РИМ: Реальность и Мечты

Каким невыносимо долгим, нестерпимым казалось Лайе ожидание. Ожидание вердикта. «Могут казнить. А могут и помиловать. Что же достанется мне? Что же?» — предаваясь тягостным размышлениям, она стояла напротив мерцающих мертвенно-голубым полос голограммы. В душе теплилась надежда на чудесное появление Ноэ, который непременно, шутя и насмехаясь над её неудачливостью, заберёт её из этого прекрасного, но ужасно холодного места. Отнюдь не только из-за того, что на ней была одна лишь ночная сорочка на бретельках. Хотя и это обстоятельство, пожалуй, было немаловажным. Но чем больше Лайя ждала, тем более она осознавала безвыходность своего положения. Где-то в глубине души она примирилась с этим фактом ещё в перистиле, во время беседы-допроса с Селестой, однако, упрямое в своей капризности детское желание не позволяло ей окончательно признать себя обреченной. Обреченной на нескончаемый кошмар ожидания спасения. «Почему же я всегда та самая принцесса, которую вечно нужно спасать? Отчего нет сил помочь самой себе?» — Лайя тихо выдохнула, дрожащими пальцами поправила складки на халате. Пришлось согнуть руку и перекидывать через неё испачкавшуюся одежду чистой стороной, чтобы не произвести ещё более неприятное впечатление. Хотя, казалось, куда бы… Она украдкой перевела взгляд на девушку, служанку Селесты. Лилана с безразличием, приправленным скукой, разглядывала через небольшое окно полукруглую частичку голубого неба. Высокая, смугловатая, с длинной широкой, с ладонь, косой волос цвета темного шоколада — эта римлянка так напоминала Лайе восхитительный экзотический цветок. Лиловая стола из воздушной ткани лишь усиливала впечатление, оттененная искрящимся золотом и сверкающими камнями тонких украшений. Зеленые глаза походили на кошачьи, излучающие скрытую хитрость, потаенную опасность. «Я бы так хотела нарисовать её! Такую прекрасную на фоне мрамора, колонн, пурпурных драпировок — неживых, роскошных, окружающих, будто стены камеры, из крохотного оконца которой виднеется живое, далекое небо», — Лайя прикусила губу с внутренней стороны, чтобы боль привнесла ясность в пораженный проказой фантазий разум. — «Только сейчас об этом и думать… Лучше латынь повспоминать, пока до них не дошло…» Однако прежде чем она успела закончить мысль в глубине поразительно длинного коридора раздался звук шагов. Лайя тут же его узнала. Твердая, неспешная походка патрицианки, прерываемая стуком трости, и торопливая, тяжелая её неизвестного компаньона. Лайя тут же поспешила выровнять спину и повернуться, бросив прощальный взгляд на «Клятву Горациев» такую бесцветную, безликую в голлографическом изображении. Стоило Селесте подойти к девушкам, как Лилана тут же неглубоко поклонилась, что следом повторила и Лайя. Правда ненамеренно, больше из-за страха, поклон вышел чуть более глубоким, чем полагается… Перед её глазами мелькнула желтизна одежд аристократки и сложный узор ремешков чьих-то сандалий. У их обладательницы были крупные широкие пальцы. — Это она, домина? — Да, Ботилда, это Лайя — твоя новая подопечная, — послышался хриплый смешок. — Что я говорила насчет поклонов? — П-простите… — изнывая от стыда Лайя подняла голову и встретилась с лукавым взглядом фиолетовых глаз. — Не стоит извиняться, ты же ничего дурного не сделала, — сказала Селеста и повернулась к своей спутнице. — Так вот, Ботилда, не подумай ничего такого. Она просто напугана. — Они все сначала робкие лани, а затем свирепее тигриц некормленых становятся, — в тоне женщины слышалось пренебрежение, порожденное опытом. — Быть может, не в этот раз, — патрицианка бросила на замершую Лайю мимолетный, загадочный взгляд. — У всех есть чем похвастаться, не взирая на обличье. Однако же… Распоряжения у тебя имеются. — Разумеется, домина, не беспокойтесь ни о чем, — Ботилда кивнула, тем самым подтверждая свои слова. «Распоряжения? Неужели…» — радость наполнила сердце девушки исцеляющим отваром счастья. Пусть мимолетного, что раствориться в черном омуте переживаний и страха, однако, даже мгновение просвещения затхлости кошмара, воцарившегося в душе, казалось бесценным. Как ещё один вдох для умирающего. — «Меня приняли! Меня не накажут! Не начнут пытать! Не будут сечь плетьми! Мне… Мне поверили!» Лайя приложила все силы, чтобы сдержать рвущийся наружу возглас ликования; скрыть улыбку за плотно сомкнутыми губами. Как непросто! «Домина Селеста, иначе её и в мыслях не назову, сказала о том, что каждый может чем-то похвастаться, не взирая на обличье… Не просто так… Она имела ввиду меня? Неужели после моих неумелых попыток говорить, слов о том, что я не умею ни петь, ни танцевать и игре на музыкальных инструментах не обучена — даже после таких сведений, домина Селеста верит в меня?» — только и успела Лайя подумать об этом, как занимавшая её мысли женщина тут же обратилась к ней: — Удачи тебе, Лайя из Викулуса. Не подведи меня, — коралловые губы вновь тронула та самая по-матерински теплая улыбка. — Я ведь просила за тебя. Мне достанется следом за тобой. Ей пришлось напрячь память и силы, чтобы вспомнить нужный способ составить предложение, а затем запинаясь, волнуясь прошептала: — Д-домина! Благодарить я Вас от всего сердца! Ваша доброта так достойна восхищения! Селеста вдруг звонко рассмеялась. Пусть длилось это всего лишь мгновение, но и за этот крошечный промежуток времени Лайя успела оценить мощь голоса женщины. — Как это мило! Если бы только кто-нибудь помимо нас, скромных женщин, слышал твои слова. — Рассмеялся бы пуще Вашего, домина, — заметила Ботилда и потерла руками бока. — И я о том же, увы, и я том же… Будь здорова, Ботилда. Надеюсь, девчонки поберегут твои нервы. — Только надеждами Вашими и жива, домина, — сказала она, качая головой. В её усталом остром взгляде Лайя более, чем отчётливо увидела неприкрытое дружелюбие и расположенность. «Значит Ботилда и домина Селеста хорошо знают друг друга, если исходить из их манеры общения. Интересно, как получилось так, что управляющая прислугой и патрицианка были связаны столь крепкими отношениями? Жизнь этой женщины воистину полна загадок», — размышляя об этом девушка, точно завороженная, смотрела вслед удаляющейся Селесты и ее служанки, Лиланы. Шелест одежд и стук шагов отдалялись, точно камень, брошенный в колодец: звук его удара о самую глубину доносится глухо, откликаясь протяжным эхо. — Домина, пилот уже ждёт нас. — Вот и замечательно. Надеюсь, он там не решил выпить от скуки, иначе нас может затянуть пес весть куда. — Вы решили не править кораблем на этот раз? — Нет. Слишком плохо спала. Вослед отдаляющимся голосам Лайя послала свой безмолвный вопрос: «Почему никто не сможет поверить в Вашу доброту, домина Селеста?» Глухое покашливание раздалось сбоку. Она повернула голову и встретилась с усталым острым взглядом карих глаз. Ботилда теперь стояла достаточно близко к ней, так что Лайя могла рассмотреть тяжелое женское лицо, напоминающее расплывшийся блин. Под крупным носом виднелся едва заметный черный пушок. Полные остро очерченные губы не выражали и тени улыбки. Темные волосы цветом напоминали блестящий на солнце каштан. Ботилда производила внушительное впечатление, отбивающее любое желание вступать в спор с этой женщиной. Возможно причиной тому могло служить непроницаемое выражение лица или общая строгость её вида: убранные в пучок волосы, удерживаемые бледно-бежевой лентой, цвет которой повторяло платье. Нежная ткань струилась по пышной груди, выдающемуся животу и крупным ногам. Вся фигура Ботилды была будто бы несколько неправильной, сломанной, угловатой: одно плечо у женщины было заметно выше другого. Может оттого, что она сутулилась? А может причина тому крылась в прошлом? Лайя знать не могла. Однако, она могла признать, что от Ботилды исходила сила скрытой уверенности, осознания своего первенства, опыта и превосходства. — Пойдем, беглянка, помоем тебя. И твою одежку заодно. Однако Лайя не двинулась. Она не могла вспоминать, как переводится слово «мыться», оттого смысл предложения был для нее так же ясен, как записи Шотета на венгерском языке, которые они пытались расшифровать. — Не понимаешь что ли? — кивок послужил Ботилде утверждением. Тяжело вздохнув она нехотя несколько раз в неумелой пантомиме показала, как натирает свои руки чем-то, а затем будто бы выливает на голову воду из какого-то сосуда. «Мыться! Вот, что она имела ввиду!» — подумала Лайя и поспешила сказать: — Понимаю. — Наконец-то. Фух, — Ботилда провела ладонью по лбу. — Намучаемся с тобой, беглянка. Никого у нас с твоей планеты нету, так что придется тебе свои слочевчки местные странные заменять нормальными, чтобы люди понимать тебя могли. «Она вроде бы больше не сердится…» — девушка робко последовала за Ботилдой, которая ступала по начищенному мрамору крепко, но с тяжестью, из-за чего казалось, будто она немного поддавалась вперед. В пути, пролегающем по нескончаемому светлому коридору, обрамленному колоннадой, управляющая прислугой продолжала ворчливо пенять Лайе на её непонятливость и необразованность: — Придется самой просить кого-то, чтобы научили или схватывать на лету. Тут резиденция самого императора, а не школа — никто тебя учить не будет. Сама знала, куда, как только умудрилась, лезла. Ты иди, слушай и запоминай, чтобы после не докучала мне расспросами: «А где то, да сё». Первые дни тебе рабыня помогать будет, в остальные — сама разбираться будешь, где что находится. Сейчас пойдешь силы подкрепишь, поешь, а я пока, доставила же ты проблем, сбегаю, скажу, чтобы термы не закрывали. Повезло тебе, беглянка, сегодня девочки посещали бани. Вот ты и цивилизацию увидишь. Заодно и помоешься. Как же обидно Лайе было слушать вполне справедливые ругательства Ботилды! И не было чем возразить на её слова. Да и не всех из них Бёрнелл понимала, быть может, как решила она про себя, к лучшему, учитывая то, каким недовольством и ворчливостью был пропитан голос женщины. «Самое главное, я покушаю, помоюсь и смогу хоть как-то влачить свое существование в этом мире… Как же далеко он находится, раз Ноэ не смог найти меня?» — вслушиваясь в угрюмое ворчание Ботилды и хрип её дыхания, Лайя размышляла о своем положении. Периферийным зрением она рассматривала бесценные полотна и восхитительные фрески, украшавшие резиденцию Цезаря. –«А ведь он слыл ценителем искусства! Хотя, разве этот Цезарь — тот Цезарь? О, безумие!.. Как же превратна жизнь… Занесла меня так далеко, что и вообразить сложно. Однако отчего именно сюда? Как так получилось, что изобретение Ноэ оказалось неисправным? Ведь он же тестировал его!» Когда они миновали статую бога войны Марса, в полном боевом облачении, девушка повернула голову, чтобы ещё раз взглянуть на завораживающий своей мощностью шедевр. Мысль вспышкой мелькнула в голове: «Быть может, я оказалась здесь не совсем случайно?»

***

— Вот, ешь, деточка, — кухарка поставила перед поникшей «беглянкой» поднос со скромным угощением. — Всё, что смогла, то наскребла. Наши то уже позавтракали, разбежались по своим делам. У нас тут, сама понимаешь, едят в строго определенное время. А так, если совсем живот замучает, можешь прийти и пожевать фруктов, орехов или оливок тех же. — Б-благодарю, Вы так добры… — Лайя искренне улыбнулась хлопотливой заботе невысокой худосочной женщины. У неё были большие, точно совсем мужские, ладони; короткие светлые волосы и суженные, похожие листочки ивы, голубые добрые глаза. — Вах-ах, не стоит! Лучше кушай, пока не остыло! А я пока пойду с лентяев этих спрошу, — Клеменс, так звали её, погрозила кулаком закрытой двери. — Понимаешь, они обещали принести амфоры оливкового масла, а сами, я тебя уверяю, сидят где-нибудь в кости играют! Проклятущие! Ты посиди тут, а я мигом с ними разберусь! Лайя проводила взглядом стремительную Клеменс, побежавшую воздавать по заслугам каким-то «проклятущим лентяям». Присутствие этой женщины наполняло небольшую кухоньку благодатным теплом спокойствия и расслабленности. Однако, стоило двери закрыться за ней, как комната тут же пропиталась холодом унылого одиночества. Посмотрев на свою тарелку, наполненную вязкой похлебкой «маза» — из муки, меда, воды, оливкового масла и соли, — Лайя прикусила губу. «Я так благодарна милой Клеменс за её заботу и труды! Но есть… Есть не хочется совсем… Ничего не хочется… Разве только спать», — дрожащей рукой обхватив бокал из обоженной глины, Лайя резко подняла его и поднесла к губам. –«Забыться. Потерять память о происхоядщем, произошедшем и том, что произойдет. Растаять утренним туманом, исчезнуть, став вновь чем-то неизвестным, необъяснимым… Но не собой». — In vino veritas, — прошептала она и тут же отняла бокал от трепещущих губ, поставила его на прежнее место. Взяла тот, что был наполнен водой. «Правда для меня сейчас страшнее яда», — подумала Лайя, жадно припав к воде, о которой так долго помышляла. — «И голод не лучше плети. Я должна поесть. Я уже не дома… Не смогу, как бывало, день провести в мастерской, а после утолить голод в любой час ночи. Теперь всё иначе! Иначе…» Роняя слёзы в сладкую похлебку Лайя принялась черпать её и поглощать так, будто это был последний раз, когда она вкушает пищу. Следом исчезли с блюд лепешки, оливки, виноград и орехи. Поэтому довольная Клеменс в сопровождении двух мужчин, тех самых, которых Бёрнелл видела в отдаленной части сада, лишь всплеснула руками: — Вот это аппетит! А такая грустная сидела, я уж боялась, что ничего не съешь. — Это быть несправедливо к вашей вкусной еде, — сказала Лайя, едва заметно улыбалась. — Где я мочь помыть посуда? — Ещё чего! Чтобы я тебя заставляла таким заниматься, — Клеменс как будто даже обиделась на подобное заявление, а затем вдруг звонко хлопнула себя по лбу. — Вот же я дурная баба! Совсем забыла, что ты же с Викулуса, у вас, поди, нет такого. Ты только не обижайся, — она активно замахала руками, едва не задев одного из «лентяев проклятущих», — такого и не у каждого городского найдется. Просто здесь, в резиденции, если служанке поручают мыть посуду, то значит она провинилась в чем-то, да и нехило так. Унижение большое. Вот я и разволновалась. «Хорошо, что мне все объяснили. Плохо, что я практически ничего не поняла», — Лайя растерянно улыбнулась, кивком головы показывая свою осведомленность. — «Но это уже, видимо, мои проблемы». — Мы же обычно ложим всю нашу посуду вот в эту машину, — Клеменс указала рукой вглубь комнаты. «Беглянка» повернула голову и к своему величайшему удивлению обнаружила посудомоечную машину! «Её я точно не ожидала в Риме увидеть… Хотя, голлограммы и электрический свет так же не были частью повседневной жизни тех римлян, которых по книгам знала я», — так подумала Лайя, смотря на простроное помещение, сияющее белизною стен. Когда печаль не застилала глаза, можно было получше разглядеть, что вместо печи на этой кухне стояла плита: длинная, блестящая, с голубыми светящимися полосами. К ней с обеих сторон примыкали мраморные столешницы вполне привычных Лайе кухонных тумб. Однако шкафчики их были украшены резьбой, изображающей виноградные лозы. От полотка тянулась деревянная полка, на которую складывали сосуды. Множество сковород разного цвета и назначения висели на стене, прямо над длинными глинянными сосудами с тонким горлышком, в которых хранили жидкости. «Какой поразительный контраст классического римского и современного, даже футуристического стиля», — так подумала Лайя, смотря на встроенные в потолок лампы. Она сделала вид, будто с трепетным удивлением смотрит, как Клеменс кладет посуду в машину, попутно объясняя «дикарке», каким образом она включается. Про провинившихся мужчин в поношенных туниках Клеменс, казалось, и вовсе забыла. Впрочем, лишь на первый взгляд… — А вы!.. — Ну чего ты ругаешься, Клима! — начал было оправдываться первый. Однако его подготовленную защитительную речь прервала Ботилда, чей приход ознаменовал громкий хлопок двери. — Пойдем, беглянка, будем из тебя горожанку делать! — Ещё раз спасибо за Ваша доброта, Клеменс! — прошептала Лайя с искренней улыбкой, оттененной печалью. — Ну не стоит так распыляться, мне теперь неловко, — кухарка выдохнула и, одарив девушку ободряющим взглядом, бросила: — Ботилда, ты только не сильно пугай её. Она же только приехала то. — Клима, я тебе на кухне не командую, а ты мне тут не указывай. Уж я то лучше знаю, как с ними возиться, — проворчала Ботилда, почесав бок. — Скоро ты её не узнаешь. — Конечно, те девушки, пусть с дальних планет, но такие мастерицы — быстро сделают Лайю красоткой. Ой! То есть, Лайя, не подумай ничего, ты и так красивая! — Клеменс тут же спохватилась и начала размахивать руками, на сей раз все же задев мужчину, того самого, который уже намеревался оправдываться. — Ты больная что ли?! За что?! — За лень! — однако суровость женщины растаяла в следующее же мгновение, сменившись привычной заботой. — Ну, Квинт, не хотела я… Прости! Где болит? Ботилда, неразборчиво пробурчав что-то под нос, исчезла за дверным проемом, к которому поспешила и Лайя. Пусть сердце сдавливала печаль, а глаза едва оставалась сухими, однако, она не смогла сдержать тихий смешок. Её радовало, что в ей повезло встретить так много добрых людей.

***

В течении последующих часов Лайе казалось, будто её всю передали на попечение кому-то и более она сама себе не принадлежала. Как только Ботилда привела свою новую питомицу в римские бани, к ней тут же подбежали молоденькие девушки. «Рабыни», — ужас этой мысли парализовал тело Лайи, смотрящей удивленно и растерянно, как юные красавицы вносили внутрь подносы с какими-то предметами, уносили её вещи. Она со смущением хваталась за платье, когда белокурая девушка пыталась снять с неё холодный шелк. — Ах, почему же Вы противитесь? — Мы же помогаем Вам! — ей вторила невысокая прелестница с волосами медного цвета. — Дикарка, — так прокомментировала ситуацию Ботилда, под чьим строгим взглядом Лайе пришлось сквозь скрип зубов позволить несчастным девушкам раздеть ее донага. Смущаясь и стараясь прикрыть руками и волосами обнаженное тело Лайя вместе с рабынями проследовала в тепидариум — место, откуда начиналось её «путешествие» по римской бане. Девушки остались стоять возле входа, а Бёрнелл была предоставлена удивительная возможность насладиться в одиночестве роскошью тепидариума. О, как удивительно прекрасна была мозаика! Касаясь ногами дна бассейна Лайя оперлась о его мраморный край. Так, положив голову на скрещенные руки, она рассматривала изображения нереид — морских нимф, дочерей вещего Нерея и океаниды Дориды. Четкими и такими объемными, наполненными жизнью казались нереиды на градиентом синем фоне, где волны моря сливались с небесами. «Неужели даже в банях для служанок они решились на использование этой техники? Opus vermiculatum — сложнейшая техника исполнения. Дорогая, если судить с материальной точки зрения… И разве удивительно? Одна деталь, кубик камня в данном случае, равна всего лишь четырем миллиметрам! А как много нужно этих тессер для того, чтобы изобразить только одну нереиду! Мне всегда нравилось рассматривать мозаику и представлять, как мастер тщательно продумывал картину, кропотливо складывал её, затем осторожно подкрашивал швы между тессерами… Увлеченный своим искусством, преданный ему — работы таких людей так приятно реставрировать», — Лайя протянула руку и кончиком пальца коснулась холодного камня. Любовно провела по нему рукой, будто тем самым желая увидеть лицо творца, окунуться в события минувших дней, когда изображения отдыхающих на скале нимф было лишь в зачатке, в самом зарождении. Она совсем не заметила, как слезы начали струиться по щекам. Горячие капли опаляли, как вода, омывающая её тело. Вздымающаяся грудь упиралась в стенки бассейна. Продолжая ласково оглаживать мозаику, Лайя положила голову на согнутую руку и дала волю слезам. Тихим и беззвучным, как плеск этой спокойной воды. — Милли, п-прости, я вновь покинула… Вновь подвела… — она шептала, не веря, что хриплый, словно попираемый ногой песок, голос принадлежит ей. — Что подумает мама? О… как же ужасно… Горечь переполняла душу, не ведающую способ, который может избавить её от этой невыносимой тяжести, нестерпимой муки. Муки одиночества. Всепоглощающего и мощного, точно те непобедимые римские легионы. И она сейчас бежала от них, силилась выстроить защиту. Но всё напрасно! Её окружили, захватили, заковали в кандалы скорби. Лайя кручинилась, сетуя на свою глупость, нерешительность, удивительную неудачливость. Лишь звуки шагов рабынь развеяли морок. Бёрнелл тут же омыла лицо, подстегивая себя следующей мыслью: «Оставь! Постарайся выжить, и тогда ты сможешь увидеть их всех! Я верю, верю! В то, что меня обязательно найдут». Так, окончательно укрепившись в своем намерении, Лайя чуть более решительно проследовала за девушками, о чьей жизни она грустила, в каллидариум — помещение, с более высокой температурой и бассейном с теплой водой. Затем она отдохнула от жары в прохладном фригидариуме. Цель этого путешествия — лавариум, прекрасный, как и прочие помещения терм, был самой долгой остановкой. Именно здесь с помощью масел и стригиля — серповидного скребка — Лайе пришлось смывать с себя грязь. «Не могу же им сказать, что я уже мылась сегодня», — подумала она, неуклюже орудуя непривычным инструментом. Две рабыни тихо посмеивались над её неумелыми попытками, а третья смотрела на нее с сочувствием. Затем одна из них начала искать волоски на теле Лайи, так как неприемлемо было, чтобы у служанки в резиденции была растительность на теле! Вторая натирала ее тело ароматическими маслами. Третья же высушила её волосы с помощью мощного фена, который показался Лайе особенно странным в столь классическом римском помещении, а затем рыжеволосая рабыня занялась прической новой служанки. Её облачили в темно-синий хитон из тонкой чуть прозрачной ткани. Короткие рукава, не достигавшие даже локтей, сцеплялись маленькими пуговичками, шедшими вдоль всего отрезка ткани. Талию же обхватили тонким нежно-розовым поясом. Теперь Лайя поняла, о чём говорила Клеменс, восхищаясь талантами жительниц дальних планет: несчастные рабыни искусно задрапировали хитон, создав прекрасные плавные линии, пролегающие вдоль тела, подчеркивая все его достоинства. — Недурно. Теперь тебя не посчитают за провинциалку. Первый шаг в цивилизованную жизнь сделан, — такой вердикт вынесла Ботилда. Как бы Лайе не было обидно за свое ночное платье, однако, она оставила своё возмущение при себе. Вместо этого поспешила поблагодарить удаляющихся рабынь: — С-спасибо вам! Вы так красиво всё сделали! Девушки окинули её удивлёнными взглядами. Пусть ничего не ответили, но улыбнулись на миг и поспешили упорхнуть из терм, откуда Ботилда повела Лайю в свой кабинет. Им оказалась комната женщины. У стены, рядом с полками и корзинами для свитков, стоял массивный стол. На нём лежали переливаясь в электрическом свете образцы ярких тканей. Ботилда небрежно указала Лайе на плетенное кресло рядом с письменным столом светлого дерева. Бернелл поспешила исполнить приказ. О, как непривычно было передвигаться в новой одежде, легкой и невесомой, как облако; ощущать тяжесть новой прически, украшенной тонкими розовыми лентами. Лайе казалось, будто её душу вынули из тела и переселили в новый сосуд, ещё нетронутый, не пошедший трещинами. «Безумные мысли посещают меня», — подумала она, опустившись на край кресла. Последующий час «беглянка» внимала речи Ботилды, объясняющей новенькой правила и распорядок. Бесцветный голос управляющей точно бичом хлестал слух — часто его интонация становилась особенно холодной и ворчливой в те моменты, когда она намеренно или нет упоминала о том, как «мне придётся маяться с тобой». В конце своего «выступления» Ботилда вдруг понизила голос. Скрипнул стул — она оказалась вплотную к Лайе, побледневшей от страха. Острый взгляд ранил, будто вынуждая отступать, чтобы защититься, спрятаться от очередного незримого удара. Лайя прижалась к спинке стула. Каких сил ей стоило выдержать, не опустить глаза под гнётом столь уничтожающего взгляда! — Домина Селеста просила меня передать тебе, беглянка, не разбалтывать всем и каждому о своём попадании сюда. То есть, способе попадания. Ни единая жива и не очень душа не должны знать, что ты пробралась на территорию резиденции императора, я понятно объясняю? — Понятно… «Не совсем… Но общую суть я ухватила: никому не говорить о том, как я сюда попала. И понятно, ведь это будет настоящей сенсацией! И может повредить образу Цезаря. Мол, вот такая охрана у него, каждый злодей пробраться может. Многие взглянут на этот случай как на шанс подослать наемников или насмеются вдоволь», — она кивнула несколько раз для усиления эффекта сказанного. — Ну хоть что-то до тебя доходит с первого раза, — черный пушок над губами дрогнул, когда Ботилда искривила их в невзрачном подобии улыбки. — Домина сказала, что чем меньше люди знают о тебе, тем тяжелее им нарыть на тебя компромат. И, знаешь, беглянка, тебе лучше послушать мудрого совета умной женщины. Тут тебе не твой Викулус, все друг друга не поддержиают и не соревнуются в том, у кого на грядках народилось сколько чего. Тут — жестокий мир, где каждая служанка, все они из плебеев, родов получше твоего, желает отхватить самого жирного толстосума или древнего хрыча, которому до погребального костра рукой подать. Об императоре же… Смех женщины был похож на карканье старой вороны. — Ты даже не помышляй. Хоть видеть его и будешь, но проблема в том, что тебя то он не заметит. Тут уже конкуренция идет между лучшими девушками… К тому же великому Цезарю не до любования женскими прелестями, так что редко кому вообще выпадает шанс… Это я так, отвлеклась, чтобы сразу развеять твою розовую голограмму фантазий. «Будто мне он нужен! Да ещё в таком отношении… О, ужас!» — Лайя зарделась от одной лишь мысли об этом. Мучительный стыд сжал горло, наполнил сухостью рот. Она никогда не хотела, чтобы о ней думали в таком ключе, однако, и обвинить Ботилду не могла, ведь ей неведома была истинная причина затянувшегося пребывания «путешественницы» в резиденции императора Нео-Рима. — Домина ещё вот что сказала. Если спрашивать начнут, мол, кто тебя такую нерасторопную и дикую сюда впустил, говори, что попала сюда милостью домины Селесты из Манлиев, — управляющая прислугой ударила тяжелым кулаком по столешнице, что простонала жалобным болезненным скрипом. — Если же и этого мало будет, в крайнем случае, считай, когда к стене припрут, рассказывай свою историю, но до того момента, как прибыла в столицу. Затем наплети любопытным о том, что помогла гуляющей без охраны домине, ты ясно не знала о ее положении в мире, спастись от негодяев. За это она исполнила твою просьбу. Ботилда резко махнула рукой, будто желая предвосхитить вопрос Лайи. — Не бойся, они не удивятся тому, что домина не в паланкине по городу ездит или без прислуги и охраны ходит. Домина Селеста… Все знают, она и не такое может. «Впервые я вижу мягкость в её глазах и тень доброй улыбки на губах. Кажется, домина ей когда-то очень сильно помогла, и поныне она ей очень дорога», — подумала Лайя, завороженно смотря на редкий миг просветления обычно мрачного и сурового лица. Но добродушность растаяла, точно видение, и Ботилда пробурчала: — Ладно… Раз ты вроде как всё поняла, то иди со мной. Тебе предстоит сделать кое-что ещё. «Что же?» — безмолвный вопрос был обращён в к догадкам, даже самым смутным, которые выстраивала Лайя, следуя за тяжело шагающей Ботилдой. Пока они шли по ещё одному из множества бесконечных коридоров, Лайя силилась собрать воедино рассказанную управляющей историю. Вспоминая слова, силясь выжать смысл из контекста фраз, стремясь сопоставить имеющуюся информацию в четкую картинку Лайя не успела и заметить, как они дошли до железной двери. Ей не пришлось изображать удивление, когда створки разъехались в стороны, пропуская женщин внутрь, где царила полутьма и витал едкий химический запах. Лайя не успела даже сформировать мысль, как вдруг чьи-то сильные руки схватили её сзади. Крепкие. Мужские. — Ай!!! — воскликнула она. — П-п… Третья рука зажала девушке рот. Столь знакомые и родные английские слова застряли в горле. Ей было слишком страшно, чтобы вспоминать, как просить помощи на латыни. Ноги подкосились будто от удара. Ужас стискивал рёбра и, казалось, силился вырвать из груди сердце. Было так больно. Страшно. Одиноко. Ботилда появилась в поле зрения, как добрый призрак, что может защитить, спасти. «Но ведь она не воспротивилась… Специально провела сюда!» — захотелось взвыть от ужаса и несправедливости столь жестокого мира. Лайя наступила на ногу нападавшему, а второй уже намеревалась размахнуться для удара, как вдруг Ботилда крикнула: — Не брыкайся, дикарка, никто не учинит над тобой насилия. Сейчас я кое-что сделаю, и пойдешь в комнату. — М-м-м!!! — в эти звуки Лайя постаралась вложить всё возмущение, что в миг опалило её душу пламенем злости. «Предупреждать их вообще не учили?! Пусть и дикарка! Но человек ведь!» — так думала она в момент горячности чувств, совсем позабыв о том, что в рабовладельческом обществе действуют совсем иные законы, нежели в том, где она привыкла жить. Только сейчас Бёрнелл смогла получше разглядеть устройство на руке женщины. Странное, похожее на планшет, из которого внезапно выехала игла. Металл тускло бестнул в голубоватом свете. Миг — всё исчезло, покрылось ржавчиной темноты. Звуки задрожали, затрещали, зазвенели. Но Лайю держали слишком крепко, чтобы она смогла закрыть ладонями уши. Слезы потекли по холодным щекам… Безмолвный крик растворился в гортани… Конечности свело судорогой. Ей казалось, что она деревенеет, как нимфа Дафна, перевоплощающаяся в лавр. «Что со мной сделали?... Зачем?... За что?...» — ленивые мысли всплывали в потухающем сознании и тут же таяли в черноте бездумья. В скором времени Лайя обнаружила себя в полулежащей софе. Ботилда стояла неподалеку. Нажимая на экран она попутно бросала взгляды на свою питомицу. — Ожила? — Что со мной? — прохрипела Лайя. — Затылок болит… Что вы сделать со мной?! — Только не вопи. Иначе рот заклею, — пробурчала Ботилда. — Чип в тебя вживили. Не трогай затылок. Поболит день-другой, перестанет. Он поможет отслеживать твои жизненные показатели, перемещение, а так же не воспрепятствуют тому, чтобы ты прикоснулась к императору, если ты задумаешь дурное. И позволит прикончить тебя в любом месте, где бы ты ни находилась. В общем… Как бы объяснить, чтобы до тебя дошло… — Я под наблюдение. — Да, под наблюдениЕМ, — женщина кивнула, махнула рукой в сторону выхода. — Пойдем, беглянка. Поешь, и я покажу тебе комнату. Заодно увидишь девушек, с которыми тебе придется жить. У каждой из них есть такой. И не хнычь, добровольно шла сюда. Вот и наслаждайся тем, чего так желала. «Даже в пьяном угаре о таком не мечтала бы», — обида клокотала в груди, точно воды стремительного ручья, который, однако, впадал в болото. Лайя видела, подобными стоячей воде, не выраженные эмоции, скрытую обиду, не высказанные слова, замешанные в густой печали. И как бы не желала она, однако, возразить грозной управляющей не могла, ибо жива была в памяти одна история. «Ван Чжаоцзюнь, одна из четырех легендарных красавиц Китая, за то, что не дала придворному художнику взятку поплатилась за то неприглядным портретом. Так она лишилась внимания императора, а после и вовсе вынуждена была уехать, став женой гуннского князя. Так поучительна история и, внезапно, животрепещущая для меня… Если обижу словом Ботилду, она в будущем сможет поступить, как тот Мао Яньшу — сделает подлость, за которую придётся слишком дорого платить», — вспоминая придания минувшего, размышляя и разглядывая произведения искусства, выставленные милостивым Цезарем на всеобщее обозрение, Лайя дошла до комнаты. — Двери открываются при помощи чипа. Только запирать не забывай. Автоматически закрываться не будут, — женщина нахмурила густые брови, смотря на поникшую служанку. — На тебе лица нет. Иди спать. Завтра тебе предстоит много работы. Лайя лениво кивнула. Она внезапно ощутила отток сил, желаний и эмоций. Словно их смыли, как незасохнувшие краски с холста, оставив его грязным в подтеках. Ступив в свою новую комнату, она увидела шесть глубоких альковов на деревянных возвышениях. Эти углубления в стене размещали в своём небольшом пространстве достаточно широкие кровать. От глаз импровизированная спаленка скрывалась занавеской. Однако Лайя не могла в это мгновение скрыть себя от любопытных взглядов пяти девушек, затихших при её появлении. — Ваша новая соседка, Лайя из Викулуса, будет теперь жить с вами. Она приехала только сегодня и её обязанности будут отличаться от ваших. И вообще… Почему не спим?! Завтра предстоит важный приём, вы должны поразить гостей танцами, пением и музыкой, а не заставить их от злости освистать вас или закидать оливками! Живо спать! — Ботилда начала неистово хлопать в ладони, будто старалась распугать напавших на урожай птиц. Возможно именно благодаря суровости управляющей и её увещеваниям Лайе удалось избежать расспросов. Быть может, после они и последовали, но она уже не слышала ничего. Взяв со стула приготовленную для неё тунику она облачилась за заневясями. Скрыв письмо для Ноэ под простыней, Лайя заснула на нём. Несколько слезинок упали с длинных ресниц перед тем, как девушка провалилась в темноту с мыслями о том, что: «Мне следует сжечь письмо» Так она и поступила. Проснувшись от кошмара ночью Бернелл тенью выскользнула в коридор. В его мрачной темноте она ещё тогда приметила несколько жаровен, горящих, пожалуй, для вида, чем из практической надобности. Дрожащей рукой она опустила смятый конверт, запечатанный яркой наклеечкой, в пламенную пасть, что в следующее мгновение сомкнула свои челюсти на добыче. Не отводя взгляда Лайя смотрела, как искажает, сворачивается, а затем тлеет бумага. Это было больше, чем попытка обезопасить себя… То был акт примирения с новой реальностью. Прощание с прошлым. — Прости, милый друг… — прошептала она горстке тлеющего пепла.

***

Прошло около пяти дней с момента её перемещения в этот удивительный, новый Рим. За это время пустота в груди не заполнилась спасительными эмоциями, а наоборот лишь более разрасталась, поглощая жалкие крупицы остатков того светлого, радостного, что жило в ней. Лайя осознавала опасность этой болезни, смертельной, как чума. Натирая мраморные полы до блеска или сметая пыль со статуй она силилась затянуть в пустоту каждую крупицу радости, что зарождалась в душе при виде произведений искусств. Да, пожалуй полотна, фрески, мозаика и скульптура остались её спутниками даже в этом мире. Однако отныне ей не нужно было вдыхать в них новую жизнь, ибо они итак пышут здоровьем ухоженных вещей. Но не искусством единым жива была девушка. Пока что Ботилда не решалась поручать Лайе упражняться в пении, танцах и игре на музыкальных инструментах вместе с остальными девушками, ровно как и обслуживать гостей. «Ты едва предложение без ошибки произносишь. Опозоришь нас перед важными людьми. Учись пока что говорить, как человек нормальный. И чтобы через две недели уже я видела прогресс, иначе даже авторитет домины и моё личное уважение к ней и её желаниям не смягчат мои удары», — так ёмко и понятно объяснила свою позицию Ботилда. И Лайя ни мгновения не сомневалась в холодящей кровь строгости этих увещеваний. Поэтому она уже начала подумывать над тем, к кому из её соседок можно обратиться с просьбой помочь. Однако, пока что, она в основном набиралась опыта у Клеменс, к которой её часто отправляли с поручениями. «Меня можно назвать разнорабочей. Делаю, всё, что повелят. Никакого строго перечня нет», — Бернелл достаточно быстро поняла насколько незавидно её положение. От друзей до сих пор ни весточки, ни знака… Однако Лайя не утопла в пучине отчаяния и благодаря Клеменс, которая всегда с радостью поддерживала девушку, всячески расхваливала её и уверяла, что «мужа найдешь хорошего, не такого лентяя проклятущего, как некоторые!» И смотрела при этом грозно на ютящегося в углу Квинта… А Лайя тоже осыпала комплиментами кухарку и всячески благодарила её за понимание и доброту, в которых её душа нуждалась так же, как изнывающий от жажды в воде. «Вот, сегодня подойду к девушке, которая спит в алькове, что расположен прямо напротив входа. Она показалась мне понимающей… Так мило общалась с…» — так размышляла Лайя, пока натирала полы возле статуи Венеры Прародительницы. Периодически бросая взоры на мраморную богиню, Лайя восхищалась мастерством скульптора, который смог так нежно и чувственно передать каждый изгиб прекрасного тела, воздушность каждой сладки хитона… Вдруг послышался грохот и топот такой страшный, будто по коридору шло целое войско. «Мне там опять убираться нужно что ли?» — такой была первая мысль девушки, за которой, однако, последовала другая: «Там ведь покои императора… Что же произошло? О, лишь бы всё было в порядке!» Лайя возрадовалась тому, что место, которое она приводила в порядок, представляло собой нечто на подобии алькова, предназначающегося для Венеры Прародительницы, которая, по преданию, была предком рода Юлиев. От посторонних глаз оно было частично скрыто пурпурной портьерой. Лайя сидела на коленях как раз за спасительной занавесью. Она боялась шелохнуться, чтобы её вдруг не заметили. «Раньше с ненужными сведителями разбирались быстро», — подумала она, до боли сжав тряпку в дрожащих руках. Стихнувший топот возобновился. Перед глазами мелькнули черные ноги в калигах — сандалиях военных. Всё закончилось так же быстро, как и началось. Коридор вновь наполнился тишиной. Лишь только трепетное девичье сердце забилось так учащённо, так быстро… Только спустя десять минут Лайя решилась выйти, ведь ей требовалось помыть полы ещё на нескольких участках коридора. А ведь скоро обед! Ботилда обещала задать ей, если не успеет управиться к назначенному часу. «Надеюсь, никто не пострадал…» — но свет искреннего желания оказался омрачен мраком осознания невозможности подобного исхода. — «Но разве это возможно?» Лайя не успела далеко отойти, как вдруг услышала до боли знакомый окрик. Обернулась. К ней тяжело дыша и заваливаясь вперед торопилась Ботилда. — Фух, вот уж повезло… Ты то и нужна мне, дикарка. — Что я должна сделать? — спросила Лайя не без настороженности. — Бери своё добро и немедленно иди в покои императора. Шок лишил её дара речи. Не радость наполнила душу девушки, а страх.