Fragile

      Было несколько вещей, которые Шерлок не любил в этой жизни — когда что-то шло не по плану, когда ему напоминали про квартплату и когда ему прямо в лицо врали. Если первые два явления неизбежны были при его образе жизни, то вот второй попросту раздражал. Хотя в случае с тем, кем он всегда восхищался, это чувство больше прописано волнением и, как ни странно, страхом. Он не рассчитывал, что все вредные привычки друга будут исцелены.       Но ложь... ложь опасное явление... некая черта. Детектив подошёл на шаг ближе, чем предписывал известный британский этикет.       Ему не нравились эти мутные глаза, пытающиеся не замечать вовсе его. И его не прельстил ответ, такой банальный для лжи.       Билли, бегло оценив ситуацию, решил по-быстрому уйти, пока есть возможность. Он не знал больше того, о чем его известили, но интуиция говорила: «Это их личное дело, надо оставить их разбираться с ними». Также он понимал, что их личные взаимоотношения требуют уединения. Как бы он это не называл, он с сумбурной улыбкой выбежал из квартиры. К тому же, Уильяму и вправду требовалось время, чтобы ко всему хорошо привыкнуть. После больницы... и по жизни, вполне возможно.       Детектив, почувствовав, что лишних глаз нет, напористо спросил ещё раз, рыская в поисках сигары: — Лиам. Можно подумать, я не различил в твоём голосе фальшь. Что с тобой?       Уильям знал как дважды два, насколько его выдают глаза, в которых отражалась вся его душенька пустая. Поэтому и смотрел на собеседника с улыбкой красивой, дабы тот не увидел иной стороны. Но именно с таким же гением такие фокусы никогда не прокатывали. И это поначалу восхищало. Теперь эта проницательность... всё это, то, что его читают как открытую книгу, вызывала у него приступ отвращения к себе. Пустая слабая оболочка.       Он медленно выдохнул, пытаясь найти точку опоры, чтобы не сорваться. После пробуждения в нём словно не осталось ничего от того лорда, что мог одним взглядом испугать. Осколки только остались и безграничная усталость.       Уголки губ задрожали от напряжения. Улыбаться от того, что хочешь скрыть свои слабости — вся его суть. Да, конечно же, он высказал то, что его волновало, и заплакал. После этого ему вправду стало немного легче. И всё же это не то, что стоило делать. Нельзя же думать только о себе, когда и герою нужна помощь. Ему хотелось показать всю душу. Но эта слабость и шёпот тьмы не должны сломить его решимость всеми силами стать лучше. Он стиснул в кулак своё желание высказаться, и тихо ответил: — Правда, ничего. Всё это мелочи. Может быть, мистер Холмс, нам стоит заняться обустройством жилища?       Мистер Холмс. Эта фамильярность ставила палки в колёса, когда аристократ хотел казаться более вежливым, чем нужно. Ужасно резала уши, отчего собеседник поневоле сморщился как сушеное яблоко.       Шерлок оценивающе посмотрел на него. У него были свои методы добиться правды, но пока тот сам не захочет, нельзя и сильно давить. Только если это будет касаться жизни. Мужчина недоуменно почесал затылок, а внутри него всё холодело от мысли, что он может и пропустить этот момент. Снова потворствовать лжи. Говорить, что сам всё выскажет. А потом обнаружить, что все их старания пошли по одному скверному пути. Не услышав ничего в ответ, Уильям сам направился наводить порядок, поставив точку на их разговоре.       Ушёл без улыбки, но с выражением некой победы. Не ухмылка, что-то такое в походке быстрой. Детектив оскалился на этот выпад. Черта с два, эта точка скорее многоточие. И он, именно он, будет тем, кто поставит точку.       И он своего добьётся, хочет этого мистер «Со мной всё хорошо» или нет. Потому что по делу упрямства он выигрывает всегда, хотят того окружающие или нет.       Шерлок схватил коробку с новыми тарелками и начал агрессивно расставлять их по местам. Миссис Хадсон точно перекрестилась бы от такого.       ...Уильям почти не посмотрел на него, когда ложился спать. Да, у него не было такого уж желания спать (если только немного), но видеть этот осуждающий взгляд на коже себе дороже. Это было дело не только принципа, которого почти и не было, но и непонимания, как говорить. Эти откровения выходили из него, когда вся чертовщина пыталась выбраться из чертог души, и сдержать их надо было. Не то чтобы это помогало так уж надолго, как того хотелось бы. Он с раздражением укутался в одеяло, уткнувшись взглядом в потолок.       Чувствовать себя тварью — и есть слабость. И говорить об этом тоже слабость. — Не спишь, Лиам?       Он быстро закрыл глаза, притворившись спящим. Сердце бешено стучало по-птичьи. Детектив словно не заметил этого и присел на край кровати, терпеливо ожидая ответа. Он умеет ждать.       Сон всё шёл к нему, но он пытался его отвадить от себя. Тени плыли перед глазами в бесконечном вальсе. Он прикрыл глаз ещё сильнее. Всё в нём горело от мысли, что детектив обиделся, словно ребёнок, которому всё надо рассказать. Вот только ребёнка можно задобрить конфетами и лаской, а такого переростка — ответом на досадный вопрос. Вот вопрос ведь был банальностью. Всё ли с ним хорошо. Это понятно, что после больницы тот будет волноваться об его здоровье. Он перекатился на бок, прижав к груди острые коленки. Нет. Дело не в детективе, что заботиться о нём бескорыстно. Он беспомощно сжал пальцами одеяло.       Дело же в том, что ощущать слабость для него одно и терпеть тоже. Но совсем иное выходило, когда нужно было рассказать, чтобы самому стало легче. Он и сам не понимал до конца самого себя. Так как он может рассказать о том, что его беспокоит его существование, когда он даже за квартиру не заплатил? Пот катился градом по нему, отчего ему отчасти стало тяжело дышать. Одеяло тоже нагрелось, так что покатилось на пол бесполезным грузом. Он приобнял себя за плечи, пытаясь хоть немного согреться. Сил поднимать клочок ткани уже не было, так что он мысленно махнул на него рукой.       Запах сигарет всё ещё держал в реальности, когда глаза начали слипаться. Детектив всегда ими пах, даже когда не курил.       Воображение дорисовало как дым уходил через окно серыми облачками, а пепел курильщик складывал в ненужную газету. Следить за детективом в вымышленном мирке не так сложно. Держать глаза закрытыми и через щелочку ресниц наблюдать за ним. Количество сигар перевалило за три. Волновался.       «Этого стоило ожидать. Если он узнает, что я не сплю, это только рассердит его».       На глазах отпечатался образ дыма, отложенный на сетчатке глаза. Сон пришёл к нему с широко распростёртыми объятиями, как старого заблудшего друга. Сквозь дремоту он почувствовал, как его снова накрыли одеялом с тихим ворчанием... немного ласковым.       Шерлок вздрогнул от тихого: — Прости, Шерли.       Уильям смотрел в зеркало, где отражалась вся его тьма. Криминальный Лорд устало выдохнул, прочерчивая на стекле большие кровавые слова: «Почему ты сейчас слаб? Ты изменился». И пустая оболочка едва ли прошелестела: «Я не хочу кого-то беспокоить. Мне нужно быть полезным». Правда, это сложное дело. Лорд задумчиво склонил голову, размышляя над столь нелепым откровением. «Ты же знаешь, ты — это я. Единожды став дьяволом, ты и умрёшь подобным образом. Тебе повезло. А повезёт ли ему рядом с тобой?».       Станет ему только хуже или же нет, как тут можно предугадать.       Но одно он знал наверняка. Это выбор Шерлока. И ему он доверяет. «Я верю, что если я ему надоем, он это скажет вслух. Он не умеет врать». Тень усмехнулась, почти нежно проворковав, не стесняясь почти крови на своём лице. «А ты тоже не умеешь врать. Я — не ты. Ты лишь оболочка от того, что было мной. И ты обретаешь своё имя и смысл, когда в жизни есть смысл». Он перевёл дух, зная, что слова прозвучали так сентиментально. «Но твой путь искупления не приведёт тебя к райскому саду».       Оболочка впервые слабо улыбнулась, мягко. «Я знаю. И мне не больно от мысли, что буду вечно гореть. Но это мой выбор. Как и твой когда-то стать дьяволом».       Криминальный лорд удовлетворенно выдохнул. «Конечно, «Лиам». Но как я могу отправить тебя в путь без подарка? Возможно, он покажется тебе не таким... хорошим. Это будет моё напутственное прощание».       С этими словами Дьявол выстрелил пустотелой кукле в сердце, где было столько тепла. Глупая живая кукла, что улыбалась, пока белая больничная рубашка пропитывалась кровью. Тепло-тепло, сгорая от улыбки.       «Пиф-паф! Ты попался, кукольный человек Лиам».       Уильям сквозь сон вновь пробормотал, не понимая толком, почему совсем не холодно. — Прости...       Шерлок держал его в объятиях, сам того не признавая, что обниматься ему нравилось. Но не нравилось никак, что тот дрожал и держался судорожно за сердце.       «Дурак. Если уж плохо, так и сказал бы. Или что мучает ещё».