Недолюбленные

      Кто бы мог подумать, что за эти тридцать лет жизни в загробном мире Кукловод забудет каково это было.       Мир был враждебен к ним изначально. Конечно, а кто в здравом уме позволит себе дать обычную жизнь тем, кто её отнимает? Вечер держал чужие страхи в своих когтистых лапах. В ночной тени таились подозрительные силуэты деревьев. Опушка, когда-то раньше не представлявшая ничего необычного, сейчас пустела, украшенная закатным солнцем. Лес как лес. Глубокая чаща без владельца и царя, способная поглотить целиком, сожрать без остатка. Место, где за каждым птичьим свистом, за каждым шорохом - непроглядная неизвестность.       Кому бы говорить о неизвестности, верно? "Люди боятся лишь того, чему не могут дать объяснения" писали в сотнях работ учёных. Однако, Кукловод бы дал почве страха другое определение. Люди боятся того, что потенциально может нанести им смертельный вред. Ведь поэтому мы боимся диких животных, незнакомцев со злым лицом, природной стихии, над которой мы не властны. Да уж, люди по сути своей трусы, хоть и хищники. Хорошо, с человеческим миром разобрались, а что насчёт загробного? Чего боятся мёртвые? Полтергейст часто задавался этим вопросом. Вот только ответ не находился. Его не было ни в мире, ни в собственном сознании. Что должно случиться, чтобы извлечь из потаённых краешков его души тот самый первобытный страх, давно скрытый всеми барьерами?       Ответ, как ни странно, был. Он был совсем поблизости, на поверхности, уверенно смотрел в глаза и фыркал на очередную шутку. Эти голубые глаза всегда были полем, где призрак находил ответы. Казалось, что даже в самых сложных головоломках достаточно было посмотреть в этот бесконечный океан, чтобы решить какой алгоритм предпринять. Особенно забавно было ловить чужой взгляд при чтении. Кукловод всегда улыбался краешком губ и вновь отводил глаза на страницы.       Свежи ещё были воспоминания о недавних беседах, которыми он старался разбавлять их с Хеленом молчание. Хелен каждый раз проговаривался о чём-то важном для него, а призрак даже и не думал смеяться над этим. Всем порой было необходимо выговориться, поведать о том, что скрывает груз на семи замках, поплакать. Слёзы действительно помогали. И слабыми Кукловод считал не тех, кто плакал, а тех, кто не мог себе этого позволить. Но в тот вечер, когда они стащили где-то початую бутылку вина, когда свет слабой свечи окаймлял углы комнаты заброшенного домика - их временного жилища, когда Хелен впервые просто без объяснения опустил голову в середине разговора, когда на дощатую столешницу упали солёные капли, что-то внутри призрачного тела с звоном разбилось. И больно стало так в груди, как будто там могло ожить сердце. В тот момент Кукольник только и мог, что молча слушать чужие всхлипы и попытки заглушить накатывающую боль. Внутри назревала тревога и хотелось вырвать её с корнем, с частью грудной клетки. Отис старался успокоить себя, видимо, чтобы не казаться слабаком, но с каждой слезой, падающей на стол, Кукловод чувствовал слабаком себя. Может что-то перемкнуло в тот момент, может просто слёзы близкого человека разбудили остатки человечности. Призрак не помнил как встал с места, как оказался рядом, как обнял, словно в последний раз. Абсолютно иррационально, абсолютно неосознанно. Хотелось хоть как-то успокоить. Руки рассеянно блуждали по чужой спине, Хелен уткнулся в рукав пальто. По шее человека пробежали мурашки от могильного холода рук.       Они молча держали друг друга в объятиях, как в тисках. Нечисть гладила Художника по голове, надеясь успокоить. Это был тот самый случай, когда присутствие кого-то не из мира сего успокаивало.       Второй раз был из ряда вон. Кукловод помнил, как тёплые губы накрыли его, как в тот момент он потерял всю связь с миром.       Они не ссорились, не спорили. Просто в тот момент было слишком одиноко. Кукловод не мог просто так сказать о том, что ему бы хотелось чуть больше быть рядом. Это бы слишком укололо по самолюбию. Мысли в миг выбило, когда Отис всё понял сам. Завораживающее ощущение, что вечно спокойный, серьёзный Художник краснеет и задыхается после поцелуя.       И, чëрт возьми, не понять кто в тот момент краснел сильнее. Кукловод молча стоял, открывая рот.       «Не подумай ничего лишнего», сказал тогда Хелен, закрывая ладонью лицо. И как же Кукловоду хотелось подумать лишнего, представить снова, повторно поцеловать.

***

      Теперь могильный холод был везде. Внезапно, Кукловод осознал что внушает ему страх. На земле ведь сотни людей, верно? Сотни глаз, сотни рук, сотни приятных слов, произносимых нежным голосом. Так почему всё в один момент стало зависеть не от него? Призрак сидел на земле, заросшей травой опушки. Лес всё по прежнему давил, скрывал. Но Кукольнику казалось, что сейчас эти объятия темноты крон были успокаивающими, разделяющими чужую боль, закрывающими от враждебного мира. Золотые глаза приобрели бледный оттенок, символизирующий вечную печаль. Как многогранны эмоции. Даже для тех, кто не может испытывать их в полном объёме. — Тебе не кажется, что сегодня как-то особо холодно?       Но ведь полтергейст не ощущает холода. Тогда почему под одеждой такой мороз? Почему внутри всё сдавливает, словно зимняя пора пришла совсем внезапно, окутав безжалостным ветром? Кукловоду было плевать почему. Холод отрезвлял, заставлял принять, что одиночество снова постучалось в дверь.       Глаза сами собой закрываются. Ветер, проникающий сквозь плотные стволы колыхал чёрные волосы, тормошил ткань рукавов, обводил вокруг могильный крест. Жизнь призраков бесконечна, разнообразна, неограничена. Вот только призраками не всем суждено стать.       Как умирают те, кто в своей жизни причинял людям боль, те, кто убивал, грабил? Бесславно. Без почестей, без похорон и могильных камней.