Алекситимия

Открыв глаза, он ничего не чувствует. Вообще. На удивление это приятно. Сверху обычный белый потолок, снизу твёрдость холодного пола. Он медленно садится, притягивая к себе колени. Похоже на гостиную: большой диван со смятым одеялом на нём, старый квадратный телевизор с антеннами на низком столике напротив, полки со всякой мелочёвкой и безделицей и котацу, щедро занимающий треть небольшой комнатки. Позади находится дверь на балкон, заставленный горшками с зеленью. Как ни странно, проснулся он даже не под одеялом котацу, а чуть в стороне, как будто намеренно пытался замёрзнуть. И словно в подтверждении этой мысли громко чихает. Шмыгая носом, он проходит через гостиную и коридор в ванную, где умывается и рассеянно поднимает глаза на отражение в зеркале. Кто это? Длинное, чуть смуглое лицо с чёрными глазами, веки над ними полуприкрыты, словно в любой момент готовые сомкнуться. Чёрные короткие волосы, бледные губы, молочный свитер с растянутым горлом. Он склоняет голову набок и парень в отражении делает то же самое. Только сейчас он понимает, что ничего не помнит. Ни имени, ни возраста, даже это место он видит впервые. А что он вообще знает? Он выходит из тесной ванны и осматривает квартиру. Здесь есть кухонька, заваленная немытой посудой; нет ни стола, ни стульев. Из гостиной можно пройти в спальню, где помимо футона и комода всё остальное пространство занято стопками книг и бумаг. Никого нет. Вряд ли кроме него здесь кто-то живёт. Он перебирает ящики комода: под одеждой, напиханной кое-как, чуть ли не в единый комок, находится пластиковая карточка. Почему-то она разломана на несколько частей, но их всё ещё легко сложить в целое, и на него смотрит знакомое лицо. Это его удостоверение личности. Чхве Субин. На чёрно-белой фотографии он выглядит чуть младше, но в остальном точно так же. Те же самые равнодушные глаза и поджатые губы. Неожиданно телевизор трещит, но, возвращаясь в гостиную, Субин не замечает ничего странного. Он чуть хмурится. Несмотря на то, что на карточке, очевидно, его собственное лицо, это имя всё равно воспринимается как чужеродное. Будто он влез в чужую кожу. Не найдя в квартире больше ничего полезного, Субин берёт ключи с крючка в прихожей и выходит в подъезд. Рассеянно смотрит на голые ступни на бетоне. Наверное, ему стоило бы надеть обувь, но он быстро забывает об этом. Субина тянет наверх, поэтому он поднимается по лестнице, пока не доходит до люка в потолке. Благо он открыт, и Чхве легко поднимается на крышу. Ветер тут же обдувает лицо, щекоча уши и забираясь под свитер. Он ёжится от холода, но всё равно проходит к самому краю. Перил нет, поэтому одно лёгкое движение или даже сильный порыв ветра может скинуть его тело на асфальт, но Субин об этом совсем не думает. Вокруг сплошные многоэтажки, но на дорогах никакого движения, несмотря на дневное время суток. Ни машин, ни людей. Абсолютно тихо. И только воздух свистит в ушах. Субин ждёт какое-то время, и ничего не меняется. Он задумывается: почему ему кажется, что должно быть по-другому? Чхве спускается обратно, но на этот раз идёт на первый этаж и выходит на улицу. Ему немного тревожно, проходясь по широким пустынным улицам, он заглядывает в магазины и в кафе, однако они все пусты. Нет даже никакого мусора или беспорядка. Всё стерильно, как будто нетронутое никем и ничем. Как будто здесь никогда не было жизни. Дойдя до фонтана у очередного торгового центра, Субин наблюдает за струями воды, что выходят из кувшинов статуй девушек, которые навечно застыли в причудливых позах неизвестного танца. Он смотрит на них какое-то время, а после неожиданно даже для самого себя заходит в фонтан. Вода ему немногим выше щиколотки, а сверху заливает, словно из душа, и почему-то Субин чувствует пузырящееся шампанское в груди, а в глубине глаз загорается слабый огонёк. Он садится в бассейн фонтана, как в ванну, и складывает руки на бортик, упираясь в них подбородком сверху. Холодно, но почему-то одновременно и тепло. Маленький мальчик замирает у воды, вглядываясь в статуи, блестящие бронзой и золотистыми искорками на солнце. Он кладёт свои ладошки на бортик, который ему по грудь, и приподнимается на цыпочки, пытаясь забраться наверх, чтобы посмотреть поближе. — Субин! — раздаётся женский крик, и он вздрагивает. — Идём быстрее, хватит заниматься глупостями! — звучит резко и нетерпеливо. — Да, мам, — бормочет мальчик, убирая руки и подбегая к женщине. — Ну почему ты вечно такой медлительный! Хоть на поводке тащи! — продолжает она ругаться, смотря в телефон и даже не глядя на сына. — Прости, — тихо говорит он, опустив голову, совсем не слышно в потоке восклицаний. Он подрывается, поднимая брызги, и судорожно хватает ртом воздух, шумно пытаясь восстановить дыхание. Оглядывается: похоже, Чхве случайно заснул и соскользнул в воду. В его глазах до сих пор паника. «Под водой так страшно». Однако Субин не торопится вылезать, хоть и дрожит как перепел. И не ясно насколько в этом виновато утопление, а насколько тот сон. Этот фонтан точно такой же, что и там. Что это, его потерянные воспоминания? Тогда он не хочет их вспоминать. Когда Чхве возвращается по той же дороге — он насквозь промокший. Капли стекают с его потяжелевших прядей волос и одежды. Он поднимает взгляд к небу и замечает первые звёзды на почерневшем полотне. Они сияют подобно осколкам бриллиантов и стекла в вечности. Ярче, чем что-либо в мире. Тем более ярче, чем Субин. Дом его встречает холодом, темнотой и тишиной, что в общем-то не сильно отличается от улицы. Он стягивает с себя мокрую ткань, кидая прямо в прихожей и принимает горячий душ: ступни практически чёрные, и вода, утекающая в слив, неприятного земляного цвета. В комоде вся одежда смятая, но хотя бы чистая, так что Субин берёт толстовку и штаны, накидывает капюшон и забивается в угол дивана. Ничего не хочется. Думать тоже. Вот только после недавнего, начав проваливаться в сон, Чхве тревожно распахивает глаза, проверяя, где находится. И видя всю ту же холодную комнату, успокаивается. Зайдя на кухню, ему думается, что нужно было захватить что-то из супермаркета, пока была такая возможность. Потому что мало того, что та захламлена грязной посудой, так и в холодильнике почти ничего нет. Чхве выглядывает в окно, зачем-то лишний раз убеждаясь в пустоте улиц, и ничтоже сумняшеся выкидывает весь хлам; слышится отдалённый грохот внизу. Проще будет взять потом новые. В каком-то шкафчике таки завалялась пара пачек растворимого рамёна, и он быстро ест, набивая пустой желудок. Теперь тут гораздо приятнее находится без рассадника тараканов. Субин делает себе пометку в уме не ходить по той дороге. Мало ли сколько там осколков теперь. Включив телевизор, он натыкается на сплошные шоу и фильмы прошлого века — ещё в чёрно-белом цвете. В любом случае Субин оставляет его тарахтеть на фоне, а сам садится на пол в спальне, беря первый листик из случайной неровной стопки. Все записи сделаны от руки ровным почерком, только меняется инструмент письма: то это карандаш, то шариковая или гелиевая ручка разных цветов. Притом выбирались они скорее бессистемно, что под руку попадётся. «Мне очень жаль, что я причинял так много неприятностей маме и папе. Я знаю и признаю свою вину в том, что появился на свет. Если бы не это, то мама и папа не поженились бы, а маме не пришлось бы бросить свою карьеру модели. Папа бы не пропадал на работе, лишь бы не видеть меня, и мог бы завести настоящую семью. Мама…», — и так далее в том же духе. Это словно было эссе в десять тысяч слов, которое заставляли писать провинившихся школьников о их проступке. Субин начинает перебирать бумажки, пытаясь отыскать что-то другое, но всё тщетно. Везде были подробные извинения перед разными людьми за вещи различных масштабов. Чаще всего упоминались родители. В какой-то момент он понимает, что его щёки уже давно влажные. Чхве аккуратно опускает листы, которые держал, на место и выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Пока он не хочет сюда возвращаться. Субин не пытался проверить почерк — он и так был уверен, что написал всё это когда-то. Он вытирает слёзы рукавами и забирается под одеяло на диване, сооружая себе мягкий кокон. Холодно. Волосы всё ещё влажные, а кондиционера или обогревателя нет. Как будто это место застряло в прошлом, и даже телевидение это… Чхве переводит взгляд на телевизор и видит пару глаз, наблюдающих за ним, словно человек по ту сторону экрана прижимается вплотную. Крупно вздрагивая, Субин замирает и боится моргнуть или отвести взгляд. В какой-то момент приходит рациональная мысль, что это просто сцена из фильма, однако ни через секунду, ни через десять картинка не меняется. Слышно только жужжание телевизора, как при отсутствии сигнала. Он нащупывает пульт, не глядя, и жмёт по памяти кнопку выключения. Наступает тишина, а экран гаснет. Чхве выдыхает, наконец, ощущая, как сильно бьётся его сердце в ушах, вот только не успевает он успокоиться, как замечает слабое движение. Глаза быстро привыкают к темноте, и теперь он точно уверен, что ему не показалось. Из телевизора висит голова с длинными волосами, свисающими до самого пола, а за ней уже видны плечи и руки, пытающиеся оттолкнуться от столика внизу. Ужас пробегает вдоль позвоночника, и Субин вскакивает, инстинктивно убегая в противоположном направлении от этого нечто, — в сторону балкона. До него поздно доходит, что балконная дверь не закрывается изнутри. Существо уже вылезло в комнату, и мигом оказывается по ту сторону стекла, отчего Чхве едва не падает от страха и неожиданности, однако всё равно крепче хватается за внутреннюю ручку, и думает о том далеко ли до земли. Падения он совсем не боится в отличии от призраков. У привидения волосы занавешивают всё лицо, словно у Садако, и Субина пробивает на истерический смешок. Даже мистическое существо, которое хочет его убить, такое банальное. Но Садако не пытается открыть дверь. Он чувствует его пристальный взгляд даже через занавесь густых волос. — Почему… ты плачешь? Субин не сразу понимает, что этот робкий приглушённый голос принадлежит призраку, а когда понимает, то изрядно опешивает. — Тебе грустно? — ещё более неуверенно спрашивает Садако, не дождавшись ответа. — Я не знаю, — наконец, выдавливает Субин, — мне просто стало немного больно. Не переживай, — зачем-то добавляет он. Привидение осматривает его, будто пытаясь убедиться в правдивости слов. — Я не хочу, чтобы ты грустил. Поэтому не грусти. — Так… ты не уйдёшь? — неловко говорит Чхве после длительного молчания. — А ты хочешь, чтобы ушёл? — обиженно спрашивает тот, прижимаясь кулачком к стеклу двери. Субину хочется плакать от страха и стресса, какого он такое ощущение, что за всю жизнь и то меньше испытал, чем за последние минуты. — Если ты не причинишь мне вред, то всё в порядке? — скорее вопросительно произносит он, чем утвердительно. — Я не причиню, — послушно кивает Садако. Внутренняя стрелка всё ещё колеблется между дверью и окном, но покладистый вид призрака каким-то образом перевешивает в сторону первого варианта. «Это человек, это человек, это человек», — убеждает сам себя Субин в мыслях, мягко толкая дверь вперёд. Ничего не происходит. Садако просто отступает чуть назад, позволяя ему пройти, и Чхве с опаской возвращается в гостиную. Они стоят совсем рядом, и всё так же ничего не происходит. — Хочешь чаю? Привидение кивает в ответ. Чая не оказывается — одна полупустая банка кофе и, что удивительнее, пара ещё чистых надломанных чашек, а потому не отправленных в оконный полёт. Он ставит чашки на столик котацу и садится у него, приглашающе хлопая ладонью по соседней подушке. Садако быстро шмыгает ножками под одеяло и расстроенно тянет: — Не греет. Субин молча включает вилку в розетку, на что призрак издаёт понимающий возглас. Они молча пьют горький кофе в полумраке, нарушаемом светом луны с балкона, и Чхве даже успевает успокоиться. Настолько, что обращает внимание на Садако, который борется с собственными волосами, постоянно лезущими в лицо. Пройдясь по комнате, Субин споро отыскивает расчёску, а так как резинки вряд ли будут у него водиться, то вместо них отрезает кусок тюли. Видимо, даже прошлый он не любил заходить в спальню, раз все вещи, не считая одежды были в гостиной. И одеяло тоже валяется на диване, а не на футоне. — Ты не против? — он поднимает расчёску перед собой. Призрачный мальчик блестит взволнованно глазами, которые снова закрывают волосы после кивка. Не то чтобы Субин был спецом по причёскам, но навряд ли можно сделать хуже, чем уже есть. Он садится так, чтобы не закрывать спиной лунный свет, и мягко расчёсывает непослушные пряди. Включать свет совсем не хочется. К тому же ему хватает и этого, чтобы видеть. Садако мурлычет что-то под нос, пока Чхве зачёсывает длинную чёлку назад, за уши, и начинает плести кривоватую косу. Чернильные блестящие волосы ощущаются мягко и гладко в руках. На конце закрепляется двойным узлом и бантиком сверху импровизированная лента из тюли. Готово. — Красиво? — спрашивает привидение, оборачиваясь назад. Его глаза круглые и блестящие, будто чёрные жемчужины на фарфоровом личике. — Можешь посмотреть сам, — указывает глазами на коридор Субин. — Но я не хочу смотреть! — дуется тот. — Хочу, чтобы Субин сказал! Какое-то время он изумлённо на него смотрит, однако смягчается. — Да, красиво. Садако удовлетворённо щурится и снова возвращается к своему кофе. Субин опирается локтями о стол, смотря на призрака уже вернувшись на своё место, и не замечает, как его смаривает сон. Кажется, уже поздно? — Папа, — маленький Субин протягивает в обеих руках стопку исписанных листов мужчине, сидящему за рабочим столом. — Закончил? — равнодушно говорит мужчина. — Угу. Он смиренно ждёт, пока отец оторвётся от своих документов, но проходит десять, тридцать минут, а этого так и не происходит. Субин считает секунды по механическим часам на стене. Тик-так. Тик-так. Только по истечении шестидесяти трёх минут шестнадцати секунд тот кидает на него холодный взгляд. — Теперь ты понял, в чём виноват? — Да, — руки мальчика дрожат, однако он продолжает держать листы перед собой. — Тогда сожги это, — возвращается к прерванной работе отец. — Что?.. — непонимающе переспрашивает Субин. — Оглох, что ли? — раздражается мужчина. — Сожги и никогда не повторяй всё то, что там написал. Ещё одно слово, и будешь писать новые десять тысяч слов о своём поведении, — он даже не смотрит на него, будто там пустое место. Субин прикусывает язык, склоняя голову, и беззвучно выходит из отцовского кабинета. Закрыв за собой дверь своей комнаты, он позволяет сдерживаемым слёзам хлынуть градом, но не обращает на них внимания. Достаёт металлическую корзину из-под стола, поджигает угол стопки и кидает догорать туда. Сплошные «простите», «не повторю этой ошибки» и «ответственность» сгорают на его глазах, однако он не чувствует от этого облегчения. Следом за бумагой в корзину летит и спичка. Субин прячет спичечный коробок обратно между клочками пуха в игрушечном медвежонке и застёгивает молнию на его спине. Медвежонок блестит своими блестящими круглыми глазами, словно соглашаясь сохранить все секреты, и Субин прижимает его к груди, глядя на догорающий мусор. Слёзы неслышно капают с подбородка на ковёр. С утра он обнаруживает себя растёкшимся по столешнице с болью в спине и шее и натёкшей лужицей слюны из уголка рта. Нос практически не дышит, и Субин доползает кое-как по стенке до раковины. Всё не так уж плохо, но он чувствует странную разбитость. Хлопает по припухшему лицу мокрыми ладонями и встречается глазами с призраком через зеркало. — Уже утро, — тот висит вверх головой так, что в проёме видна только верхняя половина лица и длинная коса, — пойдём кушать? — Там есть хлопья! — подпрыгивает Садако и подлетает к витрине магазина, мимо которого они проходили. — Субин-Субин! Хлопья! — он возбуждённо оборачивается на Чхве и ловит короткую улыбку. — Тогда зайдём. — Да! Спасибо развитому капиталистическому обществу за собрание всех нужных товаров в одном месте, прямо здесь — не отрываясь от кассы, что называется — они берут и молоко, и чашки с ложками, устраивая завтрак между полок с продуктами. Призрачный мальчик ссыпает в две глубокие тарелки хлопья сразу из нескольких коробок. — Смотри, это мои любимые, — он трясёт упаковку с какими-то мультяшками, — медовые пчёлки в карамели, — Субин разглядывает самые обычные золотистые шарики, пытаясь понять, где здесь пчёлы. — А это шоколадно-молочные хло́пушки, — Садако уже суёт ему в лицо другую коробку с ещё более ярким рисунком, — из-за них молоко тоже станет шоколадным! — радостно сияет, так и говоря: «похвали меня, похвали!» — Это вкусно, — сухо соглашается Чхве, но призраку хватает и этого, чтобы скромно улыбнуться от слов, сказанных им. Закончив с едой, они выходят на улицу, и Субин щурится от выглянувшего из-за смурных облаков яркого солнца. Становится чуть теплее. — Садако-сан, — он нарушает молчание, пока они идут вдоль дороги, — а здесь всегда было так… пусто? Призрак, летящий чуть впереди, разворачивается вперёд спиной, и подол его белого платья колыхается вслед за движением. — Было ли?.. — задумывается, смотря вверх, и сцепляет руки за спиной. — Кажется, всегда, — на его лице нет улыбки, скорее, серьёзность и лёгкая настороженность. — И кстати, лучше зови меня Бомгю! — раскидывает руки в стороны, как при объятии. — Садако – слишком страшно, не думаешь? Субина колет странное чувство в висок, однако он быстро забывает об этом. Широкая дорога совсем незаметно перетекает в мост. Бомгю свешивается через перила, разглядывая сине-прозрачную полосу реки. Чхве останавливается о бок. Сегодня погода ясная и безветренная, поэтому вода кажется совсем неподвижной, словно кошка, разморенная на солнце. — Давай посмотрим ближе? — улыбается призрак, заглядывая своими сияющими глазами в его — блёклые и пустые. Субин не успевает осознать вопрос, как Бомгю уже подхватывает его за талию, прыгая вниз. А у него сердце опускается в живот от резкого ужаса, и Субин вцепляется в Бомгю со всей силы, жмурясь и совсем забывая как дышать. Кажется, проходит лишь мгновение, а они уже пролетают весь путь до реки и так же резко застывают в сантиметрах над ней. — Субин, — встревоженно зовёт Бомгю, — ты в порядке? А Субин не в порядке. Руки болезненно впиваются в спину привидения, и явно оставили бы следы, будь на его месте человек. Расширенные зрачки прикованы к глубине под ними, а на лице ни кровинки. Субин, кроме собственного пульса, не слышит ничего и цепенеет. Чуть поодаль распускаются розовые бутоны кувшинок, которые хотел показать ему Бомгю. Крики, шум, гул. Субин в окружении толпы школьников жмётся спиной к парапету невысокого моста, пряча сумку за спиной. Металлические прутья жалобно скрипят. — Ну всё, задрот, хватить задерживать всех, — выступает вперёд негласный главарь группы мальчишек, — знаешь же, – с товарищами нужно делиться, верно? Толпа подхватывает его слова согласным гулом и ухмылками. — Показывай, что ты там у Херим стащил, уродец! — выкрикивает кто-то. — Минхёк и так был добр к тебе всё это время, а ты всё такой же неблагодарный! — Если ты не отдашь это сам, то не вини меня в грубости, — почти ласково произнёс первый заговоривший мальчик – Минхёк – наступая ближе. Позади Субина уже ограда вприлипку, по бокам и спереди — окружение из одноклассников, которое не пробить в одиночку. Бежать уже некуда. По шее стекает холодный пот от долгого бега и напряжения, он инстинктивно движется дальше от обидчика, как раздаётся громкий скрип. Проржавевшие старые прутья не выдерживают давления веса и с лязгом отрываются от парапета в сторону. Субин летит. Шокированные лица мальчишек перед глазами быстро мажутся, как стёртые стиральной резинкой, мелькает серое низкое небо, что уже который день одним своим видом обещает разрыдаться ливнем на ближайшие окрестности, и — он погружается в мутную речную воду. Стайка пузырьков выходит из носа, мгновенное чувство удушья перехватывает горло, а всё тело как назло, будто мешок, набитый камнями. Субин не умеет плавать. Только размежившиеся глаза слепят солнечные лучи, и Субин переворачивается на бок, пытаясь от них уйти. Его накрывает тень от нависшего над ним Бомгю с обеспокоенно сжатыми губами. — Тебе лучше? — Да, — его голос глухой и хриплый, и Чхве заходится кашлем. Он будто до сих пор чувствует жидкость в горле. — Прости меня, — виновато говорит Бомгю, поглаживая спину, — я должен был спросить тебя перед тем, как что-то делать. — Я всё равно не помнил тогда об этом, — отмахивается Субин, — ничего страшного же не произошло. — Но всё-таки… — расстроенно тянет призрак, смотря на всё ещё бледное лицо человека. Они на набережной, поросшей короткой зелёно-жёлтой травой. В тени моста свалены пустые банки и пластиковые пакеты с мусором. Этот мост гораздо выше того, из сна. С такого прыгают только с одной целью — умереть. — Пойдём отсюда, — просит Субин, отворачиваясь. С этой стороны уже узкие улочки спального района. Низкие домики теснятся друг к другу, небольшие клочки земли засажены овощами и зеленью, особенно у пожилых жителей. Смеркается. Влажный воздух играется с короткими прядями волос и освежает голову; птичий клин голосит в небе, направляясь куда-то на юг. Бомгю берёт его под руку, так же шагая по асфальту, как и Субин, из-за чего становится едва выше чужого плеча. Они неспешно идут в комфортной тишине, только Субин переплетает их пальцы, опуская ладонь призрака. Тот снова сияет и сдерживается от того, чтобы воспарить в небо и покружится вокруг. Как вдруг что-то цепляет взгляд Чхве, и он сводит брови, смотря на очередной дом, такой же как и десятки вокруг. — О, — выглядывает из-за него Бомгю, — мы пришли домой. — Хочешь зайти? — Субин не спрашивает об этой фразе, потому что не имеет такой привычки, да и не так уж это важно. — Если ты хочешь, — отступает тот на полшажка назад, как будто давая ему выбор, но по призрачному мальчику видно, что он против. — Тогда подожди здесь, — Чхве отпускает его руку и направляется внутрь. Как и ожидалось, это классический европеизированный стиль частного дома: всё деревянное, комнаты обставлены очень аскетично с большим пустым пространством, — идеально вычищено, будто здание на продажу. Субин рассеянно вспомнает про свои традиционно босые и уже вновь пыльные ноги, но лишь пожимает плечами. Всё равно здесь никого нет. Он замечает засохший букет в вазе на столе; столешница усыпана грязно-бордовыми лепестками. На втором этаже он открывает дверь первой же комнаты, и из неё тут же выливается поток воды, проходясь по его лодыжкам и спускаясь по лестнице. Скоро комната пустеет. Пахнет влажной древесиной и почему-то табаком. Здесь только стол и кожаное кресло. На мгновение Субину кажется, что за столом сидит большая тень, однако он отвлекается на резкую трель звонка из соседней комнаты. Поворачиваясь обратно, он видит только пустое, чуть покачивающееся, будто от ветра, кресло. Звон не затихает, и Чхве идёт на звук, попадая, судя по всему, в спальню. На тумбочке у двуспальной кровати звенит домашний телефон. У Субина по спине пробегает холодок; он думает о том, какова вероятность наткнуться на призрака второй день подряд? Однако всё-таки поднимает трубку. На секунду воцаряется тишина. — Гёнхи, ты представляешь, что произошло?! — раздаётся громкий женский голос, и он, морщась, отодвигает динамик подальше от уха. — Похоже, твой сын украл что-то у моей Херим, – малышка так расстроена! — причитает она. — Я ещё в прошлый раз говорила, что он такой невоспитанный, раз не может даже поделиться с девочкой какой-то игрушкой, а теперь такое! Как вы его растите таким!.. — Субин с силой кладёт трубку. Почему-то ему странно неудобно. Хочется дать этой трубкой по лицу женщины на той стороне телефона. Он выдыхает, прикрывая веки, в попытке успокоиться. За спиной скрипит дверь, и, оглядываясь, Чхве замечает мелькание маленькой тени в проёме. Он выходит из спальни и видит, как она забегает в комнату в конце коридора. Это вторая спальня, детская. Кровать стоит в углу, письменный стол забит стопками учебников и тетрадок, а напротив — шкаф. Без школьных принадлежностей и пары игрушек на полках можно было бы подумать, что здесь гостевая. — Как ты посмел меня так позорить! — он дёргается, слыша женский голос – уже другой – однако никого не видит, будто звук раздаётся сразу отовсюду и ниоткуда. — Я забрал свою вещь, — в ответ раздаётся напряжённый детский голос. — Уже нет. Мне плевать на ваши детские разборки, просто не доставляй проблем. Верни девчонке игрушку и извинись хорошенько, — она говорит со сдерживаемой яростью. Слышатся шаги к выходу. — Мама, а ты знаешь, что я мог утонуть? Женщина останавливается и произносит небрежно: — Но ведь не умер! — Верно, но вот мишка умер, — спокойно отвечает мальчик. — Ты!.. Субин не слышит, что происходит дальше, однако от этого только становится страшнее. И вдруг после длительного молчания — хлопок. А после слышится хлопок двери. Его щека горит огнём. Комнату наполняет тихий истерический смех. Кажется, у Субина голова идёт кругом, потому что он теряется в пространстве, в ушах играет дикая карусель, но каким-то образом внимание фиксируется на игрушечном мишке, сидящем на полке рядом с другими игрушками. Несмотря на слова теней, он был цел-целёшенек, разве что выглядел немного старо. Чхве глубоко дышит, забывая про помутнение сознания, и берёт игрушку в руки. На её спине молния, вот только внутри — один поролон. — Не это ищешь? — материализуется рядом Бомгю с улыбкой. В его руке спичечный коробок. — Я думал, ты останешься снаружи, — приподнимает брови Субин, однако берёт его. — Мне стало скучно, — Бомгю игриво высовывает кончик языка. Чхве открывает коробок: целый набор спичек, ничего необычного. Он чиркает одной из них, и зажигается крохотное пламя на кончике. В его чёрных глазах оно отражается пожаром. — Что ты делаешь? — взволнованно спрашивает Бомгю, когда Субин почти касается огнём запястья. Тот отмирает, вздрагивая, и почти догоревшая спичка падает из рук. Огонь быстро распространяется по дереву, лижет мебель и бумагу, — весь дом легко воспламеняется, как та самая спичка. Субин не может оторвать глаз от него. — Субин! — зовёт Бомгю. Его выражение лица мягкое, словно ласковый водный поток. Он ждёт Чхве у порога, протягивая раскрытую руку. Субин оглядывается в последний раз на смесь алого и рыжего и вкладывает свою ладонь в его. Горение даже эстетически приятно. Выбежав из здания, они наблюдают за пожаром, остановившись в нескольких метрах. Ветра нет, поэтому вряд ли огонь перекинется на другие дома. — Ты забрал его, — удивляется Бомгю, замечая медвежонка в руках Чхве. — Ты знаешь, — Субин вертит его в руках, — это не была какая-то памятная вещь, просто здесь была молния, — он указывает на меховую спину, — и можно было прятать вещи. Легко было таскать спички, пока никто не видел, а однажды я смог взять даже нож, хотя чаще там хранились конфеты, — его губы изгибаются в слабой улыбке. — Моими любимыми местами были бёдра – легко скрыть травмы, главное, не хромать потом от боли, — он ставит игрушку у калитки напротив пылающего здания. — Поэтому он стал моим другом и утешителем. — Прекрати, — глухо говорит Бомгю, обхватив его талию руками и прижимаясь к спине, — не вспоминай эти грязные вещи. — Я вспомню всё это, — Субин кладёт свои ладони поверх его, — рано или поздно. Хочу я или нет. — Останься со мной подольше! — восклицает призрак. — Здесь же гораздо лучше, чем там! — Бомгю, — Субин разворачивается в объятиях лицом к лицу, — я тебе нравлюсь? — неожиданно задаёт вопрос, спокойно смотря в удивлённые глаза. — Да, — скромно отвечает тот, однако прижимается крепче. — Тогда я рад, — взгляд Субина чуть теплеет. — И хотя ты мне тоже всегда нравился, ты же знаешь: я никогда тебя не слушался. В глазах Бомгю мелькает слишком много сложных эмоций, и Чхве теряется в них, неспособный понять. Но его призрак всё-таки отстраняется, как-то ностальгически оглядываясь на их дом. — Ох, ты действительно думаешь, что можешь уйти?! — смеётся мать, скептически смотря на Субина, собирающего свои немногочисленные вещи. — Нет, — парень, наконец, застёгивает спортивную сумку, — я знаю. — Субин! — верещит Гёнхи, когда он проходит мимо неё. — Как ты смеешь так со мной поступать, маленький бесстыдник! — она догоняет так и не обернувшегося сына на лестнице и хватает за предплечье, полосуя по нему длинными ногтями. Субин всё так же безразлично смотрит вперёд, не обращая ни малейшего внимания, будто ждёт, когда соседская собака перестанет лаять. — Наконец-то ты сделал хоть что-то полезное в своей жизни, но теперь ты снова хочешь меня унизить?! — задыхается от гнева Гёнхи. — Ты хоть думал, что подумают люди?! — Единственная, кто тебя унижает – это ты сама, — прикрывает глаза Субин, убирая её хватку со своей руки, и продолжает спускаться дальше. — Ты! Ты!.. — она застывает на верхней ступеньке, бессильно сжимая-разжимая кулаки. — А кто будет платить за университет?! Жильё? Еду? А?! — Если ты выйдешь за эту дверь, то ни копейки от нас не получишь! — взрывается женщина. Но её сын даже не останавливается. — Тогда нам осталось вернуться обратно, — берёт его за руку Бомгю. — Хорошо, — ласково улыбается Субин, сжимая ладонь в ответ. Солнце уже где-то на горизонте: на серое небо льётся нежный персиковый, густой румяно-розовый и пурпурный. Они идут неспешно, особенно Бомгю, стремящийся отвлечься на всё по пути. То ему срочно нужно нарвать красивых цветочков, то выбить банку колы из автомата, то он вообще рвётся в парк аттракционов, который якобы видит за полгорода. Субин только смеётся, совсем тихо, правда, в кулачок, но Бомгю и этого хватает, чтобы расцвести и забыть про всё на свете на пару минут. А потом по новой начать отвлекаться. Но как бы он ни оттягивал время их прибытия — оно наступает. Субин спокойно проходит в квартиру, пока Бомгю маячит где-то позади, нервно сжимая руки в замок у груди. Субин подсознательно идёт на кухню. Из стойки с ножами уже призывно торчит один, не до конца просунутый в щель. Он вытягивает его за рукоятку, задумчиво рассматривая: обычный кухонный нож, явно не точенный ещё с момента покупки. Наверное, будет больно. И со всей силы вонзает его в левое бедро.

…

В том, чтобы просыпаться в принципе мало приятного, однако когда этому предшествует многочасовой сон в палате, пропахшей антисептиками и хлоркой, с ломотой во всём теле, — ещё меньше. Субин открывает и закрывает веки, будто пытаясь отрицать существующую реальность, но всё-таки медленно садится. Нога вспыхивает болью, и он откидывает одеяло в сторону, осматривая повязку. В правой руке игла от капельницы, а также следы от предыдущих. Он вздыхает. — Ну что, думаю, нет смысла спрашивать о том, случайно ли ты уронил нож на бедренную артерию? — шутит пришедший в скором времени врач. Субин настолько отвык видеть других людей за время сна, что от мельтешения медсестёр вокруг и наружной суеты становится всё более некомфортно. Поэтому он лишь безразлично смотрит на молодого мужчину, про себя надеясь, что это заставит того уйти быстрее. — Ладно, не переживай, боец: чудом божьим ты не задел ничего критического, и скорая подоспела быстро, так что скоро встанешь на ноги, — несмотря на странную манеру общения, он хотя бы не читал проповеди про жизнь и смерть, и на том спасибо. — Кстати, нужно связаться с твоей семьёй? И не успевает Субин ничего сказать, как тот продолжает. — Кажется, не так давно ушла госпожа Чхве? — спрашивает доктор у медсестры, сопровождающей его. — Да, я ей уже звонила, но она сказала, что занята, — кивает девушка, — также я позвонила человеку, который сопровождал пациента при поступлении, по его просьбе. Видимо, лицо Субина слишком очевидно наполнено вопросами, из-за чего врач смеётся: — Ещё бы пациент его знал. Окей, если что у нас тут есть психолог, и лучше подготовиться к его приходу, потому что это та ещё заноза в… — Доктор Чхве! — прерывает его медсестра, хмурясь и прикладывая палец к губам. — Хорошо-хорошо, молчу! Он подмигивает Субину на прощание, и они уходят. Как же утомляюще. Если бы он знал, что совершать суицид может быть так раздражающе, то сразу бы спрыгнул с двадцатого этажа, а не поддавался бы сиюминутному порыву. Субин смотрит на бедро, укрытое одеялом, и тоскливо переводит взгляд в окно. Слишком низко. Но не успевает он погрузиться в эти мысли, как дверь с грохотом снова открывается, являя парня с длинными чёрными волосами, касающихся плеч. Тот пытается отдышаться, как от бега с препятствиями по всему Сеулу, и поднимает глаза, встречаясь с ним взглядами. Чёрный жемчуг. — Бомгю, — с лёгким удивлением произносит Субин. — Конечно, Бомгю! Кто ж ещё будет тащиться к такому чудику, ещё и дважды! — ворчит парень с паузами на шумные вдохи, и затаскивает огромный пакет на тумбочку. — Не знаю, что тебе там можно-нельзя, просто выкинь ненужное, если что, — небрежно говорит Бомгю, оглядываясь на предмет стульев, и не находя оных, так неловко и остаётся на своих двоих. — Мне сказали, что пока нельзя есть, — аккуратно отвечает Субин, кротко заглядывая в пакет, набитый фруктами. — …п-просто делай с этим, что хочешь! — фырчит смущённый Бомгю. — Почему ты пришёл? — склоняет тот голову набок. — Ну, не знаю как у тебя, а у нормальных людей не каждый день одногруппники чуть не умирают, — он складывает руки на груди. — Садись, — наконец, почти мягко просит Субин, отодвигаясь чуть-чуть на кровати, — в ногах правды нет. Бомгю сверлит его раздражённым взглядом какое-то время, но всё-таки присаживается на краешек. Он и сам не до конца осознаёт, зачем ему было приходить. С Субином они второй год вместе учатся, но до этого и парой слов не перекинулись. Хотя бы потому, что с ним довольно сложно «перекидываться» чем бы то ни было. Тем более словами. Однако когда преподаватель поставил их в пару для проклятого Бомгю уже не единожды проекта, — пришлось контактировать с этим человеком-льдом. И вот. Доконтактировались. Вторая встреча вне университета и уже в больнице. Он ёжится, думая о том, что это могли быть похороны. — Так… как ты сейчас? — выдавливает он спустя долгое молчание, тут же внутренне ругая себя за глупость. И почему всё его красноречие пропадает, когда не просят? — Всё в порядке, — Субин отрывается от созерцания серых красок за окном, и Бомгю кажется какое-то неощутимое изменение в глубине его глаз; веки чуть опускаются, а ресницы вспархивают следом, прикрывая глаза веером, — не переживай. И он чувствует как эта фраза снова возводит между ними стену.