Аконитовое зелье

      Звонок в дверь заставил Логана выронить тряпку. Они с матерью переглянулись, сбивчивым хором спросили:       — Ты кого-то ждёшь?       Обменялись усталыми улыбками.       — Похоже, нет, — Логан поднял тряпку с пола, — сейчас узнаем.       Подойдя к двери, он привычно положил руку на закрашенную царапину:       — Кто там?       — Джеймс Хьюгли, Логан. Доброе тебе утро. Можно зайти? У меня к тебе деловое предложение.       Нервно нахмурившись, Логан открыл дверь и пропустил Джеймса внутрь:       — Нил знает о твоём деловом предложении?       — Ох, Нил, Нил, Нил…       Не вытаскивая рук из карманов, вальяжно переваливаясь с ноги на ногу, Джеймс прошёл в прихожую. Логан успел заметить его покрасневшие глаза.       — Нил-Нил-Нил, Нил. Нил, — Джеймс остановился у журнального столика, поднял статуэтку и принялся рассматривать.       — Что это значит?       — Нил с нами больше не работает. Сбежал.       Не отводя от Хьюгли пристального взгляда, Логан закрыл дверь, повернул ключ в замке:       — Я тебе не верю.       — Ты так хорошо его знаешь?       — Это очень важное для него дело. Как это — сбежал?       — Важное, но он не хочет делать последний шаг для успеха.       — Какой шаг?       — Ты хочешь, чтобы всем помогли так, как помогли тебе? Оборотни этого заслуживают, по-твоему?       — Конечно.       — Нил, как оказалось, этого хочет не до конца.       Логан непонимающе нахмурился:       — Что именно он сказал?       — Много чего. Мало хорошего.       — Вы… Поссорились?       — Интересно, можно ли это так назвать. Мы вроде никогда и не мирились, — Джеймс с дребезжащим стуком поставил статуэтку на место и отвернулся, — кричал на меня постоянно.       — Он… Он доказывал своё мнение.       — Конечно. И оно каждый раз отличалось от моего.       — Ты можешь перестать так разговаривать?       — Как?       — Не знаю. Представь, что ты подносишь кому-то ко рту еду, а он её выбивает из рук и потом слизывает со стола.       Джеймс обернулся. Логан нависал над ним. Впервые Джеймс подумал о его росте — шесть футов точно.       — Что с Нилом? — спросил Логан тихо и твёрдо.       — Ты хочешь ему помочь?       — Хочу. Но ответь.       — После нашего разговора он трансгрессировал в неизвестном направлении, — Джеймс горько улыбнулся, — можешь попрощаться со своими билетами на конференцию. Вряд ли они понадобятся.       — Ты знаешь, как с ним можно связаться?       — Думаешь, он захочет кого-то видеть? Как бы не так.       Логан тревожно прошёлся по прихожей. В дверном проёме он дёрнулся под пристально-взволнованным взглядом матери, но только покачал ей головой. Наконец он заговорил:       — Ты говорил, что ему нужна помощь? Моя помощь?       — Да. Сейчас расскажу. О, миссис Эверглейд, здравствуйте.       …Владения Прюэттов расстилались огромными, одичалыми полями. Утро медленно наливалось осенним солнцем и перетекало в полдень.       Нилу пришлось долго бродить вокруг стены в поисках входа.       Он нашёл только калитку. Рядом с ней в камне не было прямых, грубых линий кирпичей — вместо этого были округлые, витиеватые очертания…. Ворот? Залитых камнем ворот. Нил понимающе хмыкнул, погладил железный клюв сорокопута, кричащий с калитки, и постучал.       Клюв тотчас взвыл.       Нил едва расслышал хлопок трангсрессии и едва успел отскочить от луча заклятия. Он вскинул палочку:       — Протего!       — Доктор!       Некоторое время Нил и лорд Прюэтт стояли с поднятыми палочками. Ошарашенно выдохнув, Нил приложил руку к груди:       — Я полностью понимаю асоциальность, но меня можно было просто послать!       — Что вы здесь делаете?       — Мне нужен совет.       Прюэтт взмахнул палочкой. Сорокопут затих.       — Вы не могли предупредить?       — Извините. Спонтанность от отчаяния.       — Отчаяния?       — Я всё испортил.       — Что именно?       — Жизнь всех оборотней Магической Британии — это достаточно серьёзно, чтобы заслужить привилегию с вами поговорить? — Нил вопросительно опустил кончик палочки. Прюэтт довольно кивнул, не опуская свою. С досадливо-безразличным вздохом Нил спрятал палочку в карман.       — Вас же не волнует срач, доктор Блейк?       — Срач, врач.       — Ясно.       «Срачом» Прюэтт назвал ободранные, искусанные стены и мебель, а также рассыпанные везде, обглоданные кости мелких животных: старые и свежие. Он шёл по ним, не смущаясь, их задевал подол его домашнего халата.       Следуя за ним, вяло поражаясь вони, Нил чувствовал, что идёт к пожару — и жалел, что не может от адского пламени прикурить.       Прюэтт словно прочитал его мысли. Когда Нил всё объяснил, он призвал заклинанием свой портсигар:       — Примешь подарок солидарности?       — Мы на «ты»? Прекрасно. Нет, я приму совет.       — Я сейчас дал тебе выговориться. Совет ты уже получил. Оборотень твой любимый где? Почему ты это мне рассказываешь, а не ему? — Нил отвернулся. Прюэтт взял сигару зубами, — Мерлинова борода. Так ты, значит, молчун.       — Я не хочу это обсуждать.       — По тебе и видно. Ты будешь спокоен, если поможешь ему. Именно ему. А не безликой массе страждущих.       — Прюэтт… — Нил развёл руками. — Как я могу вам объяснить? Я не смогу спокойно спать, если моё зелье сотворит такое. Вы почему такой спокойный? Вас это что, не коснётся?       — Очень надеюсь, что коснётся — в поцелуе моей восхитительной заднице.       Под бессильным взглядом Нила Прюэтт перестал ухмыляться. Он даже начал выдыхать дым в сторону:       — Ладно. Рассказывай — в чём конкретно проблема с этим законом? Что тебя в нём не устраивает?       — Нельзя больных класть в руки государства. Эти руки слишком любят ломать. Про евгенику слышали? Маггловский бред. Что-то вроде вашей чехарды про чистоту крови.       — Нет, доктор. Оборотней выгоднее сделать оружием. Ты видишь их жертвами. Не думаешь о том, как их можно эксплуатировать. Фарфор, может, и хрупкий материал, но его можно дорого продавать. Более того, большинство оборотней несчастны. Несчастные люди неспособны прятать то, что приносит им искреннюю радость — и не способны сопротивляться. С ними разговор короткий. Ам, — Прюэтт поучительно махнул на Нила сигарой, — и крючок заглочен.       Нил уткнул лицо в ладони:       — Крючок заглочен… Я могу воспользоваться вашим камином?       — Сразу оббивать пороги щенка Хьюгли? Ты хоть спал?       — Хотите предложить мне переночевать у вас?       — Уже передневать, скорее.       — Мне лучше кофе, раз уж вы такой радушный хозяин.       Прюэтт, пожав плечами, взмахнул палочкой, и кухонная утварь принялась за дело.       — Это пока не радушность. Просто я бы увивался за тобой, будь я младше.       Нил поперхнулся. Под насмешливым взглядом Прюэтта он попытался собрать мысли в одно целое:       — Это шутка какая-то? В лесу издохла фауна, в аду похолодало? Все решили, что пора выебать Нила Блейка?       — Молчун, ещё и презирающий себя. Конечно — у тебя же палочка из плакучей ивы.       — А чёрт с вами. Что во мне такого притягательного? — Нил указал на себя рукой. — Во мне?       — Для оборотней конкретно или для всех?       — Помоги мне бог.       — Сдержанные добряки соблазнительны. Добряки — значит, не укусят. Сдержанные — значит, вызов. Люди видят крепость и хотят быть тем, кого в ней приютят. А по тебе видно, что ты способен приютить. Люди смотрят в глаза и видят окна с тёплым домом внутри. Вот и лезут. Более того, ты, как я понял, любишь этого своего оборотня романтически? Ага, сердце заколотилось. Всё ясно. И потому, что ты молчун, у тебя всё безответно. Это физиология. В таких случаях ощущается, что человек свободен, но взбудоражен.       — Обалдеть можно. Вы тоже из-за этого?       — Нет. Мне льстит, когда меня обожают, когда мною любуются — и, думаю, ты это умеешь. Причём я привередлив. Мне хочется, чтобы меня обожали, зная, что я отвратительный человек. И не вопреки, не преображая в что-то хорошее — за то, кто я. Хочу приходить кому-то в крови, и в идеале — чтобы меня хотели облизать, но желание отмыть, чтобы засохшая кровь мне не мешала спать, тоже вкусно.       Чашка кофе подплыла по воздуху к Нилу и замерла у его плеча. Он не сразу сообразил, что её надо взять. Прюэтт улыбнулся, поднимая верхнюю губу над клыками:       — А ещё ты интересно пахнешь, — он бросил короткий взгляд на пах Нила, — с аптечными нотами. Дело, которому ты посвятил жизнь, оставило на тебе отпечаток. Самобытно. Интригует. Соблазняет.       Нил забросил ногу на ногу:       — Спасибо, я достаточно услышал.       — Обращайся.       Прежде чем выпить кофе, Нил тщательно его обнюхал. Прюэтт рассмеялся:       — Я не из таких хищников. Не бойся.       На несколько часов Нил расплылся в бесконечном особняке, в усеянном костями полу. Он ошибся — это был не ад и даже не чистилище.       Прюэтт посматривал на то, как Нил бродит в его доме. Трупы, головы домашних эльфов на стенах, гобелены семейных древ — его ничто не смущало.       Несколько мгновений, разбросанных по часам, Эридану Прюэтту было любопытно — дрогнет ли сердце-крепость? Его дом был сочного чёрного цвета. Он предлагал роскошь каждому, кто готов был всмотреться. Роскошь бы Нилу Блейку не помешала — Эридан видел это по его стёртым сапогам, по усталости, что залегла вокруг его глаз тенями.       Но Нил не принимал трупы в его коридорах. Его взгляд, вросший сам в себя, был в постоянном ожидании. Не ад, не рай и не чистилище — всего лишь лимб.       Эридан стряхнул пепел в любимую чашку своей покойной матери — и напомнил себе навсегда остаться для Нила Блейка исключительно Прюэттом.       Когда сова постучалась в окно с почтой, Прюэтт расплатился — и протянул газету Нилу, завидев его голодный взгляд.       Взгляд Нила метался от строчки к строчке, руки рывками перебирали страницы. Прюэтт приоткрыл было рот, но не успел даже придумать шутку. Нил отступил, едва не упав на кресло, и сдавленно вскрикнул, будто его ударили в грудь. Он даже не смог закрыть рот — только судорожно вдыхать.       Он поднял на Прюэтта невидящий взгляд. Тот указал жестом:       — Камин там, порох там же.       Нил уже сорвался с места.