Юные дарования

Совмещенных занятий с Харавататом оставалось немного, а впереди маячили шумом и весельем выходные. В Сумеру они проходили как праздник. Богатый жаркий город, наполненный едой, пряностями, путниками из других стран и уличными представлениями дарил атмосферу последнего дня жизни. Нужно было успеть все: насытиться впечатлениями и сгореть вместе с лучами закатного солнца. Лишь поднимаясь выше по извилистым дорожкам к Академии, лица встречных людей становились серьезнее, будто жизнь покидала эти места, уступая холодному мрамору и расчетливому разуму. Кавех точно знал, что жизнь непременно наладится. Быстрым шагом пересекая коридор Академии, он юркнул в дверь аудитории. Сегодня он рассчитывал успеть вовремя и затаиться подальше, чтобы разобрать оставленные куратором комментарии. Студенты, как зрители перед представлением, уже сидели по своим местам с разложенными на столах записях. Кавех быстро осмотрелся, выцепил глазами свободное место возле Айши и устремился туда. Раздавшийся тихий дверной скрип прервал его план. Из лаборантской медленно показался Вазир, тихо прикрыв дверь, а вместе с ней и вид на небольшую комнату с высокими до потолка стеллажами, заполненные разноцветными корешками книг. Неужели Кавех никогда не успеет вовремя? Он мигом завернул на третий ряд и уселся, делая невинный вид, будто сидит здесь уже целую вечность. Вазир как всегда педантично достал свои записи, стукнул листами об стол и положил перед собой. Кавех со столько же насмешливо-педантичным видом вытянул на стол свои листы. Спереди него пустело несколько мест, и прятаться было не за кем, поэтому не оставалось ничего иного кроме как вести конспект. Началась монотонная лекция. Солнечный свет, сталкиваясь с витражами, распускал по аудитории мягкое свечение. Не такое резкое и рассекающее пространство, как лучи солнца из открытых окон мастерской. Кавех от скуки стал следить за дрожанием света, не замечая, как взгляд его проследовал по головам студентов на противоположные ряды. Как проскользил по пустой, одинокой половине стола и застыл на светло-серых волосах. Аль-Хайтам в этот раз держал спину ровно и в перерыве между записями постукивал карандашом по листу, словно прокручивая что-то в голове. Другой рукой он подпирал подбородок. Вид у него был не такой расслабленный, как в прошлый раз. Кавех опустил взгляд на руку с карандашом, а затем снова поднял и посмотрел на очертания профиля. Кожа у аль-Хайтама была очень светлой. Похоже, он нечасто проводит время на улице. Хотя плечи шириной как у молодых работников, помогающих разгружать небольшие судна на причале. Неужели он подрабатывал физическим трудом? Или он от природы такой? Кавех продолжал смотреть, тихонько чиркая грифелем по листу. В голове внезапно появлось желание набросать увиденный профиль с этой самой рукой у подбородка. Легкое раздражение тут же окутало его. Он отодвинул лист в сторону, грубо чиркнув последней линией, и уставился на Вазира. Возможно, вчера надо было думать не о «Понятии логики в языке рун», а просто вспомнить лицо старика. Это точно был бы самый действенный способ. Хотя кто знает, какие влечения еще скрывает Кавех? Парень невольно сморщился. Он оставил этот внутренний разговор на сегодня, но разговаривать с самим собой не хотелось. Хотелось сказать самому себе «отстань» и снова переключиться на архитектуру. Кавех и так пропустил комментарии куратора, а учитывая график занятости того, это было непозволительной роскошью. Он не отставал по проекту, возможно, даже был один из первых, кто сдаст его. Но Кавеха раздражало, что эти два дня выбили его из привычной рутины жизни. Что ему надо задумываться о себе так глубоко и так долго думать об окружающих людях. Все это казалось помехой на пути к его мечтам. К тому же что с того, если он определится с тем, кто ему нравится? Если это не женщины… По спине Кавеха прошелся холодок. Если это не женщины, тогда что ему делать? Как ему быть? Неужели ему придется проводить время или даже, может быть, спать с мужчинами? Он невольно скривил лицо. — Вы не согласны, Кавех? — раздался слегка надменный голос Вазира. Студенты один за другим стали поворачивать головы на Кавеха. На лицах читалось непонимание. Не согласен, но с чем? Кавех уставился в лица обернувшимся, пытаясь отгадать в их глазах, о чем вообще шла речь на лекции. Не повернулся с первых рядов только аль-Хайтам, а сидящих сзади он не видел. Кавех на несколько секунд уставился прямо на него. Почему не оборачивается? — Нет, просто здесь сильно душно, совсем мало воздуха, — повернувшись к Вазиру, уверенно произнес Кавех. Ученый нахмурил кустистые брови, оглядел аудиторию и порядком утомленные лица студентов и махнув рукой предложил открыть одно окно. А Кавех уставился прямо на свои записи. Пустые: только на краю листа виднелись линии, которые могли стать молодым студентом Хараватата. *** Аль-Хайтаму сегодня пришлось работать не в самых комфортных условиях. В кабинете возле одного из столов скопились ученые и активно обсуждали нашумевшую научную работу. Именно ее заголовок виднелся крупными буквами на доске объявлений Академии. Под заголовком сообщалось, что исследователям из Инадзумы удалось расшифровать старый текст об одном из своих островов и копнуть глубже в историю мира. Но кабинетных ученых больше волновала мысль, что такого масштаба открытие сделали исследователи из другой страны, а не сам предмет статьи. Ассистент скептично посмотрел на шумную компанию и принялся дальше за работу. В этот раз он проверял тексты первокурсников на наличие грубых ошибок. Преподаватели часто скидывали на него подобные задачи, потому что аль-Хайтам справлялся с ними блестяще. Сам аль-Хайтам был и не против: он мог наблюдать, какие заблуждения чаще всего допускают студенты, и иногда даже вносил больше пометок, чем нужно было. Впрочем, происходило это редко и только по его желанию. Но сегодня сосредоточиться на чтении было сложнее, и дело было не в шумном окружении. Аль-Хайтам второй раз за день подпер подбородок. Так он делал, когда голова становилась особенно тяжелой. Неделя была такой же, как и обычно, за исключением нескольких «но». Сначала к нему подсел этот копошащийся парень из Кшахревара. Затем аль-Хайтам взял его заколку у уборщицы и сказал, что вернет сам. Уборщица заулыбалась всеми морщинками своих глаз, довольная, что впервые этот молчаливый молодой человек оказал ей какой-то знак внимания. Аль-Хайтам даже не планировал, как именно будет возвращать потерянную вещь. Все сложилось само собой, когда Кавех снова сел рядом с ним. Позже аль-Хайтам понял, что ему занятно наблюдать, как тот рисует у себя под носом. Видимо, у парня был талант, потому что многочисленные его чертежи и рождающиеся на ходу наброски, говорили о том, что в его голове копится множество идей. А таких студентов аль-Хайтам видел редко. Учащих все до последней буквы — часто, раздраженно истязающих свои чертежи до потертостей — часто. Но таких искренних виртуозов — нет. Он то и дело посматривал на появляющиеся на листах предметы. На аккуратные тонкие пальцы, вымазанные грифелем. На длинную челку, которая заслоняла все лицо. Не понятно, зачем столько въедливо-красных заколок, если они не выполняют свою функцию. Дерзкий тон звонкого голоса говорил о том, что перед ним интересная личность. Аль-Хайтам любил интересных людей. Любил наблюдать за ними со стороны и замечать их особенности. Интересные люди сродни тем явлением, которые вызывают у ученых неподдельные вопросы. Их хотелось рассмотреть поближе. В этом чувстве не было чего-то нового и необычного. Но впервые ему хотелось обратить на себя чье-то внимание. Показать, смотри, какой я. Аль-Хайтам снова прокрутил, как они столкнулись на лестнице, и как тот обошел его словно пустое место. В груди возникло легкое раздражение. Что делать дальше, если он привлечет его внимание, аль-Хайтам не знал. Он любил свою комфортную без лишних проблем жизнь. А что будет, если его затянет в общение с таким человеком? Превратится ли его жизнь в постоянный хаос? В любом случае, заполучить внимание у аль-Хайтама все же не получилось. Парень поджал губы и повторно начал вчитываться в строки студенческой работы. Однако спустя несколько абзацев, в голове опять возник парень с длинными светлыми волосами и падающей на глаза челкой. Аль-Хайтам свел брови. Этот Кавех, видимо, зазнавшийся, хоть и способный. В памяти прозвучала фраза, произнесенная с особо недовольной интонацией, о том, что в кабинете душно. Голос Кавеха ходил то вверх то вниз на каждом слове, словно внутри него постоянно было запрятано волнение. Ассистент слегка хмыкнул, улыбнувшись одним кончиком губы. *** Самое прекрасное в возможности получать знания — перерывы. После трех лекций подряд без отдыха Кавех мечтал только об одном: пройтись онемевшими ногами как можно дальше. Поэтому подняться на этаж своего даршана он решил по лестнице, а не на лифте. Еще одним желанием было ополоснуть лицо в мужском туалете как раз по дороге к мастерским даршана. Он скинул сумку у входа в небольшом помещении с зеленой мозаикой, подошел к умывальнику и наполнил ладони водой. Холодная влага приятно коснулась кожи лица. Кавех принялся хлопать по щекам, возвращая им живой оттенок, и уставился прямо в свое отражение. Мокрые пряди челки прилипли прямо ко лбу. В голову снова полезли мысли вчерашнего дня. Если Кавеху действительно нравятся парни, то сможет ли он понравится им? Если вспомнить куратора, то самому Кавеху очевидно нравились рослые и мужественные парни. От данной мысли он снова скривился, а затем посмотрел на себя. Сам Кавех мужественностью не отличался. В детстве он был весьма хлипким мальчиком и только к восемнадцати годам вытянулся и стал крепче. Однако вид его оставалось довольно женственным. И волосы по плечи, которые он собирал заколками, только усиливали этот эффект. Он слегка повернул лицо в бок, чтобы продолжить внутренний анализ. — Любуешься? Кавех резко дрогнул и оглянулся. На мгновение им овладел стыд, а щеки горячо запылали. Как же ужасно быть замеченным за разглядыванием себя в зеркале. В дверном проеме, ведущем из комнаты к самим уборным, стоял, оперевшись на косяк, аль-Хайтам. Сколько он тут стоял и почему он такой незаметный, Кавех только гадал. — Нет, думаю, — ответил он, слегка нахмурившись. — О том, как наконец-то не опоздать на лекцию Вазира и спрятаться со своими чертежами? — аль-Хайтам подошел к умывальнику и начал ополаскивать руки. — Пфф, мои чертежи поинтересней будут нудных лекций от любителей утверждать, что искусство вторично, — Кавех вложил в интонации всю свою язвительность, ему не понравилось, что этот парень разговаривал столь самоуверенно о его опозданиях. — Но ведь язык и правда лежит в основе человеческой культуры, — вставил аль-Хайтам, — он запечатывает все смыслы, и само искусство интерпретируется с помощью языка, и язык даже может ограничить эти интерпретации. А иногда люди красиво расписывают и вовсе то, чего на самом деле нет, — аль-Хайтам прекратил лить воду и посмотрел прямо в глаза Кавеху. — То, что язык ограничен по форме выражения, а может это человеческие умы ограничены, не означает, что ограничено искусство! — Кавех заводился, — искусство идет из самих глубин подсознания и от чувств. Аль-Хайтам слегка вскинул брови, и теперь полностью развернулся к Кавеху, словно готовый принять участие в поединке. — Да, вот только чувства ты называешь словами, которые в тебя вложили с рождения. Попробуй прямо сейчас почувствовать хоть одну эмоцию, которой нет слова в языке? — он слегка сощурился и сложил руки на груди, — у тебя не получится. Потому что язык формирует, то, как мы понимаем окружающую действительность. Ты не сможешь увидеть и почувствовать ничего, чему нет слова, — хотя аль-Хайтам и говорил спокойно, каждое его слово звучало как приговор. Кавех, будучи попавшим врасплох от всего происходящего, замер в коротком ступоре. Затем попытался подумать о чем-либо, чему нельзя подобрать слова. Несколько секунд он крутил в голове различные объекты, эмоции и явления. Его кулаки напряженно сжались. — А? — вопросительно выдал он. Затем Кавех бегло глянул на себя в зеркало. Его щеки по-прежнему горели, а челка липла ко лбу. — Если я не смогу придумать слово какому-то чувству, зато я смогу его нарисовать! — выдал он, развернулся на пятках, делая вид, что очень занят, подхватил свою сумку и вылетел из туалета. Но он и был занят. Однако его это уже не волновало. Кавех не любил проигрывать словесные поединки. Он всегда отличался находчивостью, иногда даже приводя совсем не логичные аргументы, чтобы выиграть в споре. Но сейчас его волновало не это. Что аль-Хайтам забыл на этом этаже? Оглядевшись, он понял, что свернул с лестницы не там где надо. Он был на этаже Хараватата.