РИМ: Реальность и Мечты

Её нашли. Лайя хотела вжаться в ствол, слиться с ним воедино. Лучше! Стать деревом, как нимфа Дафна, убегавшая от влюбленного в неё Аполлона. Однако Лайя не была нимфой, не было у неё отца Пенея, да к тому же она находилась не в Элладе, а Риме, ещё и в высокотехнологичном. Поэтому не оставалось бедняжке ничего, кроме как испуганно смотреть заплаканными глазами на женщину, нашедшую её. «Какая красивая», — невольно подумала Лайя, разглядывая плавный овал лица, точённый подбородок, небольшой с горбинкой нос. Однако более всего её поразили глаза незнакомки. «Они отливают фиолетовым… Возможно поволока застилает мне взгляд или это причудливая игра солнца… Но мне кажется…» — бессвязные мысли одну за другой порождало её изнурённое сознание. — «И волосы такие светлые, точно лучи солнца». Хотелось ответить, только голос пропал и слова позабылись, будто бы на всех языках сразу. Женщина же интерпретировала её безмолвие по-своему. — Не бойся, ничего твоему отцу не расскажу. Ну, чего ты плачешь? Кто тебя обидел? Кого бить пойдем? Её по-матерински ласковый тон и участливый взгляд спугнули страх, который вознамерился поглотить Лайю полностью. Она задышала спокойнее, взгляд прояснился, и пусть руки и всё тело мелко дрожали, однако, оковы ужаса окончательно спали. Возможно поэтому девушка смогла сосредоточено и внимательно разглядеть женщину. Элегантная шея незнакомки была отяжелена золотым колье с россыпью тёмных агатов; в ушах покачивались изысканной работы серьги, а на безымянном пальце руки, придерживающей длинную ветку спиреи, тускло поблескивал перстень-печатка. «Эта милая женщина явно из патрициев… Быть может это мой шанс устроить свою жизнь здесь, пока меня не найдут друзья», — от этой мысли в душе Лайи всё затрепетало, заволновалось. Она взглотнула. Сморгнула с ресниц слезинки. Ей нужно было за этот краткий миг выстроить в голове пусть и простое, но содержательное предложение, чтобы выразить своё желание богатой римлянке. Однако та опередила неискусную в латинском Лайю. — Так напугали тебя… Ну, коль говорить не желаешь, то хотя бы позволь помочь тебе выбраться отсюда. И как только умудрилась через терновник пролезть! Куда только твои служанки и рабыни смотрят?! — незнакомка неодобрительно покачала головой, нахмурив тонкие резко очерченные брови. Лайя поняла не совсем много, ибо речь женщины была быстрой. «Не хочу… Выбраться… Терновник… Служанки… Рабыни», — у неё во рту от волнения пересохло. –«Как же мне тут жить, когда я даже намерений местных понять не в силах? Язsыковой барьер — зло». — Я совсем… Я уже встаю, — неуверенные слова на чуждо звучащем языке полоснули слух, точно кинжал плоть. В подтверждение своих слов Лайя осторожно приподнялась, стараясь не касаться испачканными руками халата. «Как говорит Сандра, смысл пить боржоми, когда почки отказали… Сзади он весь грязный то», — нестерпимый стыд одолел её. Однако что она уже могла поделать! А женщина улыбнулась — тепло и добродушно. — Вот и замечательно. Выходи, — она приподняла выше ветви, позволяя девушке выбраться из своего убежища. Лайя, растерявшись, осознавая, что она совершенно недостойна такой чести, не смогла выразить свою благодарность иначе, кроме как поклоном. Патрицианка удивлённо вскинула брови и вдруг рассмеялась заразительно весело, удивительно легко. — Вот уж точно не стоит. Иначе Цезарь разозлится на меня за то, что отнимаю его прерогативу: обычно перед ним бьют челом. «Как неловко… Я практически не поняла, что вызвало её смех… Цезарь и то, что ей кланяться не нужно? Тяжело живётся дураку», — Лайя мысленно корила себя за недостаток усердия во время изучения латыни. Однако, разве есть смысл сожалеть… Солнечный свет немилосердно щиплел глаза, привыкшие к мягкой полутьме. Щурясь, как недовольный кот, она всё же смогла разглядеть незнакомку получше. «Я и не могла подумать, что она окажется такой высокой!» — Лайя надеялась, что её взгляд не выражает охватившего душу удивления. Патрицианка была выше её на две головы. Статная, величественная, прекрасная. Светло-жёлтое идущие ровными складками платье-стола очерчивало подтянутое тело. Блестящий бледно-лиловый пояс змеёй обвил её талию, широкую, идеальную для фигуры этой женщины. При этом полоска ткани подчёркивала высокий пышный бюст. Однако незнакомка не сделала акцент на своих прелестях — ворот столы полумесяцем пролег около ключиц, которые холодило тяжёлое ожерелье. Длинные рукава практически полностью закрывали руки, оставляя видными лишь запястья. Лайя умудрилась высмотреть какое-то устройство, чьи очертания выделяла взбугрившаяся ткань. «Вероятно, изобретение, характерное для этого Рима», — так подумала она, с восхищением рассматривая длинный, того же цвета, что и стола, желтый плащ-паллу, сложным образом оборачивающий стан патрицианки. Мягкая ткань была наброшена на волосы, собранные в греческий пучок. Женщина выглядела строго — так, какими Лайя представляла себе римских матрон. «Она будто сошла с полотна «Римлянка» Томаса Фрэнсиса Дикси! Разве что, пожалуй, в ней ощущается не глубокая, задумчивая печаль, а мощная, всепоглощающая энергия. По крайне мере сейчас», — как бы ни хотела, но не могла Бёрнелл не углубиться в размышления. Если бы всё только оказалось сном, но, увы… — Я… Я… — пробормотала Лайя, силясь подобрать слова. — Полагаю, разумнее продолжить разговор хотя бы на скамейке, — заметила патрицинка все с той же по-матерински теплой улыбкой. — На нас уже оглядываются. Думаю, тебе не хотелось бы привлекать к себе внимания. Не так ли? «Она предлагает сесть на скамейку. Это я поняла. Лучше кивнуть», — подумала Лайя да так и поступила. — Вот и замечательно. Вдруг из-под многочисленных складок длинной паллы мелькнула деревянная трость, которой женщина ловко подмяла кусты, а после, как ни в чем не бывало вышла под удивленные взгляды сенаторов, не удостоившихся чести быть одаренными ответным. Лайя поспешила следом за ней, стараясь подавить в душе бурю волнения, а в голове — вихрь вопросов. «Какая женщина!» — мысленно воскликнула она, жалея, что её характер не позволяет ей быть такой же внушительно спокойной и безразличной к мнению других. Ибо в это мгновение девушка желала провалиться сквозь землю от стыда за свой вид и несуразные ответы. «Она явно полагает, что я глупая плакса», — Лайя была более, чем уверена в своем утверждении. Однако она поспешила загнать зверя печали поглубже во мрак очернённой горем души. «Не время плакаться, время — действовать», — подумав об этом Лайя опустила взгляд и обнаружила, что патрицианка сильно хромает на правую ногу. «Видимо яркий свет и погруженность в болото сожалений застелили мой взгляд пеленой… Как я сразу не заметила, не поняла!» — она мысленно покорила себя за невнимательность. Поспешила перевести взгляд на утопающие в зелени мраморные тела скульптур. Ей казалось ужасно неприличным смотреть на то, как женщина изо всех сил пытается передвигать негнущийся ногой. Вдруг аристократка оскорбится чрезмерным любопытством девушки? — Вот теперь можно спокойно и без ненужных волнений поговорить, — сказала женщина, после того, как обе устроились на мраморной скамейке без спинки. Фиолетовые глаза отливали бледной нежностью сирени. Лишь вблизи Лайя смогла разглядеть, что прекрасная незнакомка в действительности не так молода, какой её сделала обманчивая полутень. Веера морщин раскрылись у уголков глаз, коралловых губ, а тяжелые складки пролегли на высоком лбу. «Но это не портит её, наоборот, одухотворяет мудростью прожитых лет», — подумала девушка и кивнула в подтверждение слов незнакомки и своих мыслей. — Вот и замечательно. Меня зовут Селеста, я принадлежу к роду Манлиев, — Лайя приметила, что улыбка Селесты выражала скорее легкую усмешку, чем истинную гордость за свой род. — А ты из какой семьи? И как тебя зовут? «Хорошо, что самые простые вопросы я полностью понимаю! Иначе совсем неловко было бы», — Бёрнелл обхватила пальцами белоснежный шелк халата, прежде чем ответила медленно и тихо, опасаясь, как бы кто-то другой помимо Селесты не услышал её слов. — М-меня звать Лайя… И я не есть патрицинка. Я совсем не отсюда… — Хм, я слышу, — задумчивость тона женщины отозвалась колючей болью в сердце Лайи. — В таком случае, кто ты? Откуда ты? И кто тебя провёл в резиденцию Цезаря? Пусть Селеста и продолжила говорить мягко и даже будто бы участливо, однако отголоски стали звучали в её голосе. И всё же она, видимо, поняв, что девушка не говорит на древней латыни бегло начала произносить слова медленнее, чтобы та точно поняла её речь. «Сердце замирает от страха… В горле совсем сухо… И желудок свело… Однако я справлюсь! Я постараюсь быть не хуже Лале!» — подумала Лайя со всей решительностью, а после добавила: «И я обязательно выживу, и вернусь к сестренке, семье… друзьям». Сделав глубокий вдох Лайя начала рассказывать придуманную ею легенду: — П-прошу, будьте милосердны, домина… Я жить на планета Викулус. Она — моя родина. Но я не хотеть больше, как стала взрослой, жить там… Глухо, как в смысле прямо, так и в умах… Вы сами слышать, как я плоха в языке, — каждое слово ей давалось с трудом, боем со страхом, стыдом и неловкостью, которые, всё же, отступали под натиском неумолимой мысли: «Выжить. Я должна выжить. Спастись». — Учитывая твоё происхождение — недурно, — Селеста спрятала смешок за покашливанием. — Я стараться… Очень учить такой красивый язык, не такой, как наш, который мы на Викулус разговаривать… — Воистину, понять жителей дальних планет крайне трудно даже на всеобщем, — женщина покачала головой, а после сосредоточила цепкий, точно нити паутины, взгляд на лице перепуганной Лайи. — Диалекты — особенности языка обитателей определенной территории, — в принципе чудны. Однако… Откуда же ты знаешь высокий язык Земли? Лайя прикусила щеку с внутренней стороны, силясь не дрогнуть под напором колкого взгляда, скрытой силы слов. Её охватили терзания сомнений. «Значит то, что я слышала у Бальбины, Квинта и других — вовсе не вульгарная латынь, а какой-то «всеобщий язык», основанный на классической латыни? Видимо, на классической говорят лишь образованные люди, к которым девушка из глуши Викулуса относиться ну никак не может… «Всеобщий» — это даже не повседневная или просторечная латынь римлян, это — совершенно другой язык. Столько вопросов. Однако оставлю размышления о развитии языка — ни к чему мне сейчас они, когда жизнь висит на волоске», — эти размышления заняли у девушки не более нескольких мгновений. После она продолжила плести кружево лжи: — Меня мама научила… — Вот как, — Селета изогнула бровь в удивлении. — Наши говорят, что у вас совсем нет образованных людей. — Они ведь не с каждым жителем общаться… Женщина усмехнулась. — И то верно. Так, рассказывай дальше. И Лайя, разумеется, поспешила исполнить просьбу-приказ: — Я из простой семья. Не бедный, но и не богатый… Предки моей мамы чтить традиции… У мамы семьи принято было детей обучать высокий язык Земли. Просто так… Потому что эта — традиции. Но моя мама умереть, когда я быть лет семь. Я не успеть научиться всему, а папа мой — ремесленник, гончар, — знать что-то лишь благодаря стараниям мамы. Как мог, так и учил меня. Поэтому я кое-что понимать, пусть и не самый сложный. Селеста кивком головы указала ей продолжать. — Но папа умереть то же, но недавно. Меня родственники тогда выдать замуж за какого-то их знакомого хорошего — мужлана, грубияна и человека нехороший как бандит. — Хм, исчерпывающее описание многих лиц мужского пола, не только легионеров, — в усмешке Селесты слышался отзвук прожитых лет и печального опыта. Лайя едва заметно кивнула. Её «жених» был симбиозом Ратвена и Мехмеда в подростковые годы, смешанным с образом Густава из «Красавицы из Чудовища». «Действительно от такого хоть на край космоса улетишь, быстрее Гермеса даже», — подумала она не без грусти. — Он хотеть меня для любовных утех и желать прибрать к рукам моё… Я тогда понять, что не хотеть погибнуть в глуши, как голодный пёс… Я хотеть… Жаждать знания! То, чего не получилось взять… Хотеть увидеть другие планета, а эту в особенности. — Кто же не мечтает увидеть столицу Нео-Рима? — вопрос патрицианки был риторическим. Однако, Лайя не смогла совладать с собой и ответила, вкладывая ещё один смысл, непонятный Селесте: — Только тот, кто жить так далеко, что не знать о ней, — девушка глубоко вздохнула. — Я взять деньги моего приданного и, переодеться, убежала из дома. Сказала торговцам, которые в столицу лететь, что я служанка богатый человек, из тех, кто с претором приехать. Вот ему нужны масла, а таких у нас вообще не знать и не понимать, а что это такое… Мои путники пошутить про изнеженность аристократов и добродушно принять меня. Так я оказаться здесь. — Продолжай. — У меня были с собой деньги. Как мне казалось, много. Однако, то, что много для Викулус — мало для столица Нео-Рим. Я тратить деньги на проживание. Простаивала. Но я не хотеть быть разносчицей еды в винный забегаловка! Они грязный, неприятный, почти такой же, как и у нас. Только совсем чуть лучше… Девушка заметила тень мимолётной грусти в глазах знатной матроны. Будто увидев в словах Лайи отражение минувших лет Селеста отрешённо прошептала: — Воистину… Вшивое местечко. «Как хочется спросить, но нельзя. Она разозлится, что лезу не в своё дело», — подумала Бёрнелл, и всё же тяжесть грусти легла на бешено бьющееся сердце. — Я ведь решить поменять свой жизнь. Потому я поняла, что обязательно попасть к знатному человеку. — И ты решила не терять время на знатных плебеев, всадников, даже патрициев, и сразу выбрала самого Цезаря? — лукавая ухмылка затмила печаль фиолетовых глаз. — И всё ради чего? — Ради моего желания учиться и стать образованный, понять этот мир, жить и радоваться тому, что менее темны леса и непонятны явления, когда ты понимать, почему они происходить, — прошептала Лайя, приложив руки к груди, в которой так жгло, так жгло отчаяние и страх, что, казалось ей, будто она истлеет в любой миг. — Я пытаться думать о плане, как попасть в резиденция великого! Я придумать. Услышала о человеке традиций Бландусе, который готовить вино по традиционным рецептам, возить его на настоящих мулах, как у нас, в Викулус. Тогда я принять решение. Я втереться в доверие одной из служанка его. Сегодня я прийти к ней, будто бы посплетничать, хотя я хотела забраться в телегу. От этой служанки я понять, то есть… — Узнать, — услужливо подсказала Селеста, совсем не улыбаясь. — Узнать… Узнать, что телега ехать к великому Цезарю, — Лайя взглотнула, силясь хоть так смочить пересохшее горло, пожалуй, не только от одной лишь жажды. — Я сказать служанка, что бежать домой, будто бы мне живот сильно прихватить. Вот съела назло гороха… Патрицианка усмехнулась, покачала головой. — Но я спрятаться! Подождать, пока телегу накроют, начнет она ехать, и тогда я в нее зайти незаметно! Хорошо, что его слуги уйти быстро. Иначе пришлось бы ещё ждать… Так я до резиденции попасть, а там уже выскочить, за разные материалы строительные и бочки спрятаться, пока стража с Баландусом говорить о каких-то девушках из лупанария и о качестве вина… — Вот же оболтусы! А говорят, что женщины не столь внимательны, как мужчины, — Селеста устало выдохнула, потерла указательным пальцем переносицу. Лайя побледнела. По её вине могут наказать Эмилиуса и Квинта, которые, наоборот, с надлежащим тщанием исполняли свой долг! «Нельзя! Ох, нет! Я не могу подвергнуть их такой опасности!» — лихорадочная мысль будоражила сознание. Трепеща от страха за возможные последствия своей лжи она рвано прошептала: — О, домина, прошу!... Не наказывать!... Они совсем не желали! — Заботливая какая, — Селеста окинула её таким взглядом, будто она силилась уразуметь какую-то истину. — Окажись на твоём месте подосланный убийца? — Молю! Я просто маленькая и быстрая, я легкая — шуметь во время прыжка мало, а там шумно было! Невозможно услышать! — Лайя не надеялась прочитать в защиту Эмилиуса и Квинта защитительную речь уровня Цицерона, но и сдаваться она не намеревалась. Патрицианка вдруг улыбнулась, тепло, как раньше, и покачала головой. — Всё-всё, не причитай, не скажу Цезарю. Лично этим двоим выговор сделаю и предупрежу, чтобы сначала проверяли транспорт, а уже после языками чесали, — она властно махнула рукой. — Продолжай. Зачем тебе было попадать сюда? К кому идти хотела? Лайе показалось, будто груз на сердце стал чуть легче. Всё ещё ужасно волнуясь, она говорила как можно быстрее: — К распорядительнице служанок… Я думала, что себя могу предложить, уверить её… Но после понять свою никчемность и осознать, что без сильный покровитель меня не примут, а ещё и спросят, как пробраться сюда! Поняла я, что поступила, не подумав… Но отступать поздно… Решила спрятаться, переждать… Думать, что так и умру… И тут Вы, домина, появиться, будто боги послали Вас… Прошу! — терзающее её душу чувства слились в каждую букву этого слова, звуча голосом испытываемой Лайей боли потери всего дорого сердцу. — Прошу! Помогите мне! Я так хотеть служить во благо великого… Делать работу, чтобы избежать ужасный муж, грязный питейный заведение, падение моральное в лупанарии! Моё сердце желать выйти из тени невежества… Я, как мотылек, искать свет огонь, хоть и понимать, что он смертелен. И молчание опустилось. Погребло под завалами тишины эту аллею пристиля — одну из десятков подобных ей. Даже важные патриции и юркие слуги не проходили здесь и сейчас, в это мгновение, за которое решалась судьба Лайи Бёрнелл, попавшей в Нео-Рим по роковой воле Фортуны, могущей как вознести, так и низвергнуть человека в мгновение ока. Бедняжке казалось, что она окоченеет от страха в столь жаркий день, камнем упадет среди пышущих жизнью цветов, пылью осыпется на твёрдый мрамор. О, как мучительно, невыносимо тягостно было ожидание! «Я так не волновалась даже тогда, когда Влад меня вёз в свой замок», — она силилась не опускать плечи, однако, тело, не повинуясь желанию, дрожа согнулось, будто перед ударом. Ей было стыдно за себя, но что она могла поделать… — Не мне распоряжаться здесь, такими правами я не обладаю. Однако… — Селеста сидела величественная и прекрасная, опершись на трость. Лишь теперь Лайя разглядела на тёмном дереве золоченую резьбу. Красивый мифологический сюжет: богиня зари Эос отворяет врата перед Гелиосом, выезжающим на своей великолепной золотой колеснице. Тонкой резьбой обозначен путь солнечного бога сквозь бескрайние просторы неба, усыпанного мириадами звезд, жуткими монстрами-созвездиями, вплоть до изогнутых волн, изображающих океан. Там, на золотом челне плывет Гелиос к востоку. «Не видела я ещё работы тоньше и прекрасней этой! Восхитительное мастерство! В других обстоятельствах, я бы с удовольствием рассмотрела бы каждую деталь, вырезанную с таким умением!» — Лайя пыталась успокоить себя отдалёнными от реальности мыслями, чтобы совсем жалко в глазах знатной патрицианки не выглядеть. —… пусть Цезарь решает твою судьбу. Это будет справедливо. — Домина… — голос пропал, а в голове латынь вновь перемешалась с английскими словами, образуя странный лингвистический винегрет. — Оставь пустое! Пойдем! — Селеста резко поднялась и строго взглянула на замершую, точно робкая лань, девушку. — Пока Цезарь никого не принимает. Но когда начнет, то до поздней ночи может быть занят. А я так долго ждать не буду. — Б-благодарю! — в бесхитростное слово Лайя вложила всю радость, испытываемую ею признательность и надежду на возможное воссоединение в родными. «Если задержусь, то они обязательно, непременно найдут меня… Я верю! Верю…» — мысленно сказала себе девушка. Она подскочила в готовности следовать за матроной. Однако внезапно… Тёплые, горячие, точно нагретые солнцем камни, твёрдые руки коснулись плеч Лайи, не успевшей и понять… — Не дёргайся и не беги, я обыщу тебя. На всякий случай, — Селеста без тени смущения опалила тело девушки уверенными прикосновениями. Особенно ноги и руки. — Ты идешь к самому Цезарю. Учитывая твою хитрость — я не могу провести тебя столь бездумно. — Я… Понимать… — прохрипела Лайя. «Мне страшно, но вовсе не противно. Я вижу, что она заботится о Цезаре… Быть может они друзья? Или…» — краска залила её лицо, когда она подумала о возможной любовной связи. –«Впрочем, разве удивительно? Они оба под стать друг другу: сильные, волевые личности». — Уж не смутила ли я тебя? — от хитрого взгляда Селесты Лайя застыдилась ещё больше, и лицо её едва не стало таким же пунцовым, как диковинные цветы. — Ох, бедняжка, совсем ещё дитя. И надо тебе было пробираться именно сюда?.. — голос женщины был преисполнен сочувствием. — Ладно, пошли. По дороге встречу слугу — скажу, чтобы передал ему о моем визите. Лайя покорно последовала за Селестой, которая, резко остановившись, не оборачиваясь бросила: — Сними свою… накидку. Она же грязная. — У… У меня платье нет рукавов… — Не волнуйся, женщины нашего времени носят такие одежды, что тебе придётся постараться, чтобы твой образ сочли вульгарным, — патрицианка намеренно произносила слова медленно, но чётко. Поэтому Бёрнелл, пусть и не понимая каждое в отдельности, могла примерно уловить смысл высказывания Селесты, что ускользал от неё из-за грамматики и падежей существительных. Сходу понять сложно, а когда волнуешься — практически невозможно. «Но, если жить захочешь, то всё становится реальным». Они шли по длинным мраморным галереям с колоннадой. Мимо великолепных портьер, статуй, голографических изображений, восхитительных полотен. Резиденция будто бы представляла собой произведение, собранное из множества частей различных областей искусства. Лайя не переставая восхищалась мозаечным полом, росписью стен, красотой картин. До глубины души поражали её невиданные ранее дрожащие голографические изображения. Множество тяжёлых металлических дверей видела она, равно как и людей, в основном мужчин, облачённых в традиционные римские одежды, но в то же время с заметными, бросающимися в глаза технологичными деталями этого измерения. Селеста остановилась в конце одной из галерей. Дробный стук трости замер, как и сама Лайя, в ожидании последующего действия женщины. — Жди здесь. Дальше я пойду одна. Вскоре к тебе придёт Лилана — моя служанка, она будет тебя «охранять», если так можно сказать. Никуда не отходи. Стой здесь. Иначе заблудишься — найду тебя не я, а кто-то пострашнее. Так что тебе же лучше будет, если не ослушаешься… Я понятно объясняю? — грозная женщина чуть повернула голову, чтобы держать в поле периферийного зрения «беглянку с Викулуса». — Д-да, — Лайя кивнула для большей убедительности. — Вот и замечательно, — коралловые губы вдруг тронула та по-матерински мягкая улыбка. — Не стоит так дрожать. Раз бросила жребий, то и последствия принимай. «Бросила… Но не с таким расчетом», — такую фразу Лайя мысленно пустила вдогонку величаво удаляющийся Селесты. Девушка в белом плавно струящимся ночном платье стояла одна посреди тянущегося вглубь помещения, чью тьму развеивал слабый свет, льющийся из узких оконных проёмов.

***

Здесь витал свежий аромат кедра, горьковатого бергамота и чего-то неуловимого, неописуемого. Здесь было темно и достаточно прохладно. Здесь оранжевым горел камин. Здесь находились лишь двое. Женщина, вперив усталый взгляд в огонь, сидела в курульном кресле, опершись на трость. Мужчина расположился в соседнем. В его позе ощущалась расслабленность, но лицо выражало собранность, сосредоточенность на некоей мысли. Кресла располагались вполоборота, чтобы собеседники могли видеть друг друга. Ни он, ни она не отводили взглядов от камина. Рассматривать пламя намного более интересно, ведь оно находится в вечном движении, постоянной смене формы. В то время как ни он, ни она не изменились за последние несколько лет. Этим собеседникам не нужно было смотреть друг на друга. За годы насмотрелись. До скуки. До безразличия. — Значит всё так было? — Цезарь говорил негромко, но его голос подавил звук пламени, слышался отчетливее, ярче. — Так, — Селеста кивнула, моргнула правым глазом, в то время как левый, искусственный, остался открытым. — Я всё больше склоняюсь к тому, что нужно создать программу для роботов, чтобы они смогли проверять поставщиков. Подобные прецеденты недопустимы. — Согласна. Тебе повезло, что прецедентом оказалась безобидная девушка, а не подосланный убийца. — Так уж ли она безобидна? — На девяносто девять процентов, Цезарь. Я говорила с ней достаточно долго, чтобы это понять, — Селеста тихо выдохнула, почти не слышно. Но не для него. — Лайя дрожала как заяц. Я часто нахожу таких среди своих посевов. Только бросишь взгляд — сжимается весь. В руки возьмешь — трепещет от страха. Так сыграть… Невозможно. — Отчего же? — Цезарь, как и всегда, был пристально внимателен к деталям. — Потому что взгляд не лжёт. — Не всегда. Ты прекрасно это знаешь. — Знаю. Поэтому обзавелась искусственным глазом, чтобы частично скрыть правду. Цезарь усмехнулся. Он понял, что Селеста устала от его своеобразного допроса. Колкости — первый признак её негодования. Однако он не мог оставить без внимания столь вопиющий случай. И так как его давняя союзница была единственным свидетелем, то именно ей и приходилось испытывать на себе все тяготы такого стиля беседы. — Может именно поэтому ты не разглядела игру этой девушки? — мужчина не мог и не хотел отказывать себе в удовольствии уязвить её. Всё равно не обидится. — Не сомневайся в компетенции мастера, — Селеста изогнула уголки губ в подобии улыбки. Она любила говорить без жеманностей и ограничений для полёта воображения. Благо, её собеседник сам был тем ещё фантазёром. — Это была безупречная работа. Стоила мне, считай, целой виллы. — А мне может стоить жизни, если в этой работе всё же найдется изъян, — Цезарь парировал в то же мгновение, легко и быстро. Пожалуй, этим он ей нравился больше всего. — Если ты так обеспокоен, то я заберу эту девушку с собой, — она едва заметно пожала широкими плечами. — Она сообразительная, смелая, главное, бесхитростная. Мне как раз не хватает таких людей. Разве что говорит на высокой латыни, игнорируя спряжения и склонения, но это поправимо. — Будь к ней снисходительнее. В столице высокий язык доступен немногим. Именно поэтому изначально я был в недоумении: неужели на этой маленькой, глухой планете чтут традиции минувшего так, что сохраняют безупречную память о них? — Что тогда изменило твоё мнение? — Осознание, что именно отдалённые и дикие планеты меньше всего подверглись изменениям, — холодный взгляд Цезаря на миг растопило пламя печали. — Технологическое развитие коснулось их в меньшей степени. Оттого им доступны секреты прошлого. Пожалуй… — голубые глаза вновь затянуло коркой льда бесчувственного спокойствия. — Они похожи на тех больше, чем кто-либо. Тяжёлое молчание затопило покои невидимыми водами воспоминаний. Каждый погрузился в свои, сожалея, раскаиваясь, печалясь о своём. Только продолжали мучительно трещать дрова, колыхаться пламя. Первой заговорила Селеста. — Ты прав… — она в задумчивости полуприкрыла настоящий глаз. — Пожалуй именно поэтому её мотив идти на такие риски кажется невероятным. Девчонка из глуши не хочет встретить толстосума богача, не думает завладеть твоим вниманием, не помышляет о лучшей жизни в приятных условиях твоей резиденции, не мечтает о красивых нарядах. Нет! Вообрази себе, — она едва вздрогнула, — эта девушка хочет образовать свой разум и душу! Столько риска ради возможности оказаться в окружении блестящих умов! Вот что удивительно… — Действительно, — Цезарь сидел неподвижно, словно скульптура, изначально изваянная мастером в такой позе. — Я бы мог подумать, что она подосланная кем-то из нобилей шпионка. Её необычное, неожиданное появление должно было бы удивить меня, напомнить о былом… Он замолчал, будто предлагая женщине выбор: попытаться самой узнать окончание мысли или подождать пока он сам завершит её. Император чуть повернул голову. Селеста смотрела так, будто прожигала его взглядом, в особенности искусственного глаза. Он усмехнулся. Она же изогнула бровь в удивлении, пренебрежительно фыркнув. Явно порицала его за неуместное желание вовлечь её в очередную ситуацию диалога, которые Цезарь любил подчас генерировать. Таким образом можно многое узнать о человеке. Селесту же он знал слишком хорошо, оттого просто дразнил. Всё же у него не осталось никого, с кем он мог бы позволить себе такие вольности поведения. — Однако… Лайя совершенно не подходит на роль той, что может меня заинтересовать в нужном им смысле. Если не учитывать ее занимательное появления и необычное стремление оказаться в столице, эта девушка — слишком чужда утонченности той и этих женщин. И внешностью не Елена Спартанская. Говорит на латыни плохо, в то время, как язык Викулуса имеет крайне специфичный диалект. К тому же нашла ты её совершенно случайно, а она и не пыталась показаться кому-то на глаза… Пожалуй… — Цезарь выдержал короткую паузу. — Худшую актрису на роль шпионки трудно найти. Если, конечно, мы не имеем дело с дилетантами в области театрального искусства… Он улыбнулся практически незаметно. Но Селеста уловила это мгновение. Покачала головой: — Думаю, даже у дилетантов хватило бы мозгов проконсультироваться с профессионалами. Так что ты решил? Оставишь Лайю у себя? Цезарь протянул руку к бокалу с вином. Ни на мгновение он не сомневался в том, что странной путешественнице будет лучше на планете, где некогда был пропретором муж Селесты. Тишина и спокойствие этого места манили утомленных суетой сует, а плодородная земля даровала богатый урожай, обеспечивающий многие потребности не только возделывавших её. И всё же император не мог не признать свою заинтригованность в появлении этой провинциалки. Пусть его слова были холодны, как его взгляд, что так же кажется неприветливым, невыносимым, но истинные намерения сокрыты далеко под зыбким покровом звуков. Пожалуй, он ничем не рискует, оставляя её. Попавшие в резиденцию либо выходили с разрешения, либо не выходили вовсе. — Ты сейчас улетаешь? — Да. — Тогда огласишь ей моё решение. Селеста искоса взглянула на давнего союзника, самого могущественного человека Нового Рима. И взор ее будто вопрошал: «Что же ты задумал, Цезарь?»