Скорбь Сатаны

      — Вам не надоело слушать?..       На Разумовском смирительная рубашка. Белизны она неидеальной — видно, что он не раз уже протирал собой пол своей палаты. Или это лучше назвать камерой? Суть одна и та же.       Весь первый день этого увлекательного "интервью" смирительная рубашка плотно связывала руки Разумовского. С какой целью это было сделано, оставалось загадкой: пациент был совсем не буйный и, когда перед ним поставили камеру, только обрадовался возможности рассказать скандальную историю со своей (естественно, правдивой) стороны. Связанные руки добавляли в его образ чего-то неуловимого, заставляющего наблюдать, не отрываясь, как он то и дело откидывает с лица волосы, нервно и кокетливо.       Но сейчас руки его развязаны. В прямом и переносном смысле. Он попросил сигарету, и Гром не смог ему отказать — в своём рассказе Сергей как раз подбирается к самому пику, к развязке, и Грому так хочется наконец услышать то, что его интересует, что он готов пойти преступнику на уступки.       Не надоело ли ему слушать?       — Нисколько, — Гром туповато улыбается, пряча за миной нетерпение и желание ускорить исповедь раза в четыре. Но он не может, и Разумовский продолжает ублажать себя самолюбованием.       Но Гром прекрасно понимает, что Сергей не до конца честен с ним.       Нет, давайте называть вещи своими именами — Разумовский пиздит. Потому что ему за это уже ничего не будет. За несколько зверских убийств и ещё большее количество покушений ему и так уже конкретная жопа, даже если его в конце концов признают вменяемым.       Не признают.       Только Гром готов поверить, что белочка основателя "Вместе" это на самом деле птичка. И у Грома есть причины в это верить.       — Мы скоро подойдём к сути? — интересуется полицейский, провожая взглядом почти выкуренную сигарету Сергея. Он и сам бы сейчас покурил. Но лишь нервно трясет ногой под столом.       А Разумовский всё чешет языком. Строит предложения пространно, как Достоевский, и углубляется даже в те детали своей рабочей и личной жизни, о которых Игорь Гром предпочёл бы не слышать. Но собеседник играет на публику.       — Скоро, — отвечает Сергей между затяжками. — Не волнуйтесь, я знаю, почему вы здесь.       Разумовский стреляет понимающим взглядом в камеру, а потом в Грома.       — Допросить вас.       — А меня уже допрашивали, — он улыбается. Пытается казаться царём в ситуации, но это выглядит жалко.       Сейчас он так не похож на настоящего человека, но и демона, про которого он так много говорит, он не напоминает. Его волосы, так и не подстриженные, отросли до плеч и как будто бы потускнели, а полупрозрачная серая кожа делает его похожим на призрака. Ничего не осталось от его былого величия.       — И вы так спокойно отреагировали на очередное своё убийство? — вопрошает Игорь, пытаясь вернуть собеседника к теме.       Не моргнув и глазом, Разумовский заявляет:       — А вы больше верьте тому, что я говорю.       И он прав. Да, он обеляет себя в своём рассказе, но, что более важно, весь маловероятный сюр, который он вещает с расстановкой и интонацией театрального актёра, может и правда оказаться ложью. Мог ли Разумовский под назиданием Птицы сам поджечь автомобиль с мужчиной и ребёнком? А почему нет.       Грому ясно, что Сергей Разумовский лишился рассудка, ещё когда кровь впервые окрасила его трясущиеся руки. И тогда ему было только восемнадцать лет.       Разумовский докуривает и тушит сигарету о пустую стеклянную пепельницу на столе между ними. Санитар делает шаг в его сторону, чтобы снова завязать руки смирительной рубашкой, но Гром качает головой, и мужчина отступает.       — Хорошо, я расскажу вам, что было дальше, — соглашается Сергей, как будто у него есть какой-то другой выход (его нет). — Но перед этим позвольте дать вам совет.       В ответ Гром молчит и даже не двигается. Он всё так же сидит, сложив на груди руки, и выжидательно смотрит на Разумовского. Тот воспринимает это, как разрешение продолжить.       — Если вы хотите научиться его контролировать или, боже упаси, избавиться от него, вы неизбежно проиграете. — Сергей ухмыляется, но в его голубых глазах немая пустота. — И вы потеряете всё, что вам дорого.