Аконитовое зелье

      Нил стряхнул на пол пальто. Позволил манжетам тяжёлых рукавов стащить перчатки с рук. Выдернул ноги из сапог.       — Ай, — холодно, отчётливо — будто упрекая своё тело.       Для кого это? Чьими глазами он смотрел на себя, наступая на штанины брюк, чтобы, споткнувшись, выволочь из них ноги?       Палочка обдувала Лабораторию горячим воздухом. Пять десять утра. Обход в шесть. Пятьдесят минут на всё про всё.       На полу вязаный жилет, свитер, водолазка, майка. Нил опустил глаза на своё ноющее тело.       — Вот это расцветка.       Для кого он шутил над синяками?       «Если дерево падает в пустом лесу, был ли звук»… Прошло восемь лет — неужели он до сих пор пытался отвечать на слова отца?       — Не доведи Господь. Так размякнуть. Так.       Нил размазал мазь Растопырника по своим плечам, груди, животу, и, изворачиваясь, терпя боль — по спине.       Идя, он всегда вытягивал шею, будто головой тащил всё тело… Тело. Нескладная, округлая клетка, которая разваливалась без ведома хозяина: под кожей накапливался равномерный слой жира, бёдра, грудь и живот полосали растяжки.       — Вот натёр ноги, — Нил размазал мазь по огрубевшей пятке, — и не посмотрел. Разуваться надо.       Подушечки пальцев его ног затвердели. Пришлось проколоть и заклеить пластырем мозоль, на которую он не обращал внимания Мерлин знает сколько.       Мозоли, натёртости, прыщи. Идя, Нил часто представлял, как его голова срывается с плеч, и, волоча за собой спинной мозг, улетает прочь: в небо, в другой город, на другой материк. Как объяснить хоть кому-то, почему это его обнадёживает, а не пугает?       Пять сорок. Нил натянул халат с дырявым боком и зашипел — махровая ткань болезненно скользила по едва зажившему телу. Он посмотрел на слои своей одежды — промозглой, грязной, ставшей ему второй кожей в эту зиму. Спать не было времени. Он покосился на вереницу пробирок с Бодрящим зельем.       …В пять пятьдесят он уже опускал лицо в зелёный огонь.       — Миссис Ламбкинс?       Его зрение загораживали каминная решётка и развешенная влажная одежда.       — Доброе утро, миссис Ламбкинс. Мерлин, только не говорите, вернее, не врите своим молчанием, что вы спите. Я серьёзно. Мне нужна помощь.       — Неужели? — сварливо отозвались откуда-то с кухни, — От «травницы»? От моих «захолустных методов»?       — Миссис, вы же сами знаете, что мои лекарства работают.       Стук ножа о разделочную доску.       — К вам тоже ходят люди.       — Ходят, как же.       — Я скоро уеду.       Стук затих.       — Почему уедете?       — Моя практика заканчивается в этом июне. А ещё я занимался личным проектом. Изобретал одно лекарство…       Нил осёкся.       — И что? Закончили?       Нет. Нет. Нет. Не закончил. Надежда затеплилась в его груди, заколола — Нил из последних сил от неё отвернулся.       — Почти, — ком в горле, — миссис Ламбкинс. У меня была тяжёлая ночь, я в ужасном состоянии и последние три недели нормально не спал. Пожалуйста. Вы можете трансгрессировать ко мне, забрать лекарства и разнести их по адресам?       Молчание.       — Миссис Ламбкинс, вы же знаете, что они помогают. Я скоро уеду и снова будете их всех лечить. Что вы взамен хотите?       — Тебе миссис Баттон давала мороженную чернику?       — Да. Всю забирайте. Она в кладовой, в банке на нижней полке слева.       — Чёрт с тобой тогда. Они в том самом дрянном шкафу?       — В том самом. Дрянном.       Хлопок трансгрессии раздвоился, доносясь через камин и с первого этажа. Шаги, злые удары двери кладовой, скрип шкафа. Второй хлопок. Нил поднял голову и, стукнувшись затылком о верх камина, процедил:       — Ай.       В кровати Нил утонул. Он и забыл, какое тяжёлое и тёплое это шерстяное одеяло, как мягка подушка… Как хорошо протянуть ноги и прислушиваться к медленно уходящей боли.