EDO 2103: кайданкай

персонажи: Сакура ► пост-канон "эдо"; Финальное вторжение в «Накатоми Дзайбацу». Как все дошло до этого… Тот еще вопрос. Сакура не знает. Если честно, он теряет нить происходящего еще в самом начале всей этой заварушки, примерно как начинается возня с мечом. Даром ему эта железка не сдалась, но весь Эдо носится за ней, как с писаной торбой. Ключ к «Аматерасу», прочая чушь. Он не шарит за всякие заумные и жутко секретные корпоративные проекты, они далеки от него настолько, что Сакуре проще спихнуть это на тех, кому такое действительно интересно. Но существует проблема. Хоть он и не хочет иметь ровно никакого отношения ко всей этой чуши с «Аматерасу», некоторые люди заинтересованы в его… сказать бы, что случайная связь, но такое про мечи не говорят. Скорее случайное подключение. Сакура невольно связывает себя с этой сраной системой, и, вуаля — его голова, рука, не важно, он интересен почти половине любителей сраных тайных проектов в Эдо. «Накатоми» наверняка хотят пристрелить ему по-тихому, потому что воровством катаны и подключением он рушит Тамасабуро все планы и вообще эпично срет в тарелку, но ситуация варится, варится… В дело включается Кирино Ханджиро, тот самый мальчик с экранов, и все становится совсем плохо… А потом наступает катарсис. Заключение. Грандиозная схватка на вершине небоскреба «Накатоми» (без Сакуры, к счастью), смерть старика, неожиданное бешенство Ханджиро после раскрытия Каких-То Там страшных секретов… Все в котел. Но, в конечном итоге, наступает тот самый момент, когда ему, как владельцу этой сраной катаны, необходимо вступить на сцену. Как актеру, вовремя вышедшему для своей роли. Это что-то вроде необходимости, приличия. Сакура накрепко привязан к этой ситуации, ему не уйти от того, чтобы принять в этом дерьме участия. Поэтому все просто: его путь лежит наверх. «Накатоми» не очень рады вторжению (тем более такому наглому, на ави, прямо в их гаражные отсеки), завязывается возня между ними и «Йошиварой», а они вчетвером, неизменная команда, все бегут, бегут и бегут. Потом разделяются. У каждого свои дела. Кому-то в самую пору заложить взрывчатку, кто-то подлатает отставших. Кто-то — выкосит персонал, жить которому совсем не обязательно. Но это их специализация, то, в чем они, вроде как, шарят. Сакура же простой клерк, он должен отчетики строчить, а не строить из себя бравого самурая с катаной наперевес. Но судьбе как-то плевать, как обычно, в общем. Поэтому он отправляется наверх, запечатлеть последние мгновения такого титана рынка, как «Накатоми Дзайбацу». Змея все же поглощает свой хвост. Пути назад нет. Лифт движется вверх. Стоя внутри, Сакура только и может, что сверлить взглядом панель. Один этаж за другим. Скоро крыша. Там должен быть сильный ветер, по логике, но даже собака в Эдо знает, что тут — резиденция семьи Накатоми. Все равно, что вторгнуться в священную землю. Ему честное слово вот вообще не хочется, но Окума весьма прямолинеен в своих указаниях, а пойти против него с Мотизуки на поводке… Сакура уже долго работает в корпорации и имеет связи с якудза, а потому хорошо представляет, где можно чихнуть, а где не стоит. Тем более, если у тебя есть семья. Это что-то такое само собой разумеющееся. Он лишь сильнее поджимает губы, когда лифт подползает к нужному этажу ближе. Двери некоторое время дрожат, будто не решаясь… Но Кайя отменный хакер — и с кодами на руках способна одолеть даже титана. Те раскрываются, с шипением, будто в дерьмовом фантастическом фильме перед клиффхэнгером, и в лицо ударяет прохладный ветер. Погода тут, в поместье под куполом, меняется по щелчку пальцев, и если господину будет угодно, то будет царить даже зима. Та, коей уже сотню лет не видел Эдо, застряв в погодной аномалии уничтоженного бомбами мира. Вокруг — снег. Дорожки замело, деревья облетели, и теперь с веток свисают сосульки. Купол меняет погоду на темное до всепоглощающей темноты небо с редкими звездами. И где-то там, впереди, помимо фонарей, единственный источник света — огромное поместье. Должно быть чертовски холодно, но адреналин в крови бурлит, и Сакура не чувствует ровным счетом ничего, лишь легкий дискомфорт от происходящего. Руки крепче сжимают ножны. Он делает шаг вперед. Пугающе пусто. Лишь снег скрипит под ногами. Сакура идет вперед, понятия не имя, что ему делать. Типа, убить… кого? Нирэхару? Тот вроде бы в каких-то мутных интрижках с Мотизуки, нет? Эти двое, с Окумой, наверняка планируют оттяпать сочный кусочек от корпорации. Или захватить в ней власть… Боже, ему абсолютно насрать на эти интриги, зачем его вообще сюда впрягают? Так Сакура думает. Но в то же время внутри скребется что-то неприятное, что, почему бы и нет. Он этого заслужил. Он хорошо постарался, и, значит, тоже имеет право на сочный кусочек пирога. Окума не зря нашел его, Окума… Нет, это глупо. Задумавшись, Сакура поднимает взгляд — и едва не роняет катану на землю. Там, впереди, прямо под фонарем… Да, наверное, это статуя. Фигура из белого мрамора. Редкость, лоск. Такое только старику Накатоми и доступно. В позе подобной милосердной Каннон, она, эта женщина из белого камня, смотрит вниз с добрейшей улыбкой. Но Сакура знает ее лицо. Знает, потому что весь Эдо скорбел по ней в девяносто седьмом. Накатоми Окинага. А прямо на коленях у нее, каменной статуи, лежит… Но он уже мертв. Пара изо рта нет. Глаза темные, не разглядеть. Улыбается, такой блаженной улыбкой, чокнутый придурок. Лежит, положив ей голову на колени, в руках крепко сжат сломанный клинок. На губах еще пузырится кровь, ее тут полно — на снегу, растекается огромной лужей, отчего тот приобретает розовый оттенок. Броня изрезана, словно распотрошена. Но он мертв. Кирино Ханджиро… несомненно мертв. Умер, тянувшись к той, что была ему словно мать-богиня. Что-то такое говорил Окума. Очередная жертва бессмысленных генетических экспериментов. Чем ты отличаешься от него, Сакура? Всего лишь такое же генетическое изыскание. С трудом оторвав от него взгляд, он двигается вперед. Неторопливо. Нет смысла спешить. Теперь это только их площадка для битвы. Он что-то там учился фехтованию, всякому умному про мечи, но что дадут тебе быстрые знания в сравнении с человеком, который потратил на это десятки лет жизни? Он не способен победить даже Бансэнсюкай, что уже говорить о ком-то настолько же величественном и чарующем в мастерстве владения клинком, как о… Он ждет его. Стоит внизу, у ступеней, а позади него пламя медленно лижет особняк. Лицо чистое, лишь один порез, через нос. Легкий. Потрепан, ранен даже, но в пределах нормы для вышедшего победителем из такого сражения. Этот человек, напоминает себе Сакура, убил Кирино Ханджиро. Каждый год он забирал кубок Императора себе. Если и существует Бисямонтэн в реальности, его воплощение, то им будет Накатоми Хабакири. Глупо ждать победы в таком поединке. Но он хотя бы попытается. Меч уперт в землю. Руки лежат на рукояти, держат не крепко. Это обманка. Захочет — и даже эта «глупость» станет мастерским ходом для предстоящей атаки. Снег продолжает идти, в ночи, и теперь его сопровождает треск пламени. Хабакири и сам, как огонь. Страшно даже смотреть. Давай разойдемся, хочется бросить Сакуре. Это бессмысленно, мы оба знаем, чем все завершится. Зачем терять время. Разумно, но бросить такое сейчас — верх неуважения. А нарушать обычаи… прямо сейчас отчего-то не хочется. Хабакири смотрит на него, в глазах пляшут огоньки, он узнает его — из всех мелких встреч складывает общую картину. Но молчит. Щурит глаза, когда видит поклон. Одним движением Сакура раскрывает клинок. Ножны спадают, мягко приземляются в снег. Но этот звук — ничто на фоне огня. Они встают друг напротив друга, все — в полной тишине. Слова сейчас излишни. Выглядит как дерьмовая аниме-сцена. Господи, как многое бы он отдал, чтобы это были какие-то дурацкие мультики. У судьбы жестокие шутки. Шаг. Два. Дети, готовые на все ради амбиций своих родителей… Ну и потеха. На третий, рвутся вперед. Затем, звенит сталь.