает и вдруг начинает тихо хихикать. — Я просто подумал, как это смешно со стороны выглядит, прости, — тепло поясняет он на невысказанный вопрос. — Это уже истерическое немного. Уголки губ Субина чуть приподнимаются в слабом намёке на улыбку, и слёзы легко скатываются по щекам, щекотно зависнув на подбородке. — Хорошо, ложись спать, Бомгю, — после некоторого молчания хрипло выдыхает он, — ты и так достаточно устал. Гю на том конце телефона смущённо шебуршит чем-то, непроизвольно ёрзая. «Откуда резко такая проницательность?!» — возмущённо проносится в мыслях. Однако это не плохо. — Ты тоже, — бурчит он, и отключается (читай: сбегает). Как ни странно, Субин не расстраивается, наоборот, он находит это до странности забавным. Хотя и снова выключает звук. Несмотря на то, что обычно он равнодушен к людям, разговаривать с Бомгю слишком неловко. Он стирает капли с лица небрежным жестом запястья, и всматривается в далёкие огни многоэтажек огромного города. «Жизнь», да?

…

Когда он возвращается в университет, ничего особенно и не меняется. Всем всё так же плевать, и Субина даже особо не спрашивают про отсутствие — нагружают отработками, а кто-то странно посматривает на руки или шею, словно там должны быть шрамы, на что только хочется закатить глаза. И что им интересного знать об этом? Он находит пустую аудиторию, закрывая дверь, и выгружает свои вещи рядышком у стеночки. Выставляет мольберт, ставит планшет и карандаши с листами. Можно было бы и на полу порисовать, но лучше оставить боли в спине до огромных размеров, которые никуда уже не влезут. Субин чертит эскизные варианты композиции, пока вспоминает, что и правда раньше рисовал где угодно, но не за столом или мольбертом: скрючившись на полу над альбомом или на коленках, забившись в угол, если вообще не на кровати с фонариком. Никаких рисунков на полях тетрадей, учебниках или не дай бог перед людьми. Ему хватило того раза, когда одноклассники заметили его на перемене, рисующим что-то, и каким-то образом в итоге назначили создавать декорации для школьного фестиваля. Когда мама об этом узнала, то накричала и на самого Субина, и на классного руководителя: «Вы думаете, к вам детей отправляют, чтобы с красками играться?!» Честно говоря, из всех людей в мире меньше всего он понимает собственную мать. Карандаш резко вычерчивает грубую линию, выходя за бумагу и проезжаясь по светлому дереву, заставляя Субина нахмуриться, и прикрыть на пару секунд веки, делая глубокий вдох-выдох. Всё хорошо, ничего не произошло. Он оглядывается на улицу через окно: всё ещё светло и серо. Нет смысла так рано уходить, пока он не утвердил окончательный вариант. Автомат с кофе стоит один-единственный в холле первого этажа, поэтому во время перерывов здесь бесконечная очередь из студентов, однако так как у многих пары уже закончились, то Субин почти сразу выбирает из множества одинаковых вариантов и ждёт, пока стаканчик наполнится обжигающей жидкостью. Вытащить его оттуда, не расплескав ничего, всегда представляло особую сложность для Чхве. В конце концов, даже пытаясь быть осторожным, он обязательно облажается. Вот почему ему было сложно овладеть акварелью в своё время — нет возможности на ошибку. Пока Субин воевал с клешнями автомата, то совсем не заметил любопытный взгляд Бомгю, который так же спустился за кофе. Видеть эту ледышку с идеальным результатом, сделанным просто в качестве черновика, не способным вытащить малюсенькую чашечку было… освежающе. Однако сделав серьёзное выражение лица он всё равно подбежал к Субину, легонько постучав по плечу. — Давай помогу, — не мог не пропеть он сладко, встретившись с по-детски обиженным взглядом. «Хорошо быть лучше в чём-то, чем другой. Особенно когда этот другой – Субин», — думает Бомгю, хихикая про себя. Подсознательно он предпочёл забыть о чём именно речь. Субин сосредоточенно дует на напиток, держа стаканчик кончиками пальцев, посматривая на Гю поверх чашки бездонными чернильными омутами. В обычной ситуации он бы уже ушёл, но почему-то сейчас остаётся рядом, только, словно бродячий котёнок — на расстоянии. Это даже немного мило? Бомгю незаметно изгибает губы в довольной улыбке, и был бы у него хвост — давно бы завилял из стороны в сторону. — Тебе, наверное, много придётся отрабатывать? — задумчиво спрашивает он вслух, вспоминая, что делала их группа, пока отсутствовал Субин. — Не так уж много, — тихо отвечает тот, опуская на время чашку, — я могу со всем справиться быстро, пока это касается одиночной работы. Он что, хвастается?! Хотя зная характер Субина, Гю бы сказал, что он скорее будет просто констатировать какой-то факт, чем добавлять столько подоттенков в свою речь. Хотя откуда ему знать Субина, поправляет Бомгю себя, он знает лишь свои собственные и чужие выдумки на его счёт. — Тогда это хорошо, — вместо этого с мягкостью произносит он. — А я только из библиотеки, искал материалы для твоих этих потоков, а ещё я хотел посмотреть референсы… — начинает тараторить, видя, что тот его не отталкивает и даже не выглядит отягощённым его болтовнёй. И неизвестно сколько Бомгю мог бы так продолжать свою болтологию, но к тому моменту, когда они оба допивают кофе, он вроде как теряет уважительную причину на это и неловко замолкает, уже собираясь прощаться, когда Субин впервые говорит что-то по своей инициативе, а не ответом на вопрос. — Так и что ты понял с «Блендером»? — мягко опускает глаза на него; в голосе слышны нотки любопытства. — Мне интересно. Бомгю тут же снова зажигается, словно лампочка. На самом деле, Субин оказывается полнейшим художественным маньяком (кто бы удивился): пока речь идёт хоть о чём-то, связанном с изобразительным искусством, тот не может отлипнуть до того момента, когда не узнает каждую малейшую деталь. Особенно в диджитале, в котором мало что понимает. Гю даже чувствует себя несколько уставшим после такого. Однако это неплохо.

…

Бомгю просыпается от беспрерывно гудящего смартфона, подрываясь на компьютерном кресле, которое по инерции отъезжает к противоположной стенке. Он медленно подползает обратно к столу, не доверяя своим ногам. И когда успел отключиться, спрашивается? — Ну наконец-то! — вздыхает Хюнинкай, после подключения звонка. — Я уж думал, что следующим в похоронное бюро звонить придётся! — Очень смешно, — закатывает он глаза и тут же жалеет об этом, когда ведёт в сторону от лёгкого головокружения. — Чего ты мне трубку срываешь, как будто я сбежал со всеми твоими накоплениями на Ямайку? — Гю облокачивается о стол, подпирая нещадно гудящую голову холодной ладонью. — Да если бы, — фырчит Хюка. — Зайди на страничку универа. — Господи, нет бы сразу по-человечески сказать, — ворчит Гю, но всё-таки переводит на громкую связь, открывая браузер. Кай говорит что-то дальше, однако Бомгю уже не слушает, вперившись взглядом в заголовок первого же поста в топе: «Первый студент 01-го года худфака — сумасшедший?!» Автор статьи подвязал асоциальность Субина, отсутствие близких контактов и идеальные оценки (несмотря на своё отсутствие на протяжении нескольких недель, он всё так же оставался первым в списках их курса), добив всё недавней госпитализацией, явственно намекая на её причину. Характер текста выглядел так, будто его автор беспокоится о том, что иметь отличную успеваемость можно только если довести себя до полного перенапряжения и истощения. Но хуйня это всё на постном масле. Само имя Субина не упоминалось, но только тупой не догадается о ком здесь идёт речь. — Пиздец… — только и вырывается из Бомгю, нарушая молчание. — Пиздец, — соглашается Хюнин, — скорее всего это кто-то на голову ущербный с журфака. Мы уже его ищем, но чем дольше затягиваются поиски, тем ниже вероятность… — Ты видел сегодня Субина? — перебивает он, уже закидывая на ходу свои вещи в сумку. — Когда я успел ему в телохранители записаться?! — возмущается тот. — Я даже не на вашем курсе! Бомгю первым делом бежит к квартире Субина, параллельно пытаясь ему дозвониться. Отвечает только роботизированный голос: «аппарат абонента выключен или находится вне зоны сети». Это действительно…

…

— Бомгю, — удивлённо тянет тот, оборачиваясь на скрип двери. — Я надеялся не найти тебя здесь, — опять задыхается тот от беготни по лестницам. — Я не собираюсь прыгать, если ты об этом, — мимолётно улыбается он. Крыша. Если для Бомгю это место, которого стоит избегать, то для Субина она важнее и нужнее дома. — Ты видел? Тот только неопределённо мычит, отворачиваясь обратно. Снова идёт снег, несмотря на конец апреля. Повсюду лежит тонкий слой липкого снега, который грозится только утолщиться. Гю сметает с его волос и плеч снежинки. — Всё в порядке, — аккуратно отводит его руку Субин. — Меня это не волнует. — И не поймёшь: говорит он о посте или о снеге. — Зато меня волнует, — упрямо вскидывает глаза Бомгю, — буду тогда волноваться за нас двоих. Тот замирает в удивлении на пару секунд, но снова легко улыбается. Гю думает, что улыбка идёт Субину гораздо больше, чем что-либо в мире. — Думаю, она сделала это для меня. Автор статьи, — поясняет на невысказанный вопрос. — Правда хорошо получилось? Только Чхве Субин мог похвалить статью, которая вывалила все его худшие события жизни на всеобщее обозрение. Однако... худшие ли? Что, если вся его жизнь состоит только из таких эпизодов? — Она ненавидит меня всю жизнь, но разве не удивительно то, что она потратила столько времени на то, чтобы узнать всё это и написать? Мне кажется, это удивительно, — Субин прикрывает глаза. — Дети маминых подруг, одноклассники, однокурсники: так сильно ненавидеть, считать кого-то настолько важным... Я правда ценю это. Херим-щи – единственный человек, для которого я был важен. Но Бомгю-щи – единственный, кто заботится обо мне. Он всё так же спокоен и равнодушен, когда спрашивает: — Почему? — Потому что я признаю тебя. Бомгю роется в рюкзаке, выуживая планшет, и вкладывает в ладони Субина. — Вот, смотри, каково твоё влияние на людей, — он открывает редактор. — Ты делаешь меня лучше. Ему пришлось сплавить 2d, 3d и анимацию для того, чтобы получить такой результат: золотистые нити, изгибающиеся и сливающиеся в толстые канаты, пульсирующие в космической безвестности, что соединяют крошечные звёзды в огромное созвездие и туманности. — Это сделал ты, — говорит Бомгю изумлённому Субину. Они сверкают собственным ярчайшим светом, соединяясь друг с другом, постоянно двигаясь, словно единый живой организм. Та жизнь, которую он хотел.