Аконитовое зелье

      Задорная песня билась цикличными аккордами, словно в судорогах.       Нил елозил мочалкой по тарелке, погружал пальцы в пену. Его пальцы дрожали.       Вода в раковине плескалась. Его отец никогда не выключал воду, когда мылил посуду, сколько бы Нил не кричал на него.       Кричал… От горечи, от стыда сжалось горло, вырвался сдавленный всхлип — Нил сжал зубы. Не плакать, не плакать, только не плакать.       Джеймс Хьюгли ни разу не поднял голос на своего отца. Всё, что он себе позволял — надутые щёки да закатывание глаз.       Он смеялся, бегал и плакал, он прогуливал уроки, чтобы сидеть в совятнике и пытался пробраться в Хогсмид раньше времени; он втыкал два пера под верхнюю губу, изображая моржа, или, изображая гиппогрифа, закладывал их себе за уши; таращил глаза на лунных телёнков, пытался дрессировать сову…       И… Думал о нём, о Ниле? Хотел говорить с ним — этим надорванным тоном влюблённого из мыльной оперы?       Нил едва не втолкнул тарелку в раковину. Он отодвинул кастрюлю и принялся наощупь сгребать мусор от слива — под пеной ничего не было видно. Больше двух лет его не было в этой квартире. Он не хотел знать, что именно скользит по его пальцами и воняет так, что тащит рвоту из горла.       Что за бред. От мысли, что Хьюгли смотрел на него влюблёнными глазами, Нилу хотелось прикрыть предплечьями грудь, вжаться в стену спиной и сесть на пол. Ниоткуда не подойти, не застать врасплох — лучшая стратегия для хогвартских коридоров…       Тарелка скользнула по руке Нила, упала в раковину — дребезг — и мыльная вода плеснулась ему на бедро.       Некоторое время Нил стоял с приподнятыми руками, прислушиваясь к тому, как по его штанине течёт вода — тёплая, зловонная. Затекает на внутреннюю сторону бедра.       Он бросил мочалку прямо в месиво пены, мусора и посуды. Взял палочку, взмахнул ею — и посуда принялась мыть себя сама. Какой тупица, какой тупица. Думал успокоить себя возвращением в детство. Какое, к чёрту, у него может быть детство?       Нил опускался в лифте, в его груди опускалась безысходность и билось желание — не отчаянное, всего лишь усталое: умереть, умереть, умереть, умереть. Он спрятал палочку в рукаве и проделал знакомый путь — из подъезда по тёмной улице, к сияющей вывеске «24».       Когда Нил вышел из магазина, его руку тяжелила холодная бутылка. В бутылке плескалась, переваливаясь, отрава.       Отрава, этанол — Нил зашёл в квартиру, запер дверь — поцелуй, который обожжёт весь рот, который избавит от всех проблем ненадолго — мир в руках людей, которые любят ломать — мир так прекрасен, если смотреть на него мутным взглядом… Нил налил коньяк в стакан, вскинул палочку:       — Агуаменти.       И со всей силы влил себе в горло самую обыкновенную, чистую воду.       Когда-то один из его подопечных оборотней, лопоухий, растрёпанный мальчик, с вызовом спросил:       — А где безопаснее всего резать на теле?       Прошлой, полнолунной ночью Нил увидел полоски порезов на внешней стороне его бёдер и животе. Он оставил их без комментариев и рассматриваний. Во взгляде мальчика он видел, что тот упивается этим — наконец-то власть над взрослым. Такая же призрачная, как Кричалки, которые Нил научился делать на втором курсе…       — Нигде, — ответил Нил честно и беспристрастно. — человеческое тело очень стойкое, но привередливое. Категорически нельзя резать на внутренней стороне бёдер — там бедренная артерия, через которую течёт очень много крови. Можно сделать и кое-что другое.       Мальчик заинтересованно склонился к нему.       — Обмотать руку одеялом и резать через одеяло. Тупая боль интереснее.       Тот мальчик ободрал почти всю обивку в своей палате. Нил вытащил огромное количество ткани из его зубов; вопреки отнекиваниям осматривал магией его желудок на предмет проглоченной ваты. Шрамы на его теле не множились.       Нил заливал своё горло водой. Его одеялом была палочка и стакан.       Три стакана.       Растрёпанный мальчик. Старая женщина, попросившая его посидеть с ней — она потеряла зрение даже в форме волка, хромала на заднюю лапу, боялась быть наедине даже с героями любимой мелодрамы. Мужчина, словно стыдившийся своей жены — её сварливой, напористой заботы и мягких прикосновений; стыдившийся принять стакан воды после превращения.       Нил слабо хихикнул, вспоминая, как зашивал ему разорванную ногу. Несчастный постоянно, по привычке подавал ему инструменты, снова и снова заставляя дезинфицировать или выбрасывать. Постепенно они оба засмеялись…       Дилан Вермиллион. Взгляд Нила оживился, посерьёзнел, сполз к полу. Да, Дилан. Разыскать его и предупредить валить из Британии, потому что ему Нил оказал ему худшую из медвежьих услуг — но сначала попробовать всё исправить. Сердце ведь не железное. Сколько встрясок оно вынесет?       Любовных встрясок.        — Я же просто работал на тебя, — сломанно пробормотал Нил, раскачивая остатки коньяка в бутылке, — просто работал на тебя, как ты этого не понимал? Ты думал, я делаю твои домашние задания, потому что ты мне нравишься? Ты меня не гнал, рядом с тобой меня не задирали… Меня раздули заклинанием и отправили парить к Астрономической башне, профессор де Блан, спасибо, если бы вы меня оттуда не достали, наверное, я бы сейчас не испортил жизнь всем британским оборотням одним махом, какая бы огромная потеря для общества была — и ты, Джимми, добрый Джимми, верил мне, что со мной всё в порядке; у тебя были всегда такие наивные глаза, будто ты не верил, что что-то в мире вообще может пойти не так… Чем я тебя? Боже, я при тебе хоть раз о чём-то говорил, кроме учёбы или оборотней? Ты что, со школы бредил? Ты поэтому ко мне лез? Извращенец… Я всего лишь хотел работать на тебя, ничего больше — зачем ты любил меня, если, когда стащил бы с меня штаны, ты бы сдох от отвращения? Я просто хотел работать на тебя…       Профессор де Блан, профессор де Блан — она была похвалой, от которой светился весь мозг, за которую Нил бы не отплатил, даже прислуживай он ей всю жизнь. Она была мертва — и никогда больше не мелькнёт в коридоре рядом с чьими-то робкими, сутулыми плечами, не даст неожиданного совета, который выдернет нить и распутает клубок.       Совета. Нил обратил коньяк в воду за секунду до глотка и встал.       Он расчехлил компьютер и, не зная, что ещё делать, попросил у всемирной сети показать ему поместье Прюэттов.