EDO 2103: кайданкай

персонажи: Сакура, Иккуко, Умэко, Сатоши ► пост-канон "эдо"; Иккуко решает стать айдолом. Конечно же айдол-бизнес был помойкой. А как иначе? Станешь популярным — и все, пиши пропало. Фанаты требуют, менеджеры требуют, спонсоры тоже требуют. Всем всегда что-то нужно. Особенно первым: последние-то хоть понимали еще что-то, при всем том, что были винтиками бездушной машины под именем «бизнес», но хуже фанатов не было никого. Конечно, нельзя было сказать так о вполне безобидных: тех, что дрожали от восторга, когда приходили на автограф сессии или случайно сжимали руку чуть крепче, чем нужно. Их можно было понять — а еще они не переходили грань адекватного. Но были совсем тронутые, и вот их Сакура терпеть не мог. Он считал себя весьма жестоким человеком (хотя Ямаока говорил, что это пиздеж) — и потому полагал, что это нормально — ненавидеть их. Но не переходить за черту: бизнес оставался бизнесом, там нельзя было перегибать палку, когда простая работа превращалась в садистское издевательство. Хотя, конечно, хотелось. Переломать пальцы, выкинуть в ближайшую реку и наблюдать, наблюдать… Сначала все это оставалось на грани размышлений уровня «вот было бы классно» — как с Мориноске — и Сакура часто отмахивался от этих мыслей, потому что и сам обладал нездоровым фанатизмом к определенным… темам. Но потом случилось это, и Сакура решил — нет, не как с Мориноске. Совсем не так. Он был терпеливым, но его терпению был предел. С самого начала вся эта идея с айдолами и глупыми желаниями Иккуко казалась ему бредовой, и он не мог поверить, что отчим дал добро. Это же надо додуматься!.. С точки зрения вложения — как в бизнес — это, несомненно, был умный шаг, но с другой… Разумеется, что это не закончилось хорошо. Если в деле замешаны фанатики, у которых есть слишком много сил — такое точно закончится дерьмово. Поэтому, сначала, когда к нему примчался нервный потный менеджер и сбивчивым тоном пересказал ситуацию, Сакура лишь сухо кивнул и взялся за трубку, потому что уже знал, что делать. Это уже потом, когда все закончилось, на него накатило, но тогда… Юную госпожу Ито похитил особо упертый фанат, говорил менеджер, и бог знает, что он с ней сделает. Боже, боже, боже. Что ж он сделает. Первым трубку поднял Сатоши: — Ой, дерьмо какое, — посетовал он и пообещал притащить револьвер, стащенный у Ибараки. Их вновь было четверо, и они вновь лезли на какой-то дебильный склад. Действовали тихо, чтобы не спугнуть цель, и чтобы в СМИ не поднялся вой — они такое обожали. Даже вооруженные, озабоченные фанаты не смогли им ничего противопоставить, и все бы закончилось хорошо, не расчехли один из них еще кое-что, помимо пушки. Он был застрелен в лоб. Из револьвера Ибараки. Мозги его растеклись лужей по бетонному полу, а потом выстрел поразил его тело еще раз, и еще, и еще… Сакура никогда не ощущал удовольствия от убийства людей, лишь легкий дискомфорт, но тогда он подумал — боже, блаженство. Часами бы повторял. Было в этом что-то неописуемое — словно наконец выпустить пар и дать волю эмоциям. Тогда, в момент выстрела, он даже не улыбнулся, но внутри него все ликовало, все громче и громче с каждым выстрелом. Потом Сатоши отобрал у него пистолет и взглянул как-то неодобрительно, и Сакура опомнился. Точнее, он так подумал: по-настоящему он пришел в себя — перестал действовать все на автомате — только дома, в ванной. Не в тесной квартире Хотару, месте, где он прожил большую часть своей осознанной жизни. Отмывая кровь с рук, он благодарил богов за то, что установил хром. В ином случае сейчас костяшки болели бы со страшной силой, а завтра его руки украшали бы громадные синяки. На мгновение замерев, вспоминая, как он выбивал дерьмо из того тюфяка, он вдруг ощутил странный ползущий по спине холодок. Никогда еще чужое убийство не давалось ему так. Абсолютно новое чувство — и оно вызывало первобытный ужас. Но ведь так было правильно, ведь так и надо было сделать — иначе пострадал бы кто-то еще. Но ему понравилось убивать и видеть, как расползается кровь темной лужей. Неужели он постепенно терял себя? Того, кто обладал хоть какими-то моральными принципами? Раньше он ощущал бы только ярость и раздражение, но этот экстаз… Все это началось с Окумы. Со встречи с ним. Что-то в голове переключилось. Когда он вышел в гостиную, вытирая полотенцем руки, то в него мгновенно вперилась взглядом мать. Сакура не видел ее злой никогда — только расстроенной — но сейчас понимал, что за маской разочарования она скрывает такую же ярость. Уж они-то оба хорошо знали, на что способны люди в самом низу пищевой цепочки Эдо, и их это естественно бесило — уж Иккуко-то не должна была соприкасаться с тем грязным миром, который они оставили далеко позади. — Папа скоро будет, — произнесла Умэко, и Сакура тупо кивнул. Он не знал, что с ним обсуждать. Винить? За что, это было ее желание. Он руководствовался этим и тем, что, в общем-то, это будет неплохой инвестицией в ее же будущее, раз Иккуко так не хотела идти в университет и так далее. Конечно, Сакура был зол… но в этом случае это действительно была абсолютно бесполезная злость. Может, они даже наконец поговорят. Нормально. И Сакура все расскажет. Про «Йошивару», про якудза, даже про дело Юасы. Все-все-все. — Иккуко спит… — Хорошо, — пусто проговорил он, скребя пальцем слезшую на одной из костяшек синтокожу. — Это ведь не твоя кровь, я права? И не ее. В этот момент он резко поднял голову и уставился матери в глаза. Она смотрела на него без улыбки, без своего типичного в последние времена беспомощного тоскливого взгляда. Страшный взгляд. Она словно говорила — да, я знаю, что там произошло — и от этого стало как-то зябко и неуютно. Привыкнув разделять личную жизнь и работу, Сакура осознал, что их смешение вызывает странный дискомфорт. Это Иккуко много знала — но и то не все. А для матери и отчима он должен был остаться пусть и слишком заносчивым и самоуверенным, но все же приличным сыном. А не тем, кто бегает с пушкой наперевес. — Да, — медленно кивнул он, намеренно уводя взгляд в сторону. — Не моя. И не ее. — Ты избил его? — прошелестела Умэко, но затем помедлила. — Нет. Не просто избил… убил. Сакуре нечего было возразить, и он промолчал. — Я вижу у тебя пистолет под пиджаком. Возможно, стоило оставить его в машине. Или отдать Сатоши — все же, его оружие. Пусть за ним и смотрит. У него-то сейчас рациональности всяко побольше, чем у Сакуры. Они перешли в нишу в комнате, где стояли диваны и журнальный столик. Выложив пистолет на него, Сакура уставился на начисто вытертую рукоятку. Вот так и получалось. Он не смог защитить сестру, не сумел скрыть информацию от матери. Потом об этом прознает отчим, и все завертится по-новой. Разговоры о хорошем будущем и обмен его на существование в криминальных кругах. Шиноби!.. Знай отчим, чем Сакура подрабатывал, он бы мгновенно сказал ему заявиться сюда и разорвать связи со всем этим кругом. И это, на самом деле, было бы правильно. — Давно ты этим занимаешься? — Давно. — Понятно, — блекло проговорила Умэко. — Я всегда знала. Заметила еще давно… — Всегда… — эхом откликнулся Сакура. И вдруг, ему стало жутко смешно. То, что он пытался скрыть всеми силами — работу на якудза, фактически, опасные дела — оказалось вовсе не хорошо сокрытой тайной. Выходит, все это было глупым театром перед отчимом, потому что, по сути, он был единственным человеком тут без мутной страшной истории. На глаза проступили слезы от смеха, и с тихим стоном он стер их, после чего уставился на мать. А та, не дожидаясь немого сигнала, продолжила: — Сначала подозревала, но решила, что у тебя есть причины. Плюс ты всегда возвращался целым. Но пару месяцев назад, когда ты приехал для разговора об Окуме, — ее голос дрогнул, но она мгновенно взяла себя в руки, — ты… Ты, наверное, не заметил. Ты немного подволакивал ногу. Я разговорила Иккуко, она долго сопротивлялась. Вот и все. Вот и все. Некоторое время они провели в молчании. Что дальше? Да, он убил человека. Он убил целую кучу народу, если так подумать. Сам, косвенно, все это было правдой. Он не был тем, кого Умэко, наверное, старалась вырастить — не стал членом того общества, которому не было дела до разборок в подполье. Неидеальный сын, рискующий жизнью понапрасну слишком часто. Такая же дочь, едва спасшаяся от последствий страшнее психологической травмы. Ужасный день. — Да. Да, это так, — он развел руки в стороны. — И что ты предпримешь? — А что я могу? — Умэко склонила голову набок и легонько постучала пальцами губам. — Даже если я скажу тебе перестать, ты не прекратишь. Это понятно. Лучше уж, — невеселая улыбка коснулась ее губ, — это, чем Окума. И не поспорить даже. — У меня только одна просьба, Сакура. Когда их взгляды пересеклись, улыбка Умэко померкла. Она вновь смотрела на него тем же пристальным взглядом, словно говорила — да, я все-все знаю. Даже то, о чем ты не признавался Иккуко. И о катане, и о том, что если у «Накатоми» будет шанс, они придут за твоей головой. Но вместо обвинений она мягко произнесла: — Будь осторожен, ладно? Больше всего Сакура терпеть не мог давать несбыточных обещаний. На балконе было прохладно, но связь ловило отменно. Обычно он говорил себе: тут нельзя курить. В этом месте ты должен сохранять лицо и казаться приличным человеком, даже если по факту им не являешься. Но о чем вообще могла идти речь, когда на журнальном столике лежал пистолет, а мать ему прямо в лицо высказала все, что знает. Вот и получалось, что можно было нарушить пару правил. Все равно все они теперь были бесполезны. На том конце провода раздалось тихое «алло». — Нико, — на выдохе произнес он. Сакура никогда ему до этого не звонил. Между ними шла пусть и несерьезная, но война за внимание Иккуко. Головой он прекрасно понимал, что из всей той шпаны, с которой могла связаться сестра, Нико был наилучшим вариантом: он был из богатой хорошей семьи, в основном только позерствовал, а не взаправду лез с головой в опасность. А еще он был рационален: Сакура помнил ситуацию с Акеми и курткой, и Нико мог поступить очень глупо, но выбрал самый верный путь. В общем-то, у Сакуры не было объективных причин ненавидеть Нико, он скорее просто злился, что Иккуко постоянно ставила его в пример. Но сейчас не было дела до всей этой липовой вражды. Нико поинтересовался, что случилось. С началом всего этого айдольского дерьма Иккуко и Нико порвали. У айдолов были строгие контракты, не позволявшие им иметь интрижку на стороне, это было ожидаемо. Разрыв прошел тихо, без особого шума — Нико был не глупым парнем, и они остались друзьями. Из того, что знал Сакура. Но он был уверен, что эти двое все точно так же продолжали испытывать друг к другу чувства куда сильнее простых товарищеских, поэтому Нико был первым, кого он набрал. Он пояснил ситуацию. И добавил: — Приезжай. — С чего ты взял, что она будет рада меня видеть? — удивленно проговорил Нико, и Сакура разочарованно цокнул. — Она сама не знает, чего хочет. В общем, я жду тебя. Если мать попытается тебя прогнать, скажи, что это я позвал. Главное будь тут, ладно? В ответ он не услышал ничего, лишь растерянный вздох, и понял, что тот скоро будет. Затем, Сакура обернулся. На горящую ярким светом комнату позади стеклянных дверей, на темные окна выше. На город позади и внизу, на мир, такой же стабильный, как и всегда. Эдо было все равно на судьбы, которые он перемалывал. Стабильность хоть в чем-то. Когда по деке вновь раздался звонок, он поднял его моментально, не вчитываясь, кто звонил. И совершенно не удивился, когда по ту сторону трубки раздался до боли знакомый голос, который ранее этим вечером рявкнул на него, отобрал пистолет, но потом сунул обратно — думать о содеянном. — Ну как? — Никак. — Ну, переживать — это нормально, — философски заметил Сатоши. — Беситься-то перестал? — Да уже. — Вот и славно. Как надоест изображать из себя киногероиню у окна с сигареткой в одной из стадий депрессии, спускайся. Прокатимся с ветерком, выпьем, все такое… Ты и так сегодня шуму наделал. Дай сестре перерыв. Если она увидит твою хмурую рожу, то мигом настроение себе испортит. Глупо, конечно, все бросать, надо было остаться. Но проветрить голову тоже. — Ну так что? Сначала выпивка, потом — постреляем у меня по бутылкам на заднем дворе? Чертовски хорошее развлечение, Ямаока не даст соврать. Такие нелепые попытки отвлечь. Они вызывали лишь улыбку — и от этого согласиться хотелось еще больше. Сакура взглянул на темные окна сестринской комнаты еще раз, после чего опустил взгляд ниже, на гостиную за стеклом. Там Умэко что-то тщательно поясняла отчиму. Пистолет продолжал лежать на столике, сверкая сталью под лампами. — Уломал. Только чур без твоей хромированной страхоебины. — Это ты про меня? Грубо, хорёк, очень грубо! — Не смешно. В трубке раздался смешок. — А по-моему, вполне. Будь повежливей к бобику, он добрее половины тех людей, что мы встретили на пути и еще не убили. Даже тебя. И вообще, — цокнул Сатоши, — тут ты обломишься. Собаки, они, между прочим, лечат от хандры. Так что спускайся, а то мне выпишут штраф за парковку. И пистолет забери! … ладно. Может, одну ночь можно было и отвлечься. А завтра он точно со всем разберется.