EDO 2103: кайданкай

персонажи: Сакура, Иккуко, Хабакири ► пост-канон "эдо"; Иккуко решает стать айдолом. Последствия. Когда Иккуко громко заявила, что станет айдолом, Сакура был против всеми возможными способами — он слишком хорошо (как человек, регулярно читавший сплетни на еще живой футабе) знал, что индустрия состояла из гнили и грязи почти целиком, чего своей сестре искренне не желал, но она и слушать не стала. Разумеется, они поругались. Боже, они всегда ругались из-за какой-то чуши, вроде этой. Иногда Сакуре казалось, что он и правда слишком ее ограничивает, и, когда ему на уши присела парочка другая людей, он неохотно забрал свои претензии. Но все равно следил, потому что одна мысль, что с его сестрой что-то может случиться, вводила его в полнейший ужас. Ему и так с лихвой хватало Окумы и его многозначных фразочек (хотя сейчас их отношения были скорее на грани адекватного), лишняя головная боль могла все усугубить. Ну и, как это заведено, Сакура оказался прав. Ожидаемо — не то, что его подозрения оправдались, а что айдольская индустрия оказалась самым мерзким гадюшником, с которым ему приходилось сталкиваться. Смешно! Сакура, работавший с «Союзом 109» теперь мог с уверенностью заявить, что даже якудза были честнее на душу, чем все менеджеры и прочие иже с ними. Они хотя бы были вполне искренне в своих темных делах, в отличие от. Хотя, конечно, были приятные моменты. Несомненно. Та девочка, Кирарин… Хошино-тян. Подружка Иккуко, очаровательная девушка, словами не описать. Может, если бы не ее сообщения, то Сакура ничего и не заподозрил бы, но Хошино-тян явно была не лыком шита — и весьма понятно, без особых подробностей, описала суть найденной ею проблемы. Когда она не играла на публику, то становилась чуточку серьезней. Прямо как сейчас. — Мне кажется, нас используют. Так и сказала. У Сакуры не было времени разбираться. Все происходило так быстро, что он даже не мог остановиться и серьезно подумать. Так бешено, без права на ошибку, жизнь неслась только один раз до этого: когда на них совершила облаву «Накатоми» после кражи катаны. Дикое время, и он надеялся, что на этом все и закончится. Но судьба обожала его обламывать, это было чем-то вроде нормы — постоянно натыкаться на подобное. Печальная тенденция. — Это не так заметно, если не задумываться, но… — голос Хошино-тян звучал бесстрастно, но ощутимо напряженно. Они сидели в небольшой кафешке, на ее лице были солнечные очки, кепка, но даже так выражение лица читалось превосходно: — Я иногда вчитываюсь в наши тексты. Недавно Юри-тян сказала, что у нас новые спонсоры, с ними пришел и автор песен… Как и та новая девочка, Виви. И чем больше я пересматриваю наши записи, тем меньше у меня вопросов к тому, почему один раз к нам на концерт пришел тот парень из звездного отряда «Накатоми», Кирино-сан. Хошино-тян задумчиво постучала пальцем по губе, отвела взгляд. В такие моменты она выглядела старше, и айдольское амплуа медленно распадалось. — А потом к нам пришел человек, и его звали… Проблема заключалась в том, что Сакура знал этого человека. Невольно, через пару-тройку знакомых, но ему было известно это имя, и он хорошо представлял, чем этот человек занимался. Ничем хорошим, кратко говоря, а если поподробнее — ничем, что понравилось бы Твердыням и особенно «Накатоми». Все эти его идеи — про изменение Эдо, смену режима и так далее — Сакура считал полной чушью. Господи, какие революции, о чем он вообще? Не будет корпораций, не будет и города, все нормальные люди это понимали. Но этот тип действовал хитро, он решил не идти напрямую, а воздействовать через то, что люди любили. И где иногда позволялись всякие вольности. Через медиа. И использовал молодые таланты, чтобы продвигать свои песни. И лицом своей идеологии выбрал Иккуко, которая не видела в таких «хулиганских» песенках ничего плохого. — Ты отказалась от лидирующей роли именно поэтому? Хошино-тян быстро стрельнула в него взглядом. — Я не отказывалась, за меня все решили. На Юри-тян давил спонсор. А если тому чего-то хочется, то даже менеджер не в силах возразить. Думаю, — она вновь отвернулась к окну и чуть приспустила очки, голодным взглядом ловя проносящиеся мимо автомобили, — он понимал, что я давно работаю. Дольше, чем Икку-тян. И поэтому я сразу заподозрю подвох. Вот и все. Откинувшись назад, Хошино-тян уставилась на него взглядом человека, который на таком собаку съел. И веселым тоном, совершенно не подходящим к той ситуации, в которой они очутились, заявила: — Я знаю, что ты беспокоишься за Икку-тян. У меня самой старшая сестра, и она тоже обо мне печется. Но я не хочу беспокоить ее лишний раз, и признаваться в чем-то — это сильнее меня, поэтому я знаю, что она тебе сама ничего не расскажет. Поэтому это говорю тебе я. А не Икку-тян. Ее втянули во что-то опасное. Будь осторожнее. Использовать медиа можно было обоюдно: как нести с их помощью запретные призывы, так и демонстративно наказывать. Айдол, певшая о бунте, о новшествах, о непокорности — и в итоге была убита… Или что-то такое, в любом случае, подобный заголовок никого бы не удивил. Простые обыватели бы посетовали и вскоре позабыли бы о такой звезде и ее песнях, другие, те, что прочитали между строк, точно так же распознали бы и намек. Не балуй, говорилось в нем, будь послушным, и замаскированные корпоративные чистильщики не придут по твою душу. Проще говоря, когда на концерте начался хаос, пальба и все прочие веселые обстоятельства, Сакура совершенно не удивился, когда за сценой они наткнулись на своих старых знакомых. Пусть уже и зажившая, но рана на боку неприятно заныла — потому что это были сраные невидимые ублюдки-ниндзя «Накатоми», которые устроили им сладкую жизнь около года назад. Боже, ну почему опять они. Почему именно сраная «Накатоми». В этот раз хотя бы без авиационного пулемета. Незабываемые ощущения, но… нет. Не стоило. — Надеюсь, мне не придется ловить за тебя пули в очередной раз, — буркнула Хотару, перезаряжаясь. Она была единственной, кто ходил на все концерты Иккуко вместе с ним (остальным это надоело еще после первого; Сатоши шутка перестала нравиться после пятого). И, когда Сакура одарил ее взглядом человека, который был готов вспыхнуть, как спичка, она подмигнула ему и щелкнула пальцами. — Потом с тебя пиво. — Никакого пива! Но если Хотару спасет Иккуко, то он что угодно сделает, даже купит ей какое-нибудь супер дорогое и хорошо так выдержанное вино. Потому что только она сейчас волновала Сакуру, она и слова Хошино-тян, которая явно это предвидела. Страшные опасения преследовали его всю дорогу, за кулисами, и выше, выше, по пути на крышу, туда, куда уже не добирался свет ярких декораций. Потому что так говорила интуиция. Потому что Хошино-тян сказала: — Она сбежала наверх! Туда, откуда еще тяжелее сбежать. — Если ты просто так убежишь, а потом схлопочешь пулю, «Йошиваре» это не понравится, — строго заметила Хотару, когда они только-только начинали наблюдать за нарастающей паникой. Люди неслись мимо, смазываясь в периферийном зрении, а они сидели в зале, смотря на сцену. — Дело даже не в том, что плохо придется мне. Это обернется проблемой для всех… думаю, даже не в твоем окружении. Подумав, она закусила сигарету и нахмурилась. — Я слышала от поганца Масакадо, что если бы ты с катаной попал в цепкие лапки «Накатоми», то Окума бы не постеснялся развязать настоящую грызню между корпорациями. И все ради одного маленького тебя. Готов ли ты поставить на кон спокойную жизнь сотни миллионов ради Иккуко? Ты-то у нас не хладнокровная машина корпорации. — Я в самом деле обязан на это отвечать? Хотару громко вздохнула. — Ты такой предсказуемый. — Это не важно. — Забавно. Ведешь себя, прямо как Окума. Тогда Сакура ничего ей не сказал, лишь смерил взглядом. Да. Пусть это так. Пусть из всех вариантов, логичных и нелогичных, правильных и неправильных, он выберет самый худший. Пусть он встанет на ту же дорожку, от которой его так упорно уводила Умэко. Но это был его выбор. Он делал это осознанно, понимая, к чему такое приведет — но был готов рискнуть, потому что не хотел Иккуко плохого. Она была еще ребенком в его понимании, юным и несмышленым. Не видела жизни. Почему ее судьба должна обрываться на самой страшной ноте только потому, что кто-то решил использовать ее в своих целях? Почему Умэко должна была терять ребенка, ставшего жертвой чьих-то амбиций? Готов ли он замарать руки в крови миллионов невинных, если что-то произойдет? И все — ради сестры? В самом деле, ответ был очевиден. Ради такого можно было даже стать злодеем в чьем-то понимании. Какая разница? Он хотя бы будет чист перед своей собственной совестью. А все остальное было бесконечно далеко от Сакуры. Забрав клинок у одного из чистильщиков, он тенью двинулся наверх. Кицунэ-00 видно не было, это было хорошо. Просто не описать словами, как славно. Но все это представление было разыграно еще куда более грамотно, чем облава на них с Юасой, значит, руководителем тут мог быть кто-то куда более компетентный, кого они не смогут так просто избить и заставить сбежать. Плюс, их было всего двое; Хотару, конечно, дала весточку остальным, но когда они еще будут? И как попадут внутрь? Одни лишь вопросы и никаких ответов. С этими угрюмыми мыслями он поднялся на крышу. В общем-то, ничего, кроме разочарования он там так и не нашел. Ну, то есть, конечно, там была Иккуко. Она не была совсем уж беспомощной, могла дать отпор, но там, наверху, стоя на краю покатой крыши, где до низа было добрых метров десять, даже она стушевалась. Ее догнал лишь один чистильщик, из тех, что устраивали представление — не в броне сраных невидимых ублюдков, но простой одежде, словно у мясников из трущоб. Они оба резко обернулись, стоило Сакуре выйти навстречу. Повисло секундное молчание, полное завываний ветра на высоте, испуганных взглядов и низкого чужого дыхания. Света тут не было, лишь лампы со сцены внизу. Мрачная картина, в самом то деле. Иккуко замешкалась и совершенно потерянным тоном, в котором не осталось ни единой капли надежды, спросила: — Брат? И это стоило ей концентрации. Чистильщик не стал терять времени даром — и наотмашь ударил клинком. Брызнула кровь, и Иккуко с сиплым вздохом отшатнулась назад, после чего завалилась на пол. Рана была неглубокой, он бил явно не для того, чтобы убить — лишь ранить, обездвижить, и ему это удалось. Но все это прошло мимо Сакуры в тот момент. Он видел лишь одно — что этот ублюдок в уродливой маске посмел поднять руку на его младшую сестру, и это словно рывком сорвало все ограничения. Сакура взбесился, по-настоящему, как не был зол никогда. И они с чистильщиком схлестнулись в быстрой схватке. Но как бы Окума не старался, не назначал тренеров по фехтованию, он все еще был мечником не самого лучшего толка. Одно дело — уметь держать клинок для вида, чтобы, когда какие-то темные планы «Йошивары» сработают, он выглядел с ним натурально; и совершенно другое — драться всерьез. Он не был полным профаном, конечно, но был бесконечно далеко позади этого чистильщика. И потому вполне себе закономерно проиграл. Один удар отсек ему левую руку — даром, что хром, но болевые рецепторы взвыли, отчего система замигала алым, перегрузившись. И только спустя несколько мгновений Сакура понял, что что-то не так. Дело было в чистильщике — точнее, в том, что он использовал мечи. И не в самой катане дело, а в том, как он фехтовал. Потому что Сакура знал человека, что владел клинком столь же превосходно, он видел это собственными глазами — когда, любопытства ради и перестраховки после двух случайных встреч, на празднике Ханами наблюдал за главным развлечением, поединком на мечах, звездой которых был, несомненно… — Накатоми Хабакири. Это и сказал Сакура, а затем ударил. И маска раскололась, раскрывая чужое лицо — бесстрастное, то, что обычно смотрело на всех них сверху вниз с ярких рекламных баннеров. Свет софитов бил у него из-за спины, освещая фигуру — но лицо было едва различимо во мраке. Зажатый в руках клинок был низко опущен, и, такой, с горящим взором, он совершенно не напоминал того улыбчивого мужчину, которого все привыкли видеть на экранах. Но, несомненно, это была его стать, его взгляд — как ни прячь их под чужим обликом, что-то все равно выдавало. А может, Сакура просто хорошо запомнил его выражение лица тогда, при личных встречах. Одно дело — телевидение, и совсем иное — встретиться вживую. Прямо как сейчас, когда тот смотрел на него сверху вниз. Сидя на одном колене, уже без добытого у чистильщика клинка, Сакура молча смотрел на сестру у себя на руках. Бой проигран. Бежать было некуда, помощь подоспеет нескоро. Патовая ситуация. Он мог бы потянуть время, конечно, отвлечь его разговорами, но он знал, что Хабакири на такое не купится. Так люди, как он, всегда делали все правильно — и понимали, где их пытаются обмануть. Когда лезвие поднялось и оказалось в угрожающей близости от шеи, Сакура даже не поднял голову. Иккуко… его драгоценная Иккуко была без сознания, была ранена, и все потому, что кому-то взбрендило играться с кем-то на недостижимой высоте. Почему она должна была умереть? Она была просто девочкой. Он не мог позволить этого допустить. Он был готов на что угодно, лишь бы не дать ей пострадать, тем более — умереть. Даже если это означало самому пойти на глупость. И обречь всех, кто будет ввязан в эту грызню. Потому что «Йошивара» так просто этого не оставит. — Не знал, — пробормотал он с легкой ухмылкой, — что «Накатоми» теперь занимаются убийством школьниц. — Ты ее брат, верно? Лицо Хабакири даже не дрогнуло. Он лишь поднял взгляд выше, всего на секунду, словно о чем-то задумываясь, лишь затем, чтобы резко опустить его вниз. Прямо в глаза Сакуре. — Да. Я ее брат. — Ты знал, чем она занимается? — Ну, — фыркнул он, — поет. Никогда не вслушивался. — А зря. Мог бы предотвратить все это. Стоило бы один раз вслушаться. Ну и что тут сказать? Сакура, вообще-то, не был специалистом по чтению между строк. У него не было на это времени — все занимала работа, он и на концерты-то ходил лишь с учетом того, что потом по ночам перерабатывал и получал пинки от Хотару за то, что не гасил свет и тратил электричество. — И что теперь? Убьешь ее? — Ну, я должен… — Хабакири чуть задумался, словно подбирая слова. В сравнении с Мотизуки он говорил без жутко напыщенного тона, но легкая угроза, та же, что и в диалоге с ней, ощущалась вполне явственно. — Не пойми превратно. Я делаю это не из желания убить девочку. Поверь, это не самое достойное дело. Но того требует порядок. И, чтобы он продолжался, ей суждено умереть. Я бы отпустил тебя, в самом деле, даже с учетом, что ты много знаешь. Но ты не отступишь. — Как ты хорошо меня прочувствовал, — Сакура резко поднял на него глаза, и Хабакири лишь склонил голову набок, так, словно это была элементарная истина, и он не понимал сочащейся из голоса иронии. Внизу что-то шумело, слышалась стрельба. Наверное, Хотару, вяло подумалось Сакуре, и он еще раз опустил глаза вниз, на Иккуко. После такого останется шрам. Тонкий, длинный, ничуть ее не украшающий. О-о-ох, маме это не понравится. Аккуратно он коснулся ее лица, прошел пальцем ниже, по скуле, убирая прилипшие к коже прядки, и затем медленно, неуверенно — потому что это была глупость — пробормотал: — И ничего нельзя сделать? — Совсем ничего. — Но ты медлишь. Словно до конца не решил. — Ну, — Хабакири цокнул, — я не злодей. И я понимаю твои чувства. Но это ничего не меняет. Считай, я просто даю тебе время свыкнуться и смириться. И самому принять решение: взять, и уйти. — Но я же слишком много знаю, — передразнил его серьезный тон Сакура, но Хабакири даже не улыбнулся. — Ты узнал меня раньше, чем слетела маска. Значит, это мой промах. Я не жалкая крыса, которая станет убивать тех, кто не виноват в собственной оплошности. Современное бусидо не одобрит такого. Ах да. Он же сраный самурай, кичился этим налево и направо, как и его папаша. Одна мысль об этом вызвала злость у Сакуры. Но он должен был направить мысли в правильное русло, думать. Что-то, что поможет ему спасти сестру отсюда. Что-то… Накатоми сомневался, значит, ему было чем-то близко подобное — утрата кого-то близкого. Он странно смотрел на Иккуко все то время, пока они говорили, он медлил не только из-за дебильного кодекса чести — а потому что в его голове определенно точно вертелась какая-то конкретная мысль. Какая-то… И вдруг его осенило. Сакура вспомнил факт, который, в общем-то, знали все в Эдо. Потому что каждый год в конце марта имя этого человека упоминалось в речах Накатоми Тамасабуро, потому что все они хранили молчание в память о женщине, которая ушла из мира живых несколько лет назад. Все знали историю Накатоми Окинаги. Эта дзайбацу настолько крепко держала их всех за глотку, что некоторым было проще перечислить членов семьи Накатоми, чем ближайших по крови родственников императора. Это было низко. Грязный способ, на самом деле, и Сакура не захотел бы его использовать… но сейчас у него не было особого выбора. На кону стояло все — стояла безопасность и, может быть даже, жизнь его сестры — и ради этого он был готов пойти на все. Никакие деньги мира не стоили того, чтобы с Иккуко что-то случилось. Никакие нормы, правила и устои. Голос дрожал, и он силой воли заставил себя говорить громче. И поднял взгляд на Хабакири, украдкой, после чего медленно, будто не решаясь, произнес: — У тебя же тоже была сестра. Разве ты не понимаешь? «Ты не спас свою, так дай хотя бы мне защитить мою». Глаза у Хабакири широко распахнулись — всего на мгновение его маска исчезла, обнажая подноготную — но он быстро вернул себе лицо. И в этот момент что-то в его взгляде стремительно изменилось, разительно. Исчезли те крохи сомнения, а рука сжала рукоять катаны крепче. Промашка, осознал Сакура. Не стоило упоминать Окинагу, она была больной темой. Но он хотя бы попытался. — Не стоит использовать это в качестве аргумента. Я все понимаю, правда. Но… — Тогда, — оборвал его Сакура и вперился прямо в глаза, настойчиво, — давай совершим обмен. Жизнь девочки — на секрет, который ты и твои люди уже черти сколько времени ищут. А? Это было чистой воды самоубийство. И Хотару окажется права — он втянет в это слишком много людей. Но, в самом деле, имело ли все это хоть какой-то смысл, если на кону стояла жизнь его сестры? Он не сумел бы жить спокойно, зная, что она умерла из-за его трусости, из-за неспособности защитить. Это была его обязанность — как старшего брата. И плевать на Эдо, на корпорации, на все. Ради Иккуко можно было и сжечь этот чертов город дотла. Во взгляде Хабакири промелькнуло уже нескрываемое раздражение, и Сакура сглотнул, когда холодное лезвие клинка приблизилось к его кадыку. Ну, пан или пропал. — Я не буду вести переговоров с… — Конец марта. Пропажа одной важной штуки. Ничего на ум не приходит? Хабакири резко сузил глаза, и лезвие меча уперлось в кожу. Одно неумелое движение головой — и можно порезаться. Но Сакура не отступал — он смотрел прямо ему в глаза, не моргая, после чего уперто произнес: — Ну, давай же. Жизнь девочки в обмен на это. Или что? Ты же самурай, благородный и честный! Что тебе одна невинная жизнь в обмен на кого-то еще более виновного, еще и сознательно? Спроси у Кицунэ, он тебе все подтвердит! Лезвие около глотки не дрожало, и молчание продлилось несколько мгновений, пока, наконец, Хабакири не опустил клинок. Все это время он внимательно смотрел Сакуре в глаза, словно рассматривая внимательней с каждой секундой, вспоминая, и, затем, охнул, проведя рукой по лбу. — Ну конечно. Это ты был в «Дзюндзи». С тобой мы виделись в отеле, и о тебе болтал Мурамаса. Господи. — Ну?! — нетерпеливо взъярился Сакура. — Так что?! Вот он, главный преступник, прямо перед тобой! Меня авторизовала ваша сраная катана! Боже мой… Отпусти девочку, она вообще не имеет отношения ни к чему этому! Или мне на колени стать?! Ползать?! Я даже сопротивляться не буду — но не трогай девочку, умоляю! В ответ он услышал тяжелый вздох. Окончательно опустив лезвие, Хабакири мрачно взглянул на него — зло, но словно просто устав от этой бессмысленной болтовни. Он явно что-то обдумывал, это было видно по тому, как блуждал его взгляд, и, затем, он шумно выдохнул и потряс головой, будто бы вся эта ситуация попросту не укладывалась у него в голове. И спросил — резко, словно интересуясь не из должностного интереса, а потому что и правда не понимал: — Ну и зачем? Ты хотя бы понимаешь, что тебя ждет? Поверить не могу… — Еще бы не понимал. Но выбора-то у меня и нет. — То, что ты и твоя крысиная шайка украли нечто настолько ценное у отца — непостижимо, — рычал он, — но еще более невероятно, что ты сейчас сознался просто в обмен на жизнь… Боже. Ну и что мне, скажи на милость, сейчас предпринять? По-хорошему, я должен убить и тебя и ее. Но ты ведь не просто так это начал, верно? Есть какой-то подвох. Да, конечно же, подвох был. Для того, чтобы Накатоми сдержал обещание, нужно было добавить лишь совсем немного. Про местонахождение меча… И чип слежения «Йошивары». Пусть будут рыскать, в тенях, не устраивая бойню. Вряд ли Хотару промолчит, когда ее спросят о произошедшем, но так, хотя бы, они точно не будут трясти Иккуко. О том, что будут делать с ним… Это будет уже не так важно. — Похвальное благородство… — пророкотал Хабакири, и глаза его в полутьме недобро сверкнули. — Хорошо. Я принимаю твое предложение. Но знай, что ничего хорошего дальше тебя не ждет. В самом деле, кто бы сомневался? Он поднялся и с тихим вздохом взглянул на Иккуко у себя на руках. Все еще без сознания… Ох, знала бы она, что тут происходит, наорала бы на него только так. Но, к счастью, она безмятежно спала — и ничто из этого ее больше не тревожило. И не потревожит. Чужая рука легла ему на плечо, и Сакура взглянул на Хабакири. Тот смотрел на него с презрением, но ничего не говорил — даже не торопил, словно давая последние секунды на прощание. Ну точно, псих, с невеселой улыбкой подумалось Сакуре, когда он вспомнил злое предостережение Сатоши о проклятых мечах Мурамасы. Но, наверное, еще не все человечное они из него выели. Ну, вот и все, Икку-тян. Может, когда-нибудь свидимся. — Она будет очень рада, когда узнает, что ее спас сам принц «Накатоми», — хмыкнул он, и чужие пальцы сжали плечо крепче. — Не говори глупостей. Голос Хабакири звучал холодно, строго. — Никто не будет рад такому спасению.