РИМ: Реальность и Мечты

Цезарь ждал её. Сначала не в полной мере, но затем всё более и более отчётливо он начал осознавать, что пребывает в нетерпении. Пальцами, что белизной и холодом были подобны мрамору, постукивал по подлокотнику каменного стула. Так он делал всегда, когда ожидание раздражало. Ему не терпелось поговорить со странной девушкой вновь. Отчего-то император не испытывал сомнений в том, что Лайе ещё есть чем его удивить. «Она — занятная особа. У неё свои ценности, которые она ревностно охраняет. Явно идеалистические представления о мире. И странная… Нет, пожалуй, поразительная способность претворять в жизнь самые безумные затеи. Такая оригинальная непредсказуемость как минимум интригует. Она — интересна», — размышления помогали Цезарю отвлечься от насущных вопросов; забыть о жестоких ласках супруги-мигрени, сжимающей его череп в безудержном порыве уничтожить, стереть в порошок терпение императора. Вскоре ему предстояла встреча с посланником прокуратора провинции N, который должен был сообщить владыке Населённого Космоса о её текущем состоянии дел. По имеющимся у Цезаря данным там назревало недовольство. Очередное. То, что будет сопровождено в ближайшем будущем неминуемым подавлением, жертвами и стенаниями. Разве надо оно Цезарю? Нет. Однако, его подданные сами выбирают свою судьбу. Он же — правитель — отвечает на их акт доброй воли действием, что есть последствие их решения. Ни больше, ни меньше. Только сейчас, терзаемый болью, он желал думать о предстоящем нелёгком разговоре и собрании меньше всего. Оттого ещё острее, желаннее была для него бесхитростная ласка и искреннее волнение юной служанки. В её присутствии тьма его души рассеивалась, обнажая скрытые под мрачным покровом крупицы света, ещё слабо, едва-едва, тлеющие в его сущности. «Как долго может завариваться тот напиток?!» — он замер, обхватив ладонью лицо. Нестерпимым было мучение его жизни долгой. Пожалуй, даже слишком. Тихо пискнул датапад. Цезарь убрал руку от лица, поместил её на прежнее место — плавно изгибающийся беломраморный подлокотник. До обострённого слуха донёсся шорох лёгкого платья. Неуловимый скользящий звук её походки. «Поэтому в тот раз не услышал?» — подумал император, вперив взгляд на полотно, где запечатлён был триумф Юпитера, гордо восседающего на облачном троне с пучком молний в руках. За спиной громовержца едва виднелся мрачный орёл с острым, пронзительным взглядом. Лайя оказалась в поле зрения задумавшегося правителя спустя несколько кратких, безумно мучительных для обоих мгновений. Взгляды встретились лишь на миг… Затем девушка слегка поклонилась. — Великий Цезарь, Ваш лавандовый чай… — Подай, — краткий приказ и взмах руки, показывающий, что служанке позволено подойти ближе. Лайя, не выпрямляясь до конца, держа голову опущенной, подошла к императору. Золотой кубок был подобен диковинному цветку, что распустился в непроглядной ночи покоев властителя. Он протянул руку. Посмотрел на Лайю. Подрагивающие ресницы, губы плотно сомкнуты, взгляд сосредоточен на расписном подносе — весь её вид выражал собранность, тонко граничащую с едва уловимой робостью. Цезарь про себя улыбнулся. «Потрясающая невинность. Поразительно и только», — подумал он, со стуком приподнимая кубок. Жестом показал ей, что можно отойти. Лайя поклонилась и, медленно, так как ей ни в коем случае нельзя было поворачиваться спиной к императору, отошла назад. Пошатнулась, вероятно, наступив ногой на подол платья. Цезарь полагал, что упадёт, однако, незадачливой служанке удалось и равновесие сохранить, и встать по левый бок от него. Расстояние между ними было достаточное, чтобы она могла тут же услужить «первому среди равных» и при этом не стеснять его своим присутствием. Поднеся к губам кубок Цезарь вдохнул пьянящий аромат лаванды, так болезненно напоминавший о минувшем… На миг показалось, что не исчезал тот мир, и всё осталось, как и было. Однако… На что ему ложь? Зачем она нужна тому, кто видел нагую правду собственными глазами? Поэтому теперь, устало их прикрыв, Цезарь сделал небольшой глоток. Тепло и горечь обожгли. Крайне приятно. Будто вновь оказался среди непроходимых лесов и бескрайних полей Галии. — Хороший напиток. Молодец, — он смерил застывшую Лайю добродушным взглядом. — Часто готовила? — Достаточно, Великий Цезарь, — нежная улыбка тронула её губы, а блеклая печаль глаза. — Если кому-то голова болела. — Селеста сказала, что ты жила лишь с отцом, — интонация императора оставалась такой же доброжелательной, в то время как сталь подозрений охладила разум. «Лгала ли ей?» — он не мог до конца поверить в историю Лайи. И не только в её. — Ещё и для подруги, — пояснила служанка, и ничего в выражении лица и взгляде не обличило в ней обманщицу. Цезарь испытал неимоверное облегчение. «Пусть хоть эта искренность будет пламенем истины, а не его тлеющим углём», — эта мысль ободрила, равно как и лавандовый чай, чьё тепло хоть немного, но отпугнуло супругу-мигрень. Дышать стало легче. — Подруга сама не могла? — Могла… Приготовить чай и ещё несколько зданий соседний. — Вижу, она такой же кулинар, как ты грамматик, Лайя, — мужчина не сдержал хриплого смешка, увидев, каким ярким румянцем налились щёки служанки. «Вот как её не пожурить? Конечно, знание высокого языка достойно похвалы, тем более у девушки с дикой планеты… Но, Венера, как же смешно становится, когда слушаешь такую неграмотную речь», — Цезарь скрыл улыбку за ободком кубка. — «Какой же я омерзительный человек». — У каждого свои недостатки, — заметила Лайя, и блеск гордости промелькнул в карих глазах. — И достоинства, — добавил император, довольный ответом служанки. — Всё — индивидуально, — промолвила Лайя, смотря на скользкий белый мрамор, похожий на тонкую корку льда, покрывающую пол. Цезарь лишь кивнул на её утверждение. В мыслях же добавил: «И ошибки. Errāre humānum est». После наступило молчание. Молчание иное, совершенно отличное от того тяжёлого, душного, пыльного безмолвия, что лишь недавно царило в этих покоях. Эта — другая тишина — лёгкая, освежающая, очищающая разум от ужасных мыслей, душу от удручающего её одиночества. Давно Цезарю не было так хорошо. Он позволил себе расслабиться в этом блаженстве, раствориться в горечи почти допитого напитка. На сей раз он не забывал о присутствии девушки. Лайи. Вскоре её придётся отпустить, итак задержалась тут. Только Цезарь не хотел этого делать. «Эта чудная провинциалка как обезболивающее облегчила мои страдания. О таком я бы и помыслить не мог. Пожалуй, стоит воспользоваться всеми преимуществами её компании, пока она мне ещё доступна», — так подумал он. Повернул голову и вновь встретился с взглядом карих глаз. Лайя явно желала задать ему вопрос: напряжённый взор и приоткрытые губы сбрасывали покров напускной сосредоточенности. Однако, по всей видимости, смущённая тяжестью его внимания и своим порывом она намеревалась опустить голову, сделать вид, что не было того мига… Только разве Цезарь позволит ей сделать это? «Мучить, так мучить», — подумал он и сказал твёрдо, едва ли не приказывая: — Спрашивай. Я видел, ты хотела. Вздох, теснивший девичью грудь, сорвался с нежных губ. — Я… Простите мне мою дерзость, Великий Цезарь, я хотеть спросить… — краткий миг молчания. — Что было изображено на сосуде, что разбит был? Император был рад, что он сидит на стуле и хватка у него крепкая: бокал ни наклонился, ни, тем более, не упал. Он не мог ожидать такого вопроса. Самого вопроса в принципе, ибо не то положение занимала девушка и не та ситуация общения была, чтобы подобное казалось уместным. Однако, Цезарь не гневался, ведь он сам заговорил с ней, показал своё расположение. «Иначе не решилась бы… Почему ей это интересно в принципе?» — всмотревшись в юное лицо властитель Населённого Космоса вновь вопросил отсутствующую союзницу. — «Кого ты мне привела, Селеста?» — Ссора Аякса и Одиссея из-за доспехов Ахилла. Если тебе эта сцена о чём-то скажет, — император милостиво ответил на вопрос служанки. Только взгляд, которым он её одарил — прямым, пронизывающим, как у нацелившегося на добычу орла, — был отнюдь не добр, а даже наоборот. «Скажет ли «да?» О, скажи, что…» — Цезарь сам не верил в то, что думал так. Однако до боли в пальцах, сжавших ножку бокала; до покалывания в висках, сдавленных ослабевшим объятием мигрени, — так страстно желал он услышать простое «да». «Она возвращает меня на Покинутую Землю… Если же и древние мифы не чужды ей, и воспоминания о них живут в памяти диких племён, то я буду бесконечно счастлив, что технологическое развитие обошло десятой дорогой некоторые планеты. Ведь с этой девушкой, Лайей, будет о чём поговорить. Тем более она не желает соблазнить меня ради укрепления своего влияния. Пока что так. Надеюсь, далее она будет придерживаться той же позиции», — раздумья тягучие, как воск; невыносимые, как её молчание. Краткое для Лайи, предательски долгое для Цезаря. — Вижу, что да, — он оборвал её на полуслове. — Нравится эта сцена? — На вазе — понравиться бы. Так — не совсем. — Отчего же? — Просто после Аякс убить Одиссея захочет, ведь тому доспехи героя присудить. Но то безумие, что Афина наслала… После Аякс покончить с собой. Это печально. — Но разве на вазе сцена не будет выглядеть ужасней? — Цезарь удивленно изогнул бровь. — Ты же видишь её воотчию. Лайя чуть покачала головой, произнесла куда-то в сторону. — На вазе я вижу работу мастера, его труд, старания, талант. Затем сам ужас сцены. Мне нравится работа, не смысл жестокий сцены, — она рассуждала со столь серьёзной важностью о непростой сцене столь чистым, мелодичным девичьим голосом, что Цезарь лишь на миг, но невольно поддался её очарованию, напомнившей ему о другой… — Видимо не стоило Аяксу идти против законного решения. Его кара — заслужена. Впрочем, — он жестом подозвал служанку, — мы порассуждаем об этом предмете в следующий раз. Не укрылась от зоркого взгляда ни её дрожь, ни её удивление. Тихий стук оглушил тишину. Цезарь водрузил кубок на поднос, произнеся: — Принесёшь мне свой чудодейственный напиток завтра. Ботилда передаст тебе мои приказы. Уже после ухода Лайи, очутившись вновь во мраке холода нескончаемого одиночества, император подумал: «Возможно, мне ниспослано спасение». Однако ключевым для Цезаря так и оставалось «возможно».

***

После этого Ботилда отправила Лайю на кухню. Так, девушка до позднего вечера выполняла распоряжения Клеменс, которая относилась к ней с присущей этой женщине заботой. Весь остаток дня, если Бёрнелл и доводилось пересекаться с грозной управляющей, то та вдруг выказывала невиданную доселе приветливость — называла Лайю «девушкой», а не «дикаркой». Несчастная путешественница между мирами почитала такую снисходительность за счастье. Когда же рабочее время подошло к концу, Лайя, тепло попрощалась с Клеменс и Квинтом, который отчего-то весь красный и растерянный заглянул на кухню. — До завтра, Лайя! Спасибо за чудесный рецепт пирога! — Клеменс одарила помощницу улыбкой, а мужчину грозным взглядом. — А ты… Почему обед пропустил?! — Клеменс… Ну… Да знаешь… Я… — оправдания Квинта заглушил звук закрывающейся двери. «Быть может, он когда-нибудь решиться открыть ей свои чувства… Ведь это так очевидно», — Лайя хихикнула в кулачок, быстрым шагом преодолевая ступеньки нескончаемых лестниц. — «Всем, кроме Клеменс. Любовь слепа… Не всегда в плохом смысле». Тени надвигающийся ночи ложились на стены, распластались на полу, вздымались до потолка. Бледно-голубой электрический свет напитывал мрамор своим ярким цветом, отчего камень приобретал лёгкий оттенок лазури. Лайе казалось, будто она идёт по пустынному замку Снежной Королевы: всё вокруг казалось льдом, застывшим до рассвета. Невероятно редко встречающиеся окна, узкие, пропускали лишь частичку небесного света в это застывшее царство. Она уже успела узнать, что нет в этом месте привычной Луны — другие спутники вращались вокруг планеты, что даже не была Землёй. Однако сейчас Лайю не беспокоили эти, обычно тревожащие её душу явления. Окрылённая успехом она шла, едва ли не бежала по безлюдным коридорам, чьими безмолвными стражами были роботы-преторианцы. Только им не было дела до служанки ещё больше, чем обитателям и гостям резиденции. Перед взглядом мелькали знакомые статуи, полотна, голограммы, бесчувственные искусственные лица. «О, я смогла! Смогла! Можно хоть джигу танцевать! Не упала! Узнала, что на вазе нарисовано! Поговорила с самим Цезарем! Пусть он и не известный Гай Юлий… Однако он — император — важнейший человек, «первый среди равных»… И он оценил лавандовый чай по рецептам мамы!» — эмоции взыграли в её душе: она обхватила плечи руками. И так, объяв себя, закружилась в лазурном коридоре, охраняемом механическими войнами. «Глупая! Разве можно так? Можно, если никто не видит…» — Лайя воровато огляделась. Вокруг не было и души. — «Живой, не механической. И призраков никаких нет… Я хоть и не Гамлет, ко мне тень почившего не явится, однако же… Такое укромное место у пролета — наиболее приятным для призрака будет. Жертва и инфаркт получит, и с лестницы скатится». Приподняв длинную юбку она засеменила наверх, на этаж, отданный под покои обслуги более высокого ранга: работникам канцелярии, управляющим делами резиденции, прислуге из свободных граждан. Сердце Лайи трепетало, но не от долгой ходьбы, а вдохновляющего возбуждения души. «Я так рада, что чай помог Великому Цезарю… Несчастный, он был так бледен. Его терзает не простая мигрень… Случай куда более тяжёлый и страшный. Невольно казалось, что он может потерять сознание», — она сошла с последней ступени, чуть наклонилась, чтобы поправить платье. Перед мысленным взором вновь загорелся ледяной голубизной взгляд тяжёлый, острый, орлиный. «Взгляд Снежной Королевы», — подумала Лайя и возрадовалась, что никто, кроме неё самой не мог прознать о таком нелепом, детском эпитете. «Но мне так кажется… Впрочем, не только любовь слепа: заблуждение так же не видит чётко», — нежная ладонь разгладила последнюю складку. Бёрнелл поймала себя на мысли, что эта остановка скорее отвечала желаниям её опьянённой волнением души, чем практической надобности привести в порядок наряд. — «Остаётся лишь надеяться, что Цезарю принесёт облегчение чай… А, возможно, лавандовое молоко успокоит его перед сном? Может быть он захочет попробовать… Может… И я в один день смогу не вызывать его смех своей латынью». Лайя глубоко вздохнула, провела рукой по разгоряченному лицу. «О чем я говорю, если едва улавливаю смысл его слов? Благо, император немногословен и неспешен, иначе я бы пропала…» — она замерла, подняла голову, взглянув вперёд. Несколько секретарей, собравшись у окна, громко спорили о том, каким образом лучше обеспечить сохраноть электронной корреспонденции. Лайя повернула в противоположную сторону. В её взгляде вспыхнула решительность, что опалила усталое тело зарядом энергии. «Иначе я бы пропала… Пропаду, если не решусь подойти к ней и не попрошу», — заученным жестом она провела рукой у сенсора. Створки разъехались, пропуская её внутрь обители прекрасной половины обслуживающего персонала. Освещённое белым электрическим светом пространство встретило Лайю цветочным ароматом масел и благовоний. Каждая обитательница этих покоев пользовалась особой смесью запахов, из-за чего воздух всегда полнился тонкими цитрусовыми, цветочными, дымными нотками. Приятного молочно-бежевого цвета камень имел поверхность чуть шерховатую. Эта неровная зернистость придавала досконально убранному, кристально чистому месту вид несовершенного жилища, а не идеализированной картины. Альковы размещались следующим образом: два в стене противоположной входу, два с левой стороны, два с правой — всего их было шесть. В этих крохотных углублениях помещались достаточно просторные, чуть более широкие, чем одноместные, кровати. Каждая обитательница покоев легким движением развязывала шнуры, опоясывающие портьеры, тем самым даруя последним свободу. Ткань, точно двое влюбленных переживших долгую разлуку, соединялась, таким образом скрывая девушку от взглядов остальных. В редкие часы сна, когда можно было закрыться от всего мира, Лайя чувствовала себя в безопасности, будто эти плотные портьеры были её крепостными стенами, которые не сможет преодолеть враг. В остальном же убранство покоев было скромным: низкий табурет с мягкой подушечкой, мраморный столик и сундуки — вот вся мебель каждой служанки. Только милые сердцу безделушки и различные крохотные вещички вносили краски разнообразия в однотонное место, похожее на женский вариант казарм. Лишь часть Лайи блекло вписывалась в изначальный интерьер комнаты. Не было у невольной путешественницы ни любимого цветка, ни шкатулки с украшениями, ни изысканного гребня. Лишь старое зеркало в тонкой бронзовой оправе и дешёвая расчёска, да деревянная коробочка для хранения мелочи стояли на её столике, таком печально пустом на фоне остальных. «Точно крестьянка среди знатных дам», — Лайя окинула внимательным взглядом благоухающих ароматами девушек, обративших внимание на её приход. — «Так чувствую себя и я… Буду чувствовать, если не попрошу Линдру стать моим учителем». — О, Лайя, как поздно ты пришла! Неужели на Викулус слетать решила в перерывах между мытьем полов и чисткой рыбы? — нежный, точно перешёптывание ветра в листве, голос Медии просочился в мысли, разорвал их стройную цепочку. — И как погода на Викулусе? — вторила подруге светловолосая Лукилла. — Сограждане не удивлялись, чего это ты вдруг, по несчастливой случайности, на этих людей похожа стала? — Урания ловко закинула в приоткрытый ротик ягодку винограда. — О, Урания, разве можно быть такой прямолинейной! — наигранное возмущение Лукиллы распалило это самое, но отнюдь неподдельное чувство в душе Лайи. — Это варваров удел не уметь изящно выражать мысли… — Медия шутливо пихнула подружку в плечо, на что та ответила легким ударом по ноге. — Т-с-с, получишь у меня! «Успокойся, Лайя, они просто самоутверждаются за счёт тебя… Осознают своё превосходство, дарованное рождением… Таков их менталитет», — глубокий вздох частично развеял плену раздражения, затуманившую разум. Лайя изобразила слабое подобие улыбки и произнесла, стараясь скрыть недовольство за маской удивления: — Если вас так интересует погода на Викулус, слетайте и узнайте, — она пожала плечами. — Моя планета — союзник Нео-Рима. Бояться вам нечего. — О, а не примут ли нас за божеств, когда увидят, какими могут быть девушки? — Лукилла игриво поправила прядь волос. — Едва ли им что-то известно о красоте Венеры, малышка Лукилла, — Медия одарила самую младшую из них, всего лишь на два года, снисходительным взглядом янтарных глаз. — Ты, Лайя, знаешь, кто такая Венера? Только не говори, что это имя девушки! Прошу! Мы понимаем, что ты достаточно умна, чтобы понять, что это — имя не мужское. «Ноэ бы на неё с его шутками… Или… Ух! Злющая, как Лирнейская гидра!» — обида, точно игла пронзила сердце, что закровоточило болью отчаяния. Не по душе были Лайе конфликты: она предпочитала выяснять причину злости человека, чтобы уладить дело, а не доводить его до разрыва отношений или, хуже, — вражды. Однако мотив издевательских придирок трёх подруг — Медии, Лукиллы и Урании — лежал на поверхности. Его невозможно было не распознать. Но и исправить пока что не предвиделось случая. — Может быть моё образование не блестящее, как ваше, — Лайя одарила замерших в предвкушении подруг, что, точно притаившиеся змеи, готовы были выползти из своей засады, — и род не знатен. Однако, мне, в отличие от вашего, понятно, что боги — не терпят, когда смертные соперничают. И кары у них жестоки… — О, образование коснулось и Викулуса! — Медия всплеснула руками и удивилась, видимо, совсем непритворно. — Damnant, quod non intellĕgunt, — сказала Лайя, одарив девушек печальным, сочувствующим взглядом. «Как не сожалеть о тех, кто в злословии находит удовольствие», — подумала она и сделала шаг. Но не к своей части, а к Линдре, молчавшей во время этой неравной перепалки. Девушка смотрела на неё с удивлением и… одобрением. По крайней мере так показалось Лайе. За спиной она слышала, как шептались Медия, Лукилла и Урания, пытавшиеся вспомнить, откуда взято изречение. — О, не хвались тем, что услышала слова умных людей и кое-как запомнить их смогла! — раздраженно бросила Лукилла. Урания поспешила её успокоить. — Дай ей хоть на миг почувствовать себя человеком, Лукилла. Милосердие — добродетель! Только Лайя не хотела отвечать, да к тому же не успела: Линдра опередила её намерение своим вопросом: — Кого ты процитировала? Лайя остановилась у подножья лесенки, ведущей на возвышение, где размещалась кровать, робко выглядывающая из полукруглой арки; стоял низкий табурет и теснились два сундука. Линдра сидела на кровати. Она нанизывала блестящие зеленые бусины на тонкую нить, однако, увлекшись зарождающейся беседой, прекратила своё занятие. Неловкость овладела Бёрнелл, которая, сама того не заметив, начала теребить розовые ленты пояса. — Квинтилиана… «Обучение оратора», — она произнесла это достаточно тихо, чтобы не расслышали три подруги. — Теперь я не удивлена, почему они не знают, откуда эта цитата, — Линдра усмехнулась, обнажая белоснежные зубы. — Последнее, что их волнует — это ораторское искусство. Ты… Хотела чего-то? — Да, я хотела бы поговорить, — Лайя кивнула в сторону девушек, которые, разложив на столе драгоценности, перебирали их, обсуждая, какое лучше подойдёт к платью лимонного цвета. Вместо слов Линдра жестом указала Лайе на низкий табурет подле своей кровати. Кивнув путешественница опустилась на предложенное сиденье, нервным жестом поправила, уже в который раз, складки на юбке. Её соседка ничего не сказала, ничего не предприняла — она ждала, пока Лайя сама изложит цель своего обращения. Вздохнув Бёрнелл начала держать свою речь голосом тихим, но не дрожащим от волнения — удачный разговор с императором и оказанное вполне достойное сопротивление обидчицам прибавило ей сил и уверенности в том, что её намерение — единственно правильное в её ситуации. — Моя просьба может показаться странной… Но я хочу попросить тебя, чтобы ты… Научила меня говорить латынь без ошибок, красиво, как ты. Не за просто так, конечно! Линдра моргнула. Затем ещё раз. Будто пыталась избавиться от соринки, попавшей в глаз. Резко очерченные обветренные губы тронула легкая полуулыбка. — И что же ты мне можешь предложить, Лайя из Викулуса? — Исполнить твои желания. Любые, что не нарушает закона и не выходит за пределы моя возможностей. Не дольше, чем я буду у тебя учиться. Молчание пролегло между ними, точно тот ручей Рубикон. Только какие слова скажет, желающий переступить эту черту невозврата? — А для чего тебе это? Вроде же тебе и без идеальной высокой латыни живётся неплохо. Говори на всеобщем. Зачем голову забивать тем, что нужно только как украшательство и способ блеснуть образованностью? — Линдра упёрла руки в кровать и, поддавшись назад, приняла расслабленную позу. Вытянула вперёд изящную ногу, опутанную лаймового цвета завязками из мягкой кожи. У Лайи уже давно был готов ответ. Загодя она подумала о том, как обосновать своё желание изучить не только и не столько высокую латынь, сколько местный, разговорный вариант. «Нельзя вызвать подозрений, иначе начнут задавать вопросы, которые мне совсем ни к чему», — так понимала ситуацию она. Поэтому сейчас, вспомнив легенду, начала излагать её суть соседке: — Я могу говорить на высоком благодаря моей маме… Однако она не успела научить меня всему, а отец… Он был мастером совсем в другой области, — Лайя слышала звук дрожащего в страхе сердца, ощущала холод страха на вспотевших ладонях. И всё же при этом ей удалось заметить, как снисходительная расслабленность Линды оказалась в миг овеяна тьмой скорби: взгляд потускнел и губы теперь были плотно сжаты, отчего стали казаться тонкими, как нить. «Бедная… Видимо, ей пришлось пережить нечто столь ужасное…» — сочувствие кольнуло сердце, и невольно Лайя почувствовала себя виноватой за то, что напомнила девушке о самом страшном. — «Да… К тому же вся моя история — ложь». Однако, разве мог быть иной выход?... — Поэтому моё знание — несовершенное… А всеобщий… У нас, на Викулусе, его можно назвать викулусанским или местным, потому что наши особенности жизни повлиять на язык, который непонятен многим с других планет. — Да… Я слышала об этом ужасном акценте Викулуса. Не в обиду тебе будет сказано, — голос Линдры выражал интонацию отстранённости, будто мысленно она пребывала за пределами покоев. — Просто трудно найти адекватных переводчиков, вот и бесятся магистраты из-за того, что ещё и с этой напастью разбираться нужно. Значит у тебя с всеобщим плохо? — Хуже, чем с высокой латынью… — Лайя улыбнулась виновато и развела руками в знак своего бессилия. — Звучит как начало анектода, — Линдра сбросила с себя покров печали: её взгляд прояснился, и белоснежные зубы вновь сверкнули между приоткрытыми половинками персиковых губ. — Обычно всё наоборот бывает. Тем более у жителей таких отда… Ой! — она хмыкнула. — Опять я за своё. Не лучше этих трёх… Прости. — Ничего страшного, — Бёрнелл ободряюще улыбнулась. — Я понимаю, что я здесь — это странно, дико. — Знаешь… — собеседница кивнула. — Очень. Ты ведёшь себя не так… — Как варвар? — Лайя приподняла бровь, не пытаясь скрыть иронии в голосе. — Ну… — Линдра хмыкнула. — На подобии того. Читаешь классику Старой Земли, говоришь на высоком, цитируешь сходу, а после просишь меня чему-то тебя учить. Звенья не собираются в цепь событий. «Ох, насколько же ты права», — Лайя на мгновение увидела перед собой кровавый свет рокового утра, фиолетовые мудрые глаза, дрожь пламени, пожирающего письмо другу; обессиленного мужчину, восседающего на троне Империи, — всё это отныне было её новой реальностью. Сколько не отмахивайся, не кричи в душе, что происходящее — временная иллюзия, сон — ничего не прекращается. Час пробуждения всё никак не настаёт. «Поэтому я должна объяснить Линдре своё намерение… Убедить! Она сомневается, не верит мне… Если откажется, то буду ещё неизвестно сколько мыть полы. И ничего не будет радовать глаз, нежить руки, кроме холода мраморных статуй», — искры робости так и не успели вспыхнуть: Лайя потушила их одной мыслью, одним рывком воли. Одним желанием выжить. Ведь после она вновь воссоединиться с семьей, друзьями… — Я понимаю, — начала она, не скрывая печали, — что всё это может кажется бредом… Безумием… Но так сложиться моя странная судьба. Волей Фортуны я попасть сюда, только не её волей я здесь остаться. Меня презирают, ведь я, не являться рабыней, но делать их работу… Тут это видится людям низким, внимания недостойным. А всё потому, что неспособна произносить нужные звуки, строить предложения красиво! — хрупкие пальцы сжали мягкую ткань юбки, так, будто это была доска, за которую утопающий хватается с надеждой на спасенье. — Если я смогу, то стану музицировать, танцевать, прислуживать важные господа вместе с тобой, с ними… Лайя кивком указала на Лукиллу, Уранию и Медию. — Ботилда позволит. Пока что мне так нельзя, ведь я опозорю Великого Цезаря. Мол, как можно в своей резиденции для императора такую к гражданам пускать?! И разве можно их не понять? Мы же не ожидать у пекаря получить рыбину вместо хлеба. Так и тут… «Дикарку» вместо гетеры. Казалось, что время остановило своё течение, как и кровь: все жизненные процессы замедлились в одном мгновении окончания предложения. Жребий был брошен. Каков тогда исход? Лайя встретилась со взглядом голубых глаз. Лицо — узкое, с высокими скулами, чей резкий росчерк придавал ему аристократичную изысканность — выражало растерянность. Тонкие, длинные брови, сведённые к переносице широковатого носа с приподнятым кончиком, указывали на задумчивость. Суженные, как у кошки, глаза отражали известную одной лишь Линдре печаль. Вся она — высокая, худощавая, покрытая легкими тканями лаймового и бледно-лимонного цвета платья, казалась Лайе легконогой нимфой, спутницей Артемиды, которую римляне прозвали Дианой. Тяжёлые завитые у концов каштановые кудри, собранные в высокий хвост, волнами спадали по широким плечам. Линдра, тряхнув головой, произнесла с решительностью: — Три желания. — А? — до Бёрнелл сначала не дошел смысл сказанного. — Ну, волшебное число три, — Линдра подняла такое число пальцев. — Исполнишь три мои желания, когда я тебе скажу. Пока что не нужно. Я и без того довольствуюсь всем. Девушка вытянула вперед руку, на подобии ораторов, обращающихся с ростр к народу. Лайя скосила взгляд на худосочные пальцы. — Завтра начнём. Я сегодня устала, да и подумать мне нужно, поспрашивать тебя… Морока с тобой одна! Ой! — она хмыкнула, покачала головой. — Ну, в общем, ты меня поняла. — О, спасибо тебе! Спасибо! Твоей доброте, как и благодарности моей нет предела! — путы напряжения спали и дышать стало легче. Лайя прислонила руки к груди, будто желая удержать рвущееся наружу сердце. Линдра помахала указательным пальцем перед носом вдохновленной счастьем Лайи. — Тц! Не спеши судить меня, может я просто из выгоды решила так сделать… В общем, готовься — жалеть тебя не буду. И уже после этой беседы, в своей постели, бессонная Лайя, подогнув ноги, усталыми глазами взирала на голубоватую полутень, пробирающуюся в альков сквозь неплотную ткань портьер. В голове звучал низкий голос Линдры, увещевавший её не верить доброте местных, которая, на проверку, может оказаться лишь хитрым расчётом. «Но как же жить, всё время подозревая в людях коварство и вероломство? Не принимать во внимание, что у каждого есть свои хорошие черты и порывы души, не несущие одно лишь зло? Но…» — горькие слезы полелились по холодным щекам. — «Здесь нужно осторожным быть. Этот дворец — опасен… Оттого, нужно действовать, как Гамлет говорил…» — Пусть понимает ум, язык молчит, — не слышным шепотом, на родном языке прошептала Лайя в подушку, омытую солёной влагой.