РИМ: Реальность и Мечты

Именно страх поразил её, точно скорпион своим смертоносным ядом, нестерпимой мыслью о том, что: «Погибну, если ошибусь». — Иди, давай, чего стоишь? — грозно сведённые к переносице брови Ботилды стали казаться ещё темнее и гуще. «И вправду? Чего стою, придумываю небылицы разные? Почему сразу убьет? Может быть всего лишь побьет… Прикажет плетьми избить. О, откуда только такие мысли? Треклятый страх, вон! Вон! Прочь уйди из моей души!» — Лайя корила себя за трусость и ещё сильнее сжимала ручку ведра. Натянув на губы легкую улыбку, кивнула. — Я лишь хотела узнать, должна ли я приветствовать великий император особым образом? — Тебе лучше вообще рот лишний раз не открывать, — управляющая нервно почесала бока. — Да и зачем? Ты к нему не с делом идешь. Просто входишь в покои, тебя пропустят, и там сразу же увидишь беспорядок. Прибирайся бесшумно. И так же бесшумно уходи. Ничего сложного. И, — острый взгляд словно бы пригвоздил Лайю к тому месту, где она стояла, — не смей паясничать и пытаться ему на глаза попасться. Узнаю… Ботилда выдержала короткую, но многозначительную паузу. — Мне будет плохо. Я поняла всё, что Вы сказали! — нервно прошептала Лайя и закивала для пущей убедительности. — Надеюсь. Ступай, — махнув рукой, женщина направилась дальше по бесконечно длинному коридору. Лайя же сделала шаг в противоположную сторону. Туда, где ввысь уходили створки огромной двери. По обеим бокам стояли роботы-преторианцы, один лишь вид которых внушал девушке трепет ужаса. Точки красных глаз бездушно взирали вперёд. Ни мыслей, ни чувств, ни эмоций — идеальные солдаты и слуги. «Им не может быть ведомо ничего, кроме написанных для них программ… И всё же», — сделав ещё несколько робких шагов она остановилась напротив темно-серого полотна, — «какая-то наивная мысль живёт в голове, упрямо твердя, что они будто бы совсем живые». Личные охранники императора не повернули голов, продолжив стоять, будто те неподвижные тяжелые колонны. А Лайя понятия не имела о том, каким образом ей известить о своём прибытии. Однако не успела она и подумать, что делать дальше, как створки вдруг начали разъезжаться. Практически бесшумно. Лишь легкий скрежет, точно кто-то водит палкой по железу, наполнил замершую тишину коридора. — Проход разрешён, — безжизненный голос робота напугал Бёрнелл едва не до икоты. «Я чуть Богу душу не отдала… Ну хотя бы сигнал давали перед тем, как пугать!» — так она мысленно обругала преторианца, а затем и себя: «А мне уже хорошо бы начать бояться поменьше». Однако именно в этот момент Лайя со всей полнотой осознавала, насколько невыполнима данная затея. Она покрепче сжала вёдра: одно с тряпкой и водой, второе с метелкой и совочком. Боялась, что выронит и тем самым накличет на себя беду. Опустила плечи и голову. Ею овладело неописуемое, необъяснимое волнение, что, будто щипцами, начало сдирать остатки храбрости, чтобы выставить напоказ её обнажённое бессилие. Ей оставалось лишь надеяться, что полутьма укроет её своей вуалью, под которой спрячет этот нагой страх. «Какое огромное!» — только и смогла подумать она, смотря на утопающие в полумраке пространство. Легкий дрожащий свет галлограмм едва наполнял необъятное помещение, конец и края которого девушка едва могла разглядеть. Она готова была поклясться, что даже самая большая зала Чёрного замка не столь велика, как эти покои. «Вовсе не из-за того, что площадью меньше, а потому, что в нём больше мебели и света, а здесь тьма окутала углы, и практически нет вещей… Так необычно по отношению к помпезности остальной резиденции», — то были первые мысли, вспыхнувшие в сознании при виде покоев Цезаря. Однако быстро всё её внимание оказалось сосредоточено на кровавой луже, из которой виднелись указывающие острием вверх осколки разбитого сосуда. Полосами жидкость растеклась по мрамору, омывая ножки невысокого столика и курульных кресел. Одно из них стояло неровно, так, будто его наспех подняли и не стремились придать прежнее положение. «Вероятно кто-то вскочил в результате вспыхнувшей ссоры… И может быть он разбил амфору? И точно именно за ним приходили преторианцы», — холодный пот облепил руки липкими каплями. Лайе претила сама мысль, что ещё несколько минут назад… «Пора приниматься за работу. В это время можно и поразмышлять», — подумала она. Поставила практически бесшумно вёдра, а затем опустилась на колени. Она всеми силами подавляла желание посмотреть вперёд, там, где предположительно восседал император Нео-Рима. Вдруг он взглянет на неё в этот момент? Как ей оправдать свой интерес? «Сомневаюсь в том, что ему понравится, чтобы его безмолвно разглядывали, будто музейный экспонат. Никому такое не придется по душе», — нежность рук, ещё не стёртая тяжестью труда, была особенно чувствительна к холоду черепков. Бережно взяв один Лайя повернула его лицевой стороной, чтобы разглядеть крупицу росписи. Чёрные пальцы неистово сжимают лезвие меча. «Даже не рукоять, а само лезвие. Это явно разъярённый, грозный воин», — она бесшумно опустила осколок в ведро, из которого предварительно достала свой новый рабочий инвентарь. — «О, как жаль, что разбили такую амфору… А может и не амфора вовсе, а другой какой сосуд? Гидрия? Уже сложно сказать. Невозможно. Если бы мне удалось собрать часть осколков воедино… Надеюсь, она не была артефактом Старой Земли. Насколько я поняла, остатки наследия нашей планеты ценятся здесь особенно высоко. У меня так много вопросов, на которые невозможно найти ответы». Вместо голоса Лайя использовала слышные одной лишь ей слова собственных размышлений. Их неуловимый ни для кого другого звук заполнял странную, тяжелую, практически осязаемую тишину покоев императора. В этом безмолвии каждый стук осколка о железное дно казался служанке едва ли не барабанным боем. Её пальцы порхали над полом, обхватывая скорбные остатки некогда прекрасного произведения вазописи. В голубоватом мраке мелькала чья-то ступня, остриё опущенного клинка, открытый в немом крике рот, сосредоточенный глаз. Она понимала бессмысленность попыток догадаться о назначении сосуда и изображенной на нём сцене. Отдельные фрагменты, не собранные даже в часть картины, лишь введут в заблуждение, но не откроют истины. К тому же, разве можно сосредоточиться, когда чувствуешь взгляд? Нежная кожа, робко просвечивающаяся сквозь легкую ткань голубого платья, покрылась мурашками из-за этого практически осязаемого мгновения, когда на ней остановился его взор. Взор императора. «Может мне кажется… А может и нет… Главное дать понять, что я ничего не ощущаю. Это совсем не моё дело, ибо всякий раз, стоит мне лишь оказаться чуть более любопытной…» — так Лайя бравировала в мыслях, столь правильных и стройных, тогда как на деле она едва сдерживала желание поднять голову. О, какое мучение доставляет неутоленное любопытство! Этот голодный зверь пожирает все здравые мысли, чтобы насытиться. Так отнимает последние силы к сопротивлению, которое Лайя оказывала весьма стойко и решительно. Её руки, находившиеся в плену этого цепкого взгляда, всё так же выхватывали мельчайшие черепки из кровавой лужи. «Иначе я могу поранить руку. Не хватало ещё заразиться чем-нибудь… А вдруг вино вообще отравили?» — так говорила себе Бёрнелл, а в действительности, её занимала лишь одна мысль. — «Лишь бы побыстрее перестал смотреть. Будто нарочно, будто пытает! Испытывает…» Лайе было неуютно, некомфортно и неприятно. Казалось, будто она птица в клетке, на которую случайно бросили полный безразличия взгляд, чтобы, тут же отвернувшись, забыть о ней. Всё закончилось так же быстро, как и началось. Дышать стало свободнее, легче. Благодатное тепло опалило тело. Император потерял к ней всякий интерес, вероятно, вновь углубился в свои мысли и дела. Лайя была несказанно рада тому. «Осталось только помыть!» — подумала она и принялась за работу будто в два раза быстрее и энергичнее. Путеводной звездой перед ней сияла мысль о скорой возможности покинуть такие мрачные, одинокие, безмолвные покои. К тому же Лайя намеревалась воплотить в жизнь одну затею. Таким образом, тронутая пеленой серости вода в ведре вскоре окрасилась в красный. Какой осторожной Лайе приходилось быть, чтобы не задеть богато украшенные ножки круглого столика белого мрамора! Она не могла не восхититься в душе работой мастера, который высек из камня грозный лик некого воина в великолепном шлеме. Он будто желал вырваться из неподатливой твердой белизны, тогда как остальная часть его тела составляла продолжение ножек. «Меня всегда восхищала богатая фантазия древних. Их предметы интерьера — произведения искусства», — восторг сместил мысли об императоре. Но лишь до того момента, когда Лайя не закончила уборку. «И теперь мне нужно убираться самой», — подумала она с облегчением. Однако уйти и не увидеть самого Цезаря… Ей внезапно это показалось полнейшей нелепостью с её стороны. Сомнения в том, что ей вдруг вновь выпадет такая честь прибавлялись с каждым вздохом. «Одним глазком… И вообще, я случайно! Как подняться и вперёд не посмотреть? Вдруг я случайно задену кресло или стол», — она могла придумать десятки отговорок и столько же оправданий своему любопытству, сжигающему изнутри, как смертельный яд. Один взгляд — избавление от этого невыносимого мучения. Лайя собрала весь свой инвентарь. Сердце неистово билось. Она поднялась достаточно медленно. Горло пересохло. Обратила взгляд в темноту. Ахнула. Он сидел вдали, полубоком к девушке. Пурпурная тога, согнутая в локте рука, об которую он опёр голову, отяжеленную золотым лавром, — его силуэт очерчивал приглушенный голубой и бесцветный белый свет. Серебром отливала седина, тронувшая виски. Однако волосы ещё оставались угольно-чёрными, столь темными, что частично сливались с раскинувшимся за его спиной мраком. «Мне бы не тряпку и ведро, а карандаш и бумагу — я бы постаралась по мере своих скромных навыков запечатлеть его…» — Лайя хотела шагнуть назад, но упрямство будто пригвоздило ноги к полу, растерзало недавно мучающий её страх. — «Но разве достаточно моих умений, чтобы вдохнуть в рисунок такое величие, такую силу? Сомневаюсь… Однако мне что-то не даёт покоя». И всё же здравый смысл разорвал пленившую девушку паутинку восхищения. Так, она осознала, что остановила свой взгляд на первом человеке империи непозволительно долго. И ей лишь повезло, что Цезарь не обернулся… Потому Лайя сделала шаг назад, намереваясь поскорее уйти, убежать отсюда, но вдруг она заметила, как обессиленно опустилась рука державного правителя. Он словно из последних сил удерживал тело в сидячем положении. Гордая осанка чуть согнулась под тяжестью одному лишь ему ведомой боли. Лицо его казалось мраморно-безжизненным, столь бледным, что закрадывалось подозрение, будто в его жилах и вовсе нет крови… «Несчастный! Нужно позвать врача… Нет! Сначала узнать у самого Цезаря…» — смелая мысль руководила действиями девушки. Вот она уже поставила ведро, а вот легкие ступни в сандалиях из мягкой кожи скользят по мрамору, точно ноги птиц по водной глади. — «Мне могут не поверить… Но и как оставить его? А если упадёт, когда уйду? И к нему не придут посетители? А пока кто-то нагрянет с визитом, то и врача уже не нужно будет. Прочь такие мысли!» Как бесшумно и беззвучно она ступала! С поразительной решительностью и безумной смелостью с каждым шагом сокращая разделявшее её и его расстояние. Может быть из-за этой неожиданности манёвра император даже не шелохнулся? «А быть может им овладела такая боль, что ему вовсе не до меня… Знает ведь, что я не могу из-за чипа причинить ему вреда. Поэтому бояться удара не нужно», — мыслями она пыталась заполнить образованную растерянностью пустоту в сознании. Укрытые тонкой тканью колени лизнул холод мрамора. Лайя изобразила покорность. Помнила своего начальника Габриэля, который обожал смотреть на подчинённых сверху вниз, ведь именно таков неумолимый взор власти. И не сомневалась она в том, что если уж директору относительно небольшой компании столь важно видеть полное подчинение, то какова необходимость подобного поведения при обращении к тому, кто контролирует едва ли не весь населённый космос? И всё же, увидев поразительную бледность лица Цезаря вблизи, Лайя испугалась ещё сильнее. Забылась. Ведомая чувствами, но не разумом, сквозь плотный туман эмоций, робко подняла руку, желая тронуть императора… Но резкая боль, зубами впившаяся в кожу, рассеяла забытье чувств, вернула Лайе осознание реальности. Так, прижав к груди руку, пылающую из-за защитного воздействия чипа, она обратилась к могущественному правителю тихо, потому что не хотела усилить его страдания громкими разговорами: — А-а… Великий Цезарь… Вам плохо? Позвать ли мне доктор? Сказав роковые слова Лайя постаралась подавить громкий вздох. «Оказалось не так во… что это?!» — она не успела подумать, не успела понять, что произошло. Пальцы грубые, цепкие, как орлиные когти, обхватили её плечо.

***

Он устал. Устал бесконечно, смертельно, до боли устал. От однообразия сценариев, повторяющихся из раза в раз, вновь и вновь. Всё так и было в прошлом. Таким же образом обернулось и сейчас. Цезарь ожидал предательства. Он не по наслышке знал, что при установлении власти милосердие зачастую оборачивается против прибегшего к нему. Князья обещали повиноваться и отныне действовать образом, необходимым Цезарю и Ордену. То есть — всему Нео-Риму. Главы планеты клялись, отдали заложников, обещали возблагодарить милостивого императора. Однако как их мысли резко разнились с льстивыми речами! Он рассчитывали, что его можно ослепить блеском красивых слов и драгоценных даров. Но в действительности они оказались ослеплены этой глупостью сами. Решились поднять восстание. Списались с управляющими недавно покорённых, близких к ним планет. Рассчитывали на поддержку. Одним мощным ударом оставить на имперской машине вмятину, чтобы уже после остальные, воспрянув духом, последовали безумному примеру. Однако они недооценили Цезаря и его соглядатаев, как он мягко называл шпионов. Гениальных мастеров, взламывающих базы данных. В конце концов не подумали ратующие за свободу и о том, что не все в их стане — безумцы. Были те, кто осознавал, что они неизбежно окажутся под влиянием империи. Вопрос лишь — какую цену они заплатят. Цезарь надеялся обойтись малой кровью. Но его надежды, как и обычно, рухнули обломками под тяжестью реальности. Он узнал об их планаз, как и их послы о его, пришедшие к императору для подписания мирного договора. В темноте он видел белый лист, обагрившийся разлитым вином. Не хотел, но помнил ужас, отчаяние и злость, жуткой маской исказившие лица послов, когда они осознали плачевность своего положения. Они уже ни на что не надеялись. Ни на призрачную возможность выйти живыми, ни на зыбкую вероятность, что их родную планету не отдадут на поругание Ордену и войскам. «Вы сами подписали себе приговор», — так молвил Цезарь и отдал приказ безжизненным роботам-преторианцам. Кто-то упал на колени, начав молить о пощаде; были те, кто молча смирились со своей печальной участью. Лишь один из них тряся спутанной бородой бросил слова, которые Цезарь хотел бы забыть. Но не мог. «Кровавый диктатор! Фортуна да отвернётся от тебя тогда, когда в ней ты будешь нуждаться больше всего! Да заберёт она у тебя, как ты у нас, то, чем ты дорожишь больше всего! Чтобы сам вкусил плод горечи, который заставляешь вкушать нас, неповинных, желающих лишь жить свободно!» Казалось, стоят ли внимания слова отчаявшегося? Цезарь слышал подобные не раз. Пустые угрозы, лишённые должного наполнять их ужаса, приводящего в трепет того, на кого они направлены. Но отчего хриплый голос раздаётся в голове вновь и вновь, болью впиваясь в виски, терзая череп? Мигрень не покидала его, как верная супруга. Однако её сварливый нрав обычно был усмирён лекарством, помогавшим лишь в том случае, если её не выводило из себя ничего. Только сегодня треск раскалывающийся амфоры, крики и слёзы обречённых, жестокость отданного приказа взбудоражили боль, взбесили эту вечную супругу. Лекарство не помогло. Её железные объятия были причиной головокружения, повышенной чувствительности к звукам и свету. Цезарь погрузил покои в темноту, и это помогло лишь отчасти. Не хотелось слышать и звука, однако, один лишь вид разбитого сосуда и разлитого вина усиливал мигрень. Благо, пришедшая девушка работала бесшумно. Он быстро забыл о её присутствии. Но лишь до этого момента… Вкрадчивый женский голос разбудил его от видений. Вспыхнувшее раздражение быстро погасло, сменившись искренним удивлением. «Не послышалось ли мне?» — подумал Цезарь и прикотрыл глаза. Подождал, пока зрение сфокусируется. Девушка, та самая беглянка с Викулуса, и не заметила вовсе, что император очнулся. То ли полутень была тому виной, то ли её собственное волнение, не позволяющее чётко видеть окружающий мир. Она стояла перед ним на коленях, такая маленькая и хрупкая на фоне необъятных покоев, исполинских голограмм и тяжёлых статуй. Лёгкое платье — совсем простое, но всё же с оттенком элегантности — тонкими бретельками обхватывало плечи, открытые взгляду. Её обнажённые руки тонки и изящны, как и напряжённая шея, не отяжелённая никаким украшением. Юбка наряда синего цвета озерцом ткани разливалась вокруг неё. Видимо девушка спешила опуститься на колени, совсем не заботясь, как при этом будет выглядеть её платье. Это было удивительно. Однако ещё более поразило Цезаря выражение, застывшее в глазах служанки. Искренняя, неподдельная тревога отражались в обращённом к нему взгляде. Какой испуганной и вместе с тем решительной выглядела она в своём странном стремлении помочь ему. «Не попыталась уйти, хотя могла. Справляется о моём состоянии так, будто я обычный прохожий на улице, которому вдруг стало плохо», — он с трудом верил в реальность происходящего: слишком редко непритворство в этом лживом мире, чтобы просто взять и поверить в то, что девушка действительно волнуется за него, а не за свою жизнь или просто желает внимание к себе привлечь. — «Но я не вижу в ней страха перед императором. Знаю его облик. Это не он… Это нечто иное. Забытое. Чуждое». Объятия мигрени стали ощущаться ещё острее: супруга будто бы заревновала его к мигу просветления, забытья. Сдавила череп так, что Цезарь почёл бы за благо, будь у него свой Гефест, который ударом молота прекратил бы его пытку. Только без рождения дочерей, как-то было у великого громовержца. Однако даже донимающая его боль не помешала императору воплотить в жизнь одну затею. Цезарь резко вытянул руку и тут же сомкнул пальцы на плече девушки. Огрубевшая от оружия ладонь прижалась к шелковой нежности кожи, что, кажется, не испытывала никогда подобных бесцеремонных касаний. Будоражаще приятное ощущение… Однако император не имел никаких непристойных намерений насчёт юной особы. Ему лишь было любопытно узнать, как отреагирует эта Лайя на его жест. «Попытается ли соблазнить, приняв его за знак внимания? Прильстится ли возможностью? Я не могу… Не могу поверить собственным глазам. Быть может возраст сказывается, и зрение обманывает. Но поведение этой Лайи не обманет», — с таким расчётом он действовал и так размышлял, уже смотря прямо на неё своим нестерпимо тяжёлым взглядом и чуть улыбаясь, будто бы демонстрируя дружелюбие своих намерений. Лайя замерла. Растерялась. А после, к великому удивлению Цезаря, отпрянула назад. Точно невинная голубка, пытающаяся найти защиту от когтей хищного орла. И руками, точно нежными крыльями, укрыла плечи. Посмотрела на него с нескрываемой обидой. Императора начал разбирать смех. «О, Юпитер Наилучший-Величайший, что за создание ты направил на порог моей резиденции? Откуда в ней только столько искренности, невинности и гордости? Точно ли она с Викулуса?» — он даже позабыл о мигрени, продолжавшей терзать его когтями гарпий. И ему невольно, совсем немного стало совестно за свою весёлость. «Девушка же правда переживает, а я столь жесток с ней», — подумал он, смотря на Лайю, которая была так похожа на хорохорящуюся птичку, всем своим видом демонстрирующую, что готова защищаться даже осознавая свою неспособность победить. — Лучше позови грамматика. И не подходи так близко, я предпочитаю держать дистанцию, — глубокий, обволакивающий голос заполнил лишённое звуков пространство. — Нет необходимости в докторе. Это всего лишь мигрень. Цезарь внимательно наблюдал за изменениями в выражении лица и взгляда этой забавной девушки. Цветок волнения ощетинился шипами недоверия, столь отчётливо видимого в глубине карих глаз. Она поспешила опустить голову, чтобы избежать его тяжёлого взора и не позволить ему более читать в её глазах историю её чувств. «Извиниться и убежит? Поступит иначе?» — импертаор поймал себя на том, что второй вариант устраивал его более всего. И он не ошибся, сделав ставку. — Я знаю… Средство… Оно может быть облегчит Вашу боль, — напряжением полно каждое сказанное слово на высоком языке. Лайю, видимо, задела острота Цезаря, и она пыталась строить предложения так, чтобы более не обнажить свою слабость в склонении слов. Он усмехнулся. — И какое же? От глубокого вдоха приподнялась девичья грудь. Тонкие пальцы сильнее обхватили ткань платья. — Лавандовый чай, Великий Цезарь… Его компоненты помогать успокоиться, облегчает боль. Это не лекарство, но обезболивающее. А ещё есть лавандовое молоко, если бессонница не давать покоя. — И откуда тебе известно это? — спросил император, удивлённо изогнув бровь. Безотчётная тоска начала снедать болью воспоминаний о Старой Земле. — Мама готовила, когда у кого-то болела голова… А затем это делала я, — Лайя осмелилась поднять голову, обратить взгляд на повелителя Населённого Космоса. Её лицо розовело от смущения, такого забавного, невинного, невиданного им уже долгие годы. Она не хуже Цезаря осознавала неловкость ситуации, её потрясающую странность и вместе с тем едва ли не мистическую важность. Будто то был не разговор двух людей, а двух миров: таких разных, живущих по своим законам и порядкам. Цезарь больше не мог, вернее, не желал скрыть улыбку и смех. Не издевательский, а вполне искренний и радушный. — О, Юпитер, и откуда ты такая взялась? Однако Лайя, не уловившая несерьёзности риторического вопроса, поспешила ответить. На всякий случай… — С Викулуса. Смех иператора — рокочущий, точно волны неспокойного моря. Его звук наполнял всё пространство. Акустика помещения и сила голоса этого человека придавали ему такую слышимость. И пусть Цезарю было больно, но не в силах он был сдерживать его более. «Кого же ты мне привела, Селеста?» — задал он немой вопрос отсутствующей подруге, которая, вероятно, в этот момент либо взимала долги с клиентов, либо копалась в своём огороде. — Неси свой чай… Ботилда проводит тебя на кухню. Он заметил блеск радостного облегчения в её больших глазах. Словно она только и ждала именно этого приказа. И вскочила так проворно — явно замёрзла стоять коленопреклоненной на холодном мраморе. Легким движением привела юбку в относительный порядок и поклонилась. Слишком льстиво низко. Но император знал, что лести в ней столько же, сколько сострадания в Великом Понтифике. Волнение и незнание некоторых правил подкашивало ей колени, вот и выражала почтение излишне глубоко и покорно. — Как прикажите, Великий Цезарь, — Лайя старалась говорить спокойно, но тонкий слух властителя вылавливал нотки облегчения в девичьем голосе. И ему ли, осыпавшему её остротами и едва не доведшему её до Подземного Царства своей выходкой, осуждать эту несчастную служанку? Цезарь смотрел, как мрак мгновение за мгновением мрак проглатывает хрупкую девушку, жительницу далёкой и дикой планеты, обитателей которой, как казалось Цезарю и его окружению, не касались высокие чувства и устремления. Значит ли, что их, вернее, его представление о Викулусе потерпело крах? Ответа на этот вопрос великий император пока что не мог дать. Сейчас им владела лишь одна мысль: «Почему тебе не безразлично, Лайя? Почему?»

***

— Ну и, дикарка, скажи на милость-ка, сколько можно полы мыть? Я что тебе ска… — уперев руки в бока Ботилда грозно надвигалась на замершую с вёдрами девушку. В этот момент женщина была похожа на крокодила, нашедшего свой ужин. Но и жертва оказалась не пропах на сей раз. Сердце, ещё отбивающее бешеный ритм, вторило постепенно тающим в памяти рокочущим морским звукам голоса императора: «Неси свой чай…» Его волны наполнили душу Лайи уверенностью, которой она, точно щитом, поспешила огородить себя от атаки злостного хищника. — Великий Цезарь поп…приказал мне нести ему чай с лавандой! — выпалила она быстрее, чем Ботилда успела договорить. Женщина в недоумении посмотрела на Лайю, будто пытаясь понять не хмельные ли пары вина так подействовали на её сознание, что она теперь с такой решительностью и без толики стыда всякий бред говорит? — Чего? Тебе точно не приснилось? — управляющая прислугой скрестила руки на выдающийся груди и посмотрела на «дикарку» с недоверием. — Если мне не верите, то спросите у императора. Он сказал, что Вы показать можете, где кухня, — Лайя обезоруживающе улыбнулась, крепче сжав железные обручи ручек вёдер. — А к грамматику он тебе обратиться не посоветовал, дикарка? — холодный тон Ботилды будто бы оттаял и стал чуточку мягче. «Скзал…» — подумала Лайя, но тут же воспротивилась объятию несущих лишь обиду воспоминаний. — Ладно. Пойдем. Покажу, где императорская кухня находится. Женщина махнула рукой так, будто пыталась прибить насекомое, а не позвать подчинённую за собой. Затем тяжёлым шагом, заваливаясь вперёд, удивительно быстро направилась к лестнице, ведущей на нижний этаж. Бёрнелл устремилась за ней. Она из последних сил заглушала такой волнительный для юной особы голос взрослого мужчины; силилась стереть из памяти издевательские комментарии. Только смех не хотела забывать. Таким искренним и беззлобным был лишь он. — Ботилда, а вёдра куда мне поставить? — спросила она, поравнявшись с управляющей. — Ох, чудачка… Ну давай их, чего вцепилась, будто скариум держишь, а не железки бесполезные, — она буквально вырвала из рук онемевшей от печали Лайи вёдра. «Ваза! Я ведь хотела собрать её осколки. Пусть у помойки. Но так могла бы узнать, какая красота оказалась утеряна навсегда… О, жестоко!» — этой мыслью и преисполненным печали взглядом проводила она скорбные черепки, жалобно позвякивающие в железных недрах. Будто прощаясь с девушкой, небезразличной к их судьбе. — Я их рабыням отдам, выбросят. Приказ императора — выше всех от меня и кого бы то ни было. Пусть даже сам Великий Понтифик, — от Бёрнелл не ускользнула брезгливость, промелькнувшая в глубине карих глаз, — и его приказы не выше слова императора. Запомни, дикарка, чтобы после не натворила невесть чего, а мне за тобой исправляй, извиняйся бегай… А вот мы и пришли. Они остановились возле железной двери, высокой, доходящей практически до середины всей высоты стены. Серое железо украшено пурпурными полосами и голубыми прожилками, точно венами, в которых текла электрическая кровь. «Никогда не привыкну к тому, что их технологии превзошли наши… В тысячу миллионов раз!» — Лайе невольно захотелось коснуться волшебной двери. Только она отказалась от мысли, понимая, что это бесхитростное проявление восхищения окажется поводом для Ботилды воткнуть в гордость девушки ещё одну иголку. — Так, исходя из данных, ты получила доступ к императорской кухне, — сосредоточенно произнесла Ботилда, водя по датападу полными и проворными пальцами, несколько скрюченными, точно когти совы. — Временный. Иди давай. Я отправила главному повору сообщение. Он знает, зачем ты припрёшься. Вдруг женщина подняла голову и с вызовом, что казался особенно острым из-за колкого взгляда, сказала тихо. С шипением как у змеи. — Только попробуй императора расстроить своим чаем… На голову тебе его вылью, поняла? — Поняла. Сделаю всё, чтобы чай достался император, а не мне, — Лайя ответила ей спокойным голосом и взглядом. Пусть и завуалированно, но она старалась спасти остатки своей гордости, растоптанные её новым положением и местными порядками. «Бесится, потому что ей возиться со мной приходится… Разве это удивительно? Неприятно, конечно. Но я так привыкла к её ворчанию, она бы с Габриэлем подружилась, честное слово… О, и представить боюсь, чтобы они со мной сотворили!» — даже богатое воображение отказывалось нарисовать ей изображение легендарного дуумвирата её двух начальников. Высокий мужчина склонился над Лайей, будто жираф, пытающийся разглядеть, кто это там, внизу, беспокоит его. Главный повар доставал макушкой до полок, на которых хранили сосуды для жидкостей. Марк, так его звали, почёсывал указательным пальцем гладко выбритый квадратный подбородок. Широкоплечий и мускулистый — он больше походил на центуриона по ошибке обрядившегося в тунику повара. «Может быть он и был военным когда-то», — Лайе оставалось лишь гадать, да задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не живот. — Хм, странно… Никогда не слышал о том, чтобы лаванду не в парфюмерии употребляли. — У нас, на Викулус, из цветков чай заваривать. Ведь в лаванде много полезного содержится, вещества хорошие. — Не моё дело оспаривать желания императора. Что же, раз приказал, то готовь — кухня в твоём распоряжении, — Марк сказал это с такой лёгкостью и без оттенка высокомерия или насмешки над её несовершенной латынью, что Лайе тут же захотелось поблагодарить мужчину. Её удержало лишь то, что он не поймёт причину её признательности. — А лаванда… — Сушёная или свежая? — Сушёная. — Эй, Руфус, прикажи-ка девушкам принести сушёную лаванду. Пучок! — Марк махнул рукой рыжеволосому товарищу, который бросил ему в ответ сипловатым басом: — А сам ты свою задницу дотащить не можешь? У меня тут хряк жарится! — Раз жарится, значит не убежит, — со стоическим спокойствием констатировал Марк, сохраняя невозмутимость лица. В отличие от Лайи, которая из последних сил пыталась скрыть улыбку, вызванную очаровательной дружеской перепалкой. — И вообще, хватит использовать такие выражения. С нами тут девушка, между прочим, — Марк покачал головой, явно осуждая отсутствие манер у Руфуса. — Прости его, он вежлив и мил только с тушами животных, когда фарширует их. — Извиняйте, что уж тут, — Руфус хмыкнул, направившись к выходу. — Зачем мне стараться, если наш повар-посол Марк за всех отдувается? — Всё в порядке… — Лайя периферийным зрением следила за тем, как медленно съезжаются створки дверей. — Он лишь характером такой… Взрывной. Да и я не матрона вовсе. — Но ты — девушка. Этого достаточно, — тонкая полоса губ причудливо изогнулась в улыбке. — Пока ждём этого обалдуя, поделишься какими-нибудь рецептами своей планеты? Я скажу о них Великому Цезарю, и, быть может, он их даже в своё меню включит. Раз уж чай захотел отведать. А Лайя была только и рада побеседовать с Марком. Ей казалось, что она успела позабыть за эти недели, какова в действительности обходительность и простое уважение к человеку независимо от того, где он родился. Устроившись за круглым столом из металла, она и главный повар вели неспешную беседу. Девушка будто ожила от вековечного сна: она жестикулировала, смеялась и предавалась воспоминаниям о покинутой на время родине. Диктовала рецепты, которым её научила мама и те, что узнала сама. Марк кивал, метко шутил и записывал способ приготовления новых блюд в базу памяти своего датапада. Вскоре вернулся мрачный Руфус вместе с рабыней. Она, оставив в указанном месте лаванду, поспешила удалиться. И как же ярко вспыхнули её щёки, когда Лайя поблагодарила девушку за её работу. «Несчастные… Их вообще не считают за людей. К мебели относятся лучше. Омерзительно и ужасно рабовладельческое общество», — подумала Бёрнелл, смотря вслед хрупкой красавице. Вскоре заботливо заваренный и настроенный в течении достаточного количества времени напиток дымился в золотом кубке. — Осторожнее… — Марк провёл рукой у сенсорного устройства, и дверь перед Лайей отворилась. — Спасибо Вам, Марк, за помощь и понимание, — так сказала она и поспешила уйти, боясь, как бы главный повар не стал настаивать на объяснении. «Вряд ли мы вновь увидимся… Поэтому стоит сказать ему то, что чувствую. Поблагодарить за доброту, качество такое редкое и бесконечно ценное», — мысли плескались в голове, точно воды неспокойного моря; точно лавандовый чай в золотом кубке. От глаз реставратора не укрылась восхитительная гравировка. «Богиня войны Беллона в боевом облачении, а рядом с ней — Капитолийская волчица и малыши Ромул и Рем — будущие основатели Рима. Полотно ведь… Совсем позабыла имя художника… Вот же глупая!» — она шла медленно и осторожно по пустым коридорам. Будто жизнь обходила их стороной, огибала, не находя нужным ступать сюда. Точно тут начиналось Подземное Царство, куда несущим в сердце свет жизни проход закрыт. В холоде мрамора и роскоши пурпурных драпировок было так легко ощутить себя ничтожным и бесконечно одиноким, позабытым. «Как Великий Цезарь только сносит эти чувства?» — печаль закралась во взгляд и душу. В редких лучах светила сверкало золото. Блеск очерчивал доспехи Беллоны, супруги Марса, которую так почитали воинственные римляне. Лайя была более, чем уверена: выбор гравировки не случаен. Цезарь — не тот человек, который делает что-то просто так, не раздумывая. Оттого его порыв, то жуткое прикосновение холодили всё тело страхом. Страхом непонимания. «Быть может просто позабавиться хотел? Кто я в его глазах? Безграмотная провинциалка, каким-то чудом и волей Фортуны попавшая в его резиденцию. Для него я шуту подобна», — ей претили подобные мысли, она отказывалась верить в них. — «А может и была иная причина… Опять надумываю себе невесть чего, а после обижаюсь на свои же мысли! Ещё и воображаю, будто Цезарю одиноко среди роскоши и пурпура. Идиотка! Хватит свои мысли вкладывать в головы людям, у которых свои представления о мире. Отличные от твоих». Безмолвной бранью Лайя заглушала стук сердца. Украдкой разглядывая выгравированную копию картины Алессандро Туруки, всё же удалось ей вспомнить имя живописца, она заглушала жжение, опаляющее плечо там, где его обхватывали пальцы императора. Уже возле самых покоев к ней пыхтя и заваливаясь вперёд подошла Ботилда. — Подаёшь императору напиток, а затем отходишь на шагов десять, он не любит подпускать людей близко, — в её голосе слышалась явная многозначительность. — Так стой с подносом в руках до тех пор, пока император тебя не подзовёт словом или жестом. Ничего сложного. А, справишься, дикарка? — Раз ничего сложного, значит и справиться легко можно, — для убедительности Лайя даже кивнула. — Тогда иди, — Ботилда покачала головой. — И как только… А в прочем… — устало махнула рукой. — Не моей жалкой персоны дело это. «И всё же она такая необычная. Твёрдая, как скала, которую не разбить штормам невзгод», — мыслью и взглядом проводила женщину Лайя прежде чем вновь ступить на порог мрачных покоев. На сей раз не страх, но тревога овладела её чувствами: она боялась покраснеть, услышав голос Цезаря; страшилась сделать ошибку в предложении, тем самым вызвав его смех; опасалась проявить свою натуру, стать собой — той, которая даст ненужный комментарий или непонятным порывом навлечёт на себя беду. Оказавшись внутри царственных покоев она пообещала себе держать под уздцы ретивые чувства. Только могла ли она предположить, на сколь ничтожно малый срок хватило её выдержки?