Недолюбленные

      Кукловод знался гордым. С злобной усмешкой, едкостью на языке и жгучим солнечным пламенем в глазах. Ему нравилось ступать вперёд, не зная страха смерти и мысли о сохранности. Ведь вкус крови и адреналина всегда пьянит до беспамятства. Именно из-за этого ты готов лезть в самое пекло, лишь чтобы получить сладкий миг, сравнимый с наркотическим приходом. На грани сознания в такой момент тонкой жилкой бьëтся здравый смысл. Но смысла нет. Есть только то, что в твоих руках. У Кукловода в руках была пустота.       Со стороны он вечно наблюдал за чужой живостью эмоций и чувств. Слышал злость Безглазого, глядел на стыд Утопленника, ощущал горечь и печаль Граффити, сомнения Отиса. Это всё питало его. И он, как существо адаптивное, старался ухватывать каждый чужой вздох.       У всех них в руках, в груди была создана вселенная, которую они гордо держали в стороне от других, благоразумно скрывая.       А у Кукловода была пустота. Оглушающая, рвущая на куски пустота. Чёрная дыра без конца и края. Она рассыпалась перед ним, как пустынный песок и топила в себе аналогично.       Иронией являлось то, что даже в чёрных дырах могли формироваться галактики. И у призрака такая была. Вот только он благоразумно запирал её на ключ, как только плотина спокойствия и безразличия грозила прорваться.       Кукольник давно научился опустошать себя, как он опустошает других от их лишних переживаний. Очистить мысли, выкинуть всё ненужное и забыть. С глаз долой из сердца вон.       Вот только ему тоже сцепляла горло зависть. Зависть не материальная, не жадное желание что-то присвоить, объявив своим. Нет, это ему было просто не нужно. Ему хотелось чувствовать тоже, что и все они, позволить себе быть откровенным с самим собой хотя бы раз. Рассердиться, когда хочется; устыдиться и раскраснеться, когда ситуация действительно того заслуживает; откровенно недоумевать, не стараясь казаться всезнающим. Да просто блять разреветься от бессилия и одиночества! Всего этого так до одури хотелось.       Он добрые тридцать с лишним лет прозябает в этой оболочке. Тридцать лет… Это на десять больше, чем он прожил человеком! На душе становилось так тошно и гадко, когда перед глазами представал бывший облик и плетёная, подвешенная к люстре, петля. В горле вставал ком, когда он снова ощущал давление на шее.       Тогда, Джонатан надеялся закончить всё быстро, но вместо холодных объятий смерти он получил незатянувшуюся петлю и ещё пару мучительных мгновений перед долгожданным вечным сном.       Тогда умер Джон и родился Кукловод. И теперь, когда он с лихвой пережил своё прошлое, ему хотелось вновь стать тем двадцатилетним юношей с горящими глазами, желанием писать пьесы, творить и петь до зари. Хотелось чувствовать.       Желания были далеки от реальности, ведь сам Кукловод запрещал им просачиваться наружу. Иногда, в одиночестве на чердаке возникали вопросы к самому себе: «А ты бы смог доверить кому-нибудь свою боль снова?», «Что было бы, если бы ты потерял самообладание прямо там, в коридоре, на глазах у всех?», «Когда тебя в последний раз кто-нибудь поддерживал, обнимал?», «Когда ты последний раз откровенно говорил о своих чувствах?». И призраку была грустно отвечать «Никогда». Это то, на чëм он базировался. Молчание о себе, знания о других.       Он отвергал любую мысль о том, что его можно принять. Даже Хелен. О, Хелен, самый близкий из домочадцев оставался в счастливом неведении и довольствовался грубым и уверенным «Мне не нужна помощь». А порой хотелось. Хотелось затащить бедного художника на чердак и вывалить всё, что на душе. Чтобы слова единым потоком, чтобы жидкое золото из глаз, чтобы до боли хвататься за руки и делить, делить, делить. Рассказывать о том, как он сам крадёт чужие чувства, разделяя их с владельцем, как жертв своих он мнит собой из прошлого и каждый раз, смотря на их бездыханное тело он видит кошмар за кошмаром о самом себе, как безумно боится, что те, кому он доверяет повторят судьбу Эмры — бросят его.       Кукловод гордый. Он выше злости и выше печали. Всё это эмоции людей, а он гораздо больше, чем человек. Он тот, кто дарует освобождение. Поэтому призрак снова запирает дверцу в груди, смаргивает морок и уверенно ступает в завтра. А за спиной громко трещит его шкаф, полный скелетов, вот только никто кроме него их не слышит.