РИМ: Реальность и Мечты

Вижу, родная сестра, что хожу я одна и не скоро

След нахожу и ищу я тебя, но с духом собраться

Я не могу, и нога моя ищет напрасно тропинки.

«Сновидение Илии» Квинт Энний

Яркие события минувшего дня загромоздили сознание воспоминаниями. Как бы не хотела Лайя, но Гипнос упорно обходил стороной её одинокую постель. Бездумно водя пальцами по влажной от слёз подушке, Лайя размышляла о том, каково сейчас маме, папе, Милли. «Родные мои не находят себе покоя… А, быть может, друзья разработали план, чтобы скрыть моё исчезновение? Вне всяких сомнений, они уже ищут… Ищут… Но как найти песчинку, запутавшуюся в хитросплетении миров?» — она ощутила, как глаза начали щиплить. Сморщилась. Провела ладонью по лицу. Сипло выдохнула. «Теперь я здесь… Мне, в какой-то степени, благоволит император… И отныне я буду обучаться у носителя языка. Даже в этом тёмном царстве отчаяния пробился лучик света и надежды. Я не должна быть столь неблагодарной, я должна радоваться случаю, только вот…» — Лайя ещё больше сжалась, точно ёжик, пытающийся свернуться в клубочек, чтобы острые иглы защитили нежное тельце от опасностей мира. — «Я скучаю по тебе, сестрёнка…» Это слово — сестрёнка — такое простое и бесхитростное зазвучало в голове родным звонким голосочком. В его звуках слышалось завывание ветра. Каждая буква хрустела на языке, точно мамино печенье с шоколадом. И становилось так сладко, точно после порции лавандового молока. Тот вечер был зимним, по-особенному холодным. Трескучим и в то же время безмолвным. Даже собаки не решались переругиваться одна с одной. Все, будто бы устав от хлопот, предались спокойному досугу. Все, кроме Милли. Лайя, ещё подросток, перечитывала сказки Ханс Кристиана Андересена. Она так делала всегда зимой, выбирая ту пору, когда снег идёт обильнее всего. Отчего-то произведения датского писателя ассоциировались у неё с мистическим таинством зимы: её праздниками и мертвенно-туманной белизной, погрузившей в сон саму природу. Может, виной тому была история о «Снежной Королеве»? На прикроватном столике дымилась чашечка лавандового чая, а тарелка с печеньем уже была наполовину пуста. Лайя как раз читала о приключениях Герды во дворце Принца и Принцессы, как вдруг кто-то открыл дверь её комнаты самым наглым образом: без стука. Так заявиться к ней мог только один человек в доме — Милли. Девчушка лет семи, обнимая плюшевую летучую мышку, беззастенчиво потопала к сестре, замершей с неперевернутой страницей, зажатой между пальцами. — Лайя! Расскажи мне сказку! Только не так, как папа — он совсем не умеет рассказывать: засыпает чуть ли не сразу и бормочет что-то… Прямо как те кислые дикторы из вечерних новостей! Опешив от столь неожиданного вторжения в свою комнату, Лайя сразу даже не нашлась с ответом. — Только не говори, что и ты туда же? — Милли округлила глаза в неподдельном страхе, прижав игрушку. — Это всё потому, что ты стареешь? И становишься скучнее? — Мне ещё до старости, как кислым дикторам до интересных рассказчиков — расти и расти! — Лайя тепло улыбнулась и похлопала рукой рядом с собой, приглашая сестру забраться на просторную кровать. Милли уговаривать долго не пришлось: она юркнула под одеялко, что любезно приподняла Лайя. Прижавшись к сестриному боку, девочка, обняв мышку, посмотрела на старшую таким взглядом, будто та должна была тут же уловить её ход мыслей. И Бёрнелл старшая поняла безмолвную просьбу младшей. — Вновь эту? — Да! Да! Да! — Милли аж головой закивала, чтобы сестра поняла всю серьёзность её просьбы. — Быть может ты хочешь узнать о Герде и Кае? — мягко улыбаясь Лайя показала ей красочные иллюстрации, которыми сопровождался текст сказки. — Вообрази, Герде придётся вызволить брата из замка не от кого-нибудь, а самой королевы! Да, к тому же, Снежной! Милли с видом знатока рассмотрела красивые изображения, однако, по её выражению лица Лайе было понятно, что малышка была не настроена менять свои планы. Тогда Бёрнелл старшая с улыбкой констатировала: — Вижу, что Каю придётся ещё немного пробыть во льдах… Начинать историю о Дракуле и Мине с самого начала или того момента… Однако Милли не дала ей договорить: с восторженным писком обняв мышку она воскликнула: — С начала! С того момента, когда он увидел её в саду! — В таком случае устраивайся поудобнее, бери печенье, а я налью тебе чай и начну рассказывать, — Лайя сняла с тумбочки поднос и водрузила его себе на колени, чтобы сестре было удобнее тянуться за угощением. — Эта история началась в прекрасный летний день… Она знала — ничто в мире так не обрадует сестру, как истории про вампиров. Милли очень любила подобные. После того, как ей попался диск с сериалом «Рождённая Луной», она безвозвратно влюбилась в образ мрачных, отвергнутых красавцев, таивших в небьющихся сердцах воспоминания о трагической любви. Сколько не пытались родители вразумить дочь, однако, той все увещевания были ни по чём. Даже более того, она начинала активнее просить маму и папу купить ей вон ту куклу-вампиршу с розовыми волосами… Лайя же смотрела позитивнее на увлечение сестры, считая, что каждый имеет право в детстве беззаветно любить какой-либо предмет. Поэтому она сшила для неё чёрную летучую мышку, шея которой обвязана розовой атласной лентой. С тех пор Милли практически не расставалась с любимой игрушкой, в особенности, когда Лайя начинала рассказывать ей о Дракуле и Мине. Так вышло случайно. Сказок о вампирах, увы, не так уж много — практически нет. Либо Лайе не везло найти что-то в местных библиотеках и книжных магазинчиках. Поэтому она сочинила такую сама, вернее, переиначила историю, рассказанную Брэмом Стокером и показанную в фильме «Дракула» с Гари Олдманом в роли легендарного вампира. Убрав эротические подробности, опустив сцены баталий, Лайя поведала сестре историю любви господаря далёкой Румынии к благородной Элизабете. —… и пусть судьба их разлучила, однако, их любовь оказалась сильнее её воли. И жили они, и живут по сей день долго и счастливо. Конец. — Ах! Здорово! Здорово! — Милли зажмурила глазки, переживая мгновения счастья. — Конечно, когда история заканчивается хорошо– это всегда здорово, — Лайя мягко потрепала её по голове. — А в жизни так бывает, Лайя? — Как? — Чтобы те, кто любит друг друга, были счастливы так же, как в сказках? Протяжно, надрывно, мученически завыл ветер за окном. Ударившись о стекло, потоки заставили преграду дрогнуть, но не пасть. Лайя невольно вздрогнула, когда взглянула на внезапно изменившуюся погоду. Милли же предала меньше значения капризам климата. Сейчас малышку волновал куда более «насущный» вопрос. — Бывает, конечно, бывает. Отчего же нет? — Лайя, мысленно обругав себя за трусость, мягко улыбнулась и обхватила руками согнутые колени. — Просто сказки… Они ведь выдуманные, не настоящие, — Милли потрепала мизинчиком бантик на шее мышки. — Я знаю, что Санта-Клауса не существует. Так почему бы счастливой любви не быть так же сказкой, красивой, но всё же выдуманной историей? — Ты говоришь совсем, как взрослая, — Лайя не пыталась скрыть удивления в голосе. — Так я и есть — взрослая! — Милли аж выпрямила спину, чтобы придать себе важности. — Кислая взрослая! — старшая сестра со смехом ткнула пальчиком в нос младшей. — Ужас! Я старею! — девочка шлепнула себя по лбу ладонью. — У меня ведь через четыре месяца день рождения! Я стану противной и ворчливой, как мистер Фантомхайв-скупердяй с соседней фермы! — Тут уж ты перебарщиваешь! Чтобы дойти до такого состояния нужно ещё лет сорок минимум прожить… А насчёт любви, — Лайя одарила сестру вдумчивым, серьёзным взглядом, будто желала поделиться с ней самой сокровенной и страшной тайной мира, — она бывает счастливой и в нашем мире, тоже сказочном в своём роде. Просто любовь, она как… Цветок. Если ты не будешь поливать цветок, как нас обычно просит мама, то он зачахнет, завянет. Чувства тоже не могут существовать без поддержки. — А чем же тогда поливают любовь? — Милли округлила глаза, сжав широкие перепончатые крылья игрушки. — Заботой, пониманием, поддержкой… Много чем хорошим и светлым! Тогда любовь, сколько бы не длилась, будет цвести и не увядать, радовать влюблённых… Впрочем, не только их, — Лайя мягко улыбнулась, смотря на притихшую сестрёнку. — Мы любим нашу семью, друзей, домашних питомцев… Это тоже любовь, ничуть не менее великая, чем у двух возлюбленных. — И ты меня тоже любишь? — пусть девочка и знала ответ, но услышать обращенные к себе слова признания было очень приятно. — Ещё и спрашиваешь! Конечно же, — Лайя обняла её и вдруг ощутила, что тело сестры стало мягким, рыхлым, как подушка. Открыв глаза она обнаружила, что уже настало утро: Ботилда зычным голосом будила всех. В руках же у служанки лежала неподвижная мокрая от слёз подушка.

***

Время текло, увлекая за собой всякую надежду быть найденной ещё в ближайший месяц. Ледяные когти отчаяния впились бы в душу Лайи, если бы не Линдра — её наставница, незаметно ставшая хорошей знакомой. Пусть девушка из Ицилииев была изначально настроена лишь обучать новоиспеченную питомицу всеобщему языку, однако, их учёная беседа незаметно перетекала в иное русло — более извилистое, мутное — русло личных тем и переживаний. «Моя подруга к себе домой улетела на время. Отец её заболел, а она, дочернюю заботу проявляя, ухаживать решила. Пустая кровать — её. Вот я и кручинюсь… Жить с этими тремя — неплохо, но больно скучно. Так уж получилось, что наши интересы разнятся. Им не хочется слушать про охоту, астрономию и морские путешествия, а мне не интересны политические сплетни, наряды и женишки местные. А ты», — Линдра по привычке хмыкала, — «ты хотя бы выслушиваешь и разобраться пытаешься. К тому же о море знаешь немало… Точно с Викулуса прилетела?» Часто девушки прогуливались по саду в свободное время, рассуждая о разных, но очень интересных обеим предметах. Правда, порой, столь чудесное времяпровождение прерывалось неуместными, с точки зрения служанок, знаками внимания к их персонам, больше к Линдре, со стороны престарелых магистратов. Тогда представительница рода Ициилиев едва сдерживалась, чтобы не закатить глаза, а Лайя не знала, куда себя деть от стыда. Поэтому всё больше отворачивалась и начинала уводить Линдру подальше, к памятному лимонному дереву. Из-за отдалённости места от центрального входа в перистиль, у которого обычно кучковались прекрасные служанки, там обычно собиралось меньше всего сладострастных любителей амурных приключений. Однажды заметив, что Линдре нравятся медовые лепешки, Лайя начала отказываться от своих под разными предлогами, чтобы порадовать наставницу. Та же, в свою очередь, не решила остаться в долгу: так, приметив пристрастие ученицы к землянике, она стала отказываться от фруктового салата, ссылаясь на нежелание его есть или нелюбовь к одному из ингредиентов. Отныне Лайя не чувствовала себя совсем покинутой, потерянной в этом нескончаемом мраморном лесу. Её, сомневающуюся и боящуюся, нашёл проводник, которая вывела её из этой тьмы страхов и отчаяния. К тому же знания Лайи заметно улучшились, что не преминула заметить Ботилда, позволившая ей прислуживать младшим помощникам глав других планет, прибывших на аудиенцию к Великому Цезарю. Как раз именно у него в покоях сейчас стояла Бёрнелл, держа в руках поднос с кубком ароматного лавандового чая. Точно извание она была недвижима и молчалива. Нужно было терпеливо ожидать, пока император Нео-Рима закончит набирать послание. Не так давно Цезарь начал вызвать Лайю не только в «приёмную» часть покоев: ей довелось увидеть педантично убранный личный кабинет и даже свезло постоять возле государевых терм, когда ему вдруг захотелось отведать один из её холодных чаев. «А может не позовёт внутрь? А может не позовёт… Ну конечно же! Не позовёт — сам руку через приоткрытую дверь просунет, чтобы взять напиток, так как видите ли его очень тревожит душевное состояния служанки, которая…» — бурный поток мыслей Лайи прервался резким зудом в области шеи: это император звал её к себе. — «Треклятый чип… Никак не могу привыкнуть, что я отныне чипированная… Ох, ну лучше быть трижды чипированной, чем сейчас сгореть от стыда на глазах у Великого Цезаря. Интересно, моему праху поставят хотя бы камушек? Я молчу о памятнике…» Неловкость той сцены прочно укоренилась в воспоминаниях Лайи. Настолько, что и сейчас она ощутила прилившее к щекам смущение, когда перед её внутренним взором предстала мраморная зала со сводчатым потолком. Пестроту фресок и рельефность скульптур девушка бы желала оценить, но, увы не могла — все её мысли крутились вокруг злосчастных серебряных кубков и кувшина, в котором поблескивал тускло-оранжевым холодный чай с персиком и мятой. Она намеренно смотрела на содержимое подноса, боясь поднять голову, чтобы увидеть… «Разве законно так издеваться над гражданами?!» — подумала она и тут же добавила: «Над гражданами — нет. Но я ведь не настоящая гражданка Нео-Рима… Раз уж в моей голове зарождаются идиотские шутки, то, значит, я доведена до крайней точки растерянности, смущения и желания убежать, чтобы не видеть…» Однако Лайя осознавала, что, хочешь не хочешь, а посмотреть придётся, ведь она пока что ориентировалась по виднеющемуся впереди бассейну фригидариума, тому, что с холодной водой. Но такое блуждание вслепую не могло продолжаться долго. Сделав глубокий вдох, вспомнив латинское название цифр от единицы до десяти, несчастная служанка подняла голову. Великий Цезарь обращал на неё не больше внимания, чем на лежащие на мраморном столике полотенца. Он сосредоточено набирал послание на тонком планшете — технологичном варианте восковых табличек, на которых писали римляне много веков назад. Лайя сама с радостью последовала бы примеру императора, если бы только смогла — тот резко поднял голову и опалил девушку холодом своего неизменно острого взгляда. Она невольно вздрогнула, крепче сжав поднос. «Спокойствие… Только спокойствие… Передо мной всего лишь сидит полуобнажённый правитель всего Населённого Космоса. Что может пойти не так?» — только ей стоило об этом подумать, как вдруг Цезарь с усмешкой произнёс: — Ты вся раскраснелась. Отчего? Тут Лайе захотелось добровольно прыгнуть в бассейн, чтобы остудиться и скрыться от настойчивости въедливого взгляда. «Да он издевается! Сам то себя видел?!» — ей пришлось прикусить щёку с внутренней стороны и напрячь до предела мышцы лица, чтобы его выражение не выдало Цезарю тайну её мыслей. — На кухне жарко было, Великий Цезарь… Простите мне мой внешний вид, — стараясь держать тон как можно ровнее, тихо ответила Лайя, даже выдавив из себя вымученную улыбку. — Нет смысла оправдывать естественные процессы. К тому же мне нравится видеть тебя такой, — сказал он будничным тоном и жестом приказал Лайе подойти поближе. А она едва смогла сделать шаг — так свело колени. «Он… Комплимент мне сделал? Зачем? Неужели… Нет! Цезарь не такой… Точно нет! То есть, я явно не вхожу в круг его любовных интересов… Тут другой умысел…» — сопровождаемая свитой безумных мыслей, Бёрнелл, едва ступая по бледно-красному мрамору, подошла к императору. С поклоном протянула поднос, с которого Цезарь будто нарочно неспешно взял кубок. Несчастной было так невыносимо жарко и мучительно неловко за своё потаённое желание взглянуть на аристократичного мужчину ещё хотя бы раз… Да задержать взор на влажных чёрных прядях растрепанных волос… «Лайя! Очнись! Извращенка!» — так мысленно прикрикнула на себя она, отступив на положенные десять шагов назад. Выровняла спину, повернулась, как и положено, полубоком к правителю, чтобы взглядом не смущать, но и заметить, когда ему что-то понадобится. И она уловила… Уловила лукавость в его взгляде, неприкрыто издевательскую и вопиюще наглую. «Ах, так! Нет! Не я — он извращенец! Издевается над бедной девушкой и радуется ещё…» — она сама не заметила, как свела брови к переносице, недовольно, точно желала отчитать кого-то за проступок. Цезарь сделал небольшой глоток. Прикрыл глаза, смакуя фруктово-травяной вкус. — Освежает. Прекрасное сочетание чая и свежих фруктов. Многому ты научилась на Викулусе, но далеко не всему. — Простите, Великий Цезарь, я прожила ещё слишком мало, чтобы узнать все тонкости жизни. — Воистину так оно и есть. Возможно поэтому ты совсем не умеешь скрывать свои эмоции, — он отпил ещё немного сладости, смотря с высоты кресла на застывшую водную гладь. Лайя тихо выдохнула, прокляв себя последними словами за такую неосторожность. — Я… я пытаюсь… — Я замечаю это, у тебя лучше получаться начало. Однако сейчас ты стояла и дулась, словно мышь на крупу. Мне стало интересно, что или кто вывел тебя из душевного равновесия? — спокойствие его голоса и безэмоциональная ясность взгляда не давали и намёка на его осведомлённость в этом вопросе. «Каков мастер! И хитрец… и… И просто красивый мужчина», — подумала девушка и произнесла, желая поддержать игру «в прядки»: — Я позволила себе сощуриться… Хотела разглядеть дальнюю скульптуру — она красива. — Океаниды не могли быть иными, — Цезарь хрипло усмехнулся, пригубил напиток. — Что тебе известно о них? «И так проходит каждый наш разговор: случайно брошенное слово — ответ, а затем ещё и ещё. Мне это так напоминает время, когда я и Габриэль полетели в Париж, где была найдена в ужасном состоянии потрясающая работа малоизвестного прерафаэлиста. Как долго реставрировать пришлось — ужас! И Габриэль, ну точно, как Ботилда, всё поторапливал, приговаривая, что, мол, стараюсь недостаточно», — Лайя едва заметно улыбнулась своему тусклому двойнику в отражении на плоскости жидкости. — «Типичные начальники — всё им и сразу подавай…» Будто случайно она украдкой взглянула на набирающего послание Цезаря. «Верно у Плавта, в «Амфитрионе», кажется, так было сказано, что, мол, на ум взбредёт ему «все, думает, возможно!» В кратчайшие сроки… И именно тогда я узнала чудесного пекаря Николя и его лавку. Ну как вспомнить его круассаны и не пожелать съесть кусочек? Или булочки с шоколадом? Нет… Только не в этом месте и не сейчас мне нужно думать о таком», — Лайя осторожно почесала косточку левой ноги краешком сандалий правой. — «К тому же начинала не с этого ведь… А с бесед, наших с Цезарем, что похожи на те разговоры пекаря с постоянным клиентом: говоришь сразу о многом, не затрагивая при этом темы личные; будто бы близки друг к другу, но, в действительности же, невероятно далеки. И после каждой беседы остаётся послевкусие недосказанности и смутной радости. Ведь становится так привычно…» Утомлённая разглядыванием подноса, кубков и своего отражения Лайя сосредоточила своё внимание на полотнах, на которые боялась взглянуть, ибо осознавала — один миг и её мысль перенесётся вглубь произведения. Тогда она могла не заметить жест императора и тем самым навлечет на себя его неудовольствие. Однако голоса прошлого, далёкого, нелепо покинутого дома невыносимым плачем о потерянном отзывались в душе. Такой болезненный, жалобный крик утомлённого одиночества… «Из двух зол выбирать нужно меньшее, если не получается не делать выбор вовсе», — всеми силами подавляя предательскую дрожь, безмолвно проклиная себя, Лайя отвела взгляд в сторону, туда, где алели штандарты, золотом сверкали захваченные доспехи, дрожали в воздухе нити жемчуга и нескончаемой пёстрой толпой шествовала триумфальная процессия. Лайя узнала их. Не узнать не могла. «Андреа Мантенья! В разделе учебника о Возрождении были помещены фотографии его работ. И частично этой… не верю! Поверить не могу, что сейчас воочию… Какая ужасающая сила мазка! Его резкость…» — едва удержав себя от шага вперёд, она, будто зачарованная, рассматривала непрекращающийся людской поток, увлекавший за собой неисчислимые богатства — трофеи, добытые кровавым трудом. Её душу обуял мрачный ужас осознания, что она сейчас живёт в мире, где подобные шествия — всенародный праздник. В мире, где военная победа — тем более почётна, чем больше тел врагов устилало поля сражений. И Лайя знала, знала, чей триумф изобразил выдающийся итальянский живописец. Знала, но признаться себе в том не желала. Боялась и повторяла: «Это другого… другого». Пленные, знать, рабы, свободные граждане, жертвенные животные — все стали нескончаемой полосой живых тел, застывших на полотне в мгновение движения. Эти скульптуры, страшные тени, нагнали на Лайю такой страх, что она опустила взгляд, почтя за благо более не взирать на источник ужаса осознания истины. Её лик итак непрестанно преследовал девушку с того самого дня, когда она узнала о судьбе Лале и своём «особом» свете души, манившем мрачных мотыльков зла. Блуждающий взгляд остановился на надписи, сделанной прямо на стене, под полотнами. Vae victis.Однако перевести её Лайя не смогла — душевное смятение помутило разум. В этот миг раздался голос Цезаря: — Прочесть пытаешься? — Пытаюсь… — честно призналась Лайя, вполне ясно понимая, что смысла отнеткиваться нет. — Удивлён, — император откинулся на спинку стула. — Простейшая надпись. Видимо, я ошибся, полагая, что ты умеешь читать. Сцепил руки в замок и положил их на стол. Взгляд при этом был устремлён на пребывавшую в страшном смятении Лайю. Только не увидела она в нём осуждения: Цезарь прекрасно осознавал, что бессмысленно ожидать от девушки её положения столь глубоких познаний. «Прекрасно! Единственное, что получается у меня отменно — портить впечатление о себе… И жизнь другим… Быть может в том особенность моей души? Оттого и цвет её такой необычный. Не каждому дано так виртуозно падать лицом в грязь», — подумала она и, борясь с желанием расплакаться прямо здесь, поспешила произнести: — Немного умею… Сколько-то меня успели научить… Э-эту надпись я могу понять. — Даже понять? — Цезарь изогнул бровь, выражая явное недоверие, возможно, притворное. «Кто его разберет… Кроме него самого», — Лайя старалась смотреть чуть вбок, туда, где на постаменте стояла статуэтка Марса. Куда угодно, но не императору в глаза. Это было бы слишком дерзко. — Я спрашивал о другом, более простом. Читать могут многие — несложное искусство. А вот понимать… — мужчина усмехнулся, но как-то горько. — Понимать могут немногие. Единицы. Таких зовут великими. — Возможно, всё зависит от того, что человек пытается понять, — служанка уловила подавленность в голосе императора. Такой отчётливой, как мираж оазиса в пустыне, виднелась Лайе она. «Может он сам когда-то ошибся в понимании сути явлений и теперь раскаивается? Или письма так повлияли на его настроение?» — мысленно она могла позволить себе задать больше вопросов, чем в действительности озвучить их. — Обычно всё. Но в итоге, выходит, ничего. Цезарь вдруг резко поддался вперёд, облокотился о стол, вперил невыносимый взгляд в девичье лицо, с которого сошли все столь милые ему краски жизни, радости, света. Всё то, чего лишился он давным давно. Эта перемена была не по душе державному правителю: он не желал видеть в этой юной Персефоне, как он успел прозвать её, своё отражение — отражение этого мира: безжизненное, горестное, мрачное. Оттого ещё острее была нужда узнать, почему брошенная Бренном в далёком прошлом фраза «Vae victis» оказала такое воздействие на Лайю. «Её планета не была предана разорению, тела жителей не устилали опустошенные поля… Тогда чем так горька ей эта фраза?» — подумал он и хотел было задать вопрос, что мог вывести разговор в нужное русло, однако, Лайя опередила его с ответом на его прошлое высказывание. — Зато понимание каждого — уникально. Хоть и неверно… Простите, Великий Цезарь, может мои слова быть дерзновенны… Однако… Лишь когда я посмотрела на полотно, а после осознала, что значат слова, то смысл стал понятен… Возможно потому, что он нагляден. — Подойди, — он твёрдым жестом приказал ей подчиниться его воле. Противиться которой Лайя не имела права. Император взял с подноса кубок. Но не приказал служанке удалиться, как то делал обычно. Она постаралась скрыть удивление во взгляде, увлажнённом слезами, что стали отчётливо заметны сейчас, когда «юная Персефона» стояла у подножия роскошного кресла слоновой кости с позолоченными ножками. То самое голубое платье, в котором он увидел её впервые, было сейчас на ней. Волосы убраны в аккуратный узел бледно-розовой лентой. У неё не было украшений, но, Цезарь готов был с уверенностью утверждать, что подёрнутые полупрозрачной пеленой глаза, выражающие глубокое, сильное, осмысленное переживание, — эти глаза были прекраснее драгоценных камней. Потому, что они излучали свет некогда загубленной жизни далекой, покинутой планеты. — Говори, что поняла, — Цезарь выдержал паузу. — Честно говори. Я не буду гневаться на правду. За ложь, — он поставил на стол кубок, даже не обратив на остывший напиток внимания, так как взгляд был устремлён на Лайю, — за ложь своему императору будешь наказана. Видел, как дрогнула. Видел, как хотела в ужасе сделать шаг назад. Видел, как заставила себя стоять, упершись ступнями в твердую поверхность мрамора. «Горе безвластным», — подумал он, смотря на несчастную, что, точно пойманная птичка, вынуждена была томиться в клетке, покинуть которую не могла, пока хозяин-мучитель не изволит открыть дверцу. Лайя глубоко вздохнула прежде, чтобы успокоиться перед ответом, точно таким же, что даёт подсудимый судье. И лгать невозможно, когда в роли претора выступал сам Цезарь. — Я поняла, — то разрушительное чувство будто бы сдавило голову тисками, — поняла, каков триумф одной цивилизации над другими, которым остаётся только вкушать горечь поражения. Осознала ужас теней, что отбрасывает он в душах, умах людей. Теней, после приобретающих формы мыслей, образ действий. — И тебе противен их вид? — Он мне страшен, Великий Цезарь. — Верно… — император медленно кивнул и встал неспешно. Лайя поспешила отойти и потому, что, памятуя о том прикосновении во время первой встречи, не желала ощутить подобное вновь, и потому, что она не смела преграждать путь императору. «О, как же он высок… И ужасен в своей власти! Сердце бьётся в ушах… Куда? В какую гущу завела нас тропа этого диалога?» — запутанные мысли и чувства омывали огнём волнения тело, горящее от пылающих в нём эмоций. Цезарь же медленно надвигался на неё, как орёл на голубку, застаную врасплох. Его рука устремилась вперёд, и Лайя в ужасе застыла, не смея отойти, понимая, что не может, даже если хочет. Однако вместо цепкости его пальцев ощутила дымный аромат — он жестом указывал на одно из девяти полотен «Триумфа». — Верно, так и должно быть. Страх — одна из эмоций, которую должен пробудить триумф. Триумф власти и могущества — демонстрация этих бесценных даров цивилизации. Народ радуется победе Отечества. Он видит победу воочию… Не слышит о славе императора, не узнаёт от третьих лиц неразборчивые пересказы небылиц, не видит обагрённых реками крови и устланных телами павших полей — нет. Он видит блеск трофеев, парадных доспехов, униженных, закованных в цепях врагов, наконец, самого триуафатора на колеснице, который на день уподобляется Юпитеру. Всё это — апогей величия, самолюбования и обмана. Хотя бы на день… Лайя была заворожена силой слов этого человека. Однако смысл их нёс лишь дары Фобоса и Деймоса. Пурпурная тога с золотой каймой, в полутьме кабинета, казалась извивающимися змеями потоками крови, охватившими тело императора. Чудилось, будто он то же был частью полотен, внезапно отделившейся от общей картины, приобретшей ещё больший объём и облёкшейся в плоть. «Он всё понимает… Понимает и принимает… Таково его видение мира», — размышляя, она до побеления костяшек пальцев сжала поднос, точно пытаясь ухватиться за него, как тонущий за фрагмент разбитого в шторме корабля. — Триумф необходим императору для укрепления влияния, солдатам для демонстрации итогов их нечеловеческих усилий, народу для получения удовольствия от очередного зрелища. Сенату чье-то возвышение не на пользу, но, иногда, крупная военная победа — не то предприятие, на которое дозволено закрыть глаза, — голос Цезаря становился всё более прерывистым, угрожающим, как рокот волн, набиравших оборот, начинающих возвышаться перед грядущей бурей. — Это нескончаемое шествие победителей и проигравших, чьи тени мы видим на стенах пещеры нашего сознания. Именно тени триумфа одной цивилизации, падения другой образуют наши идеи, идеалы. Всем тем, чем мы живём… Замерев, Лайя внимательно вслушивалась в это откровение — завуалированную искренность. Все те эмоции, что Цезарь не являл при ней, он частично приоткрыл сейчас. Возможно потому, что уже давно желал хоть кому-то их показать. Возросшая мощь голоса оборвалась — стих шторм, сменившись штилем. Цезарь обернулся к Лайе резко. Оценивающе всмотрелся в её лицо, словно намекая, что он ожидает её ответа. Который Бёрнелл не могла не дать, ведь не имела права служанка томить императора ожиданием. К тому же она уже смогла облечь чувства в латинские слова. — Тогда, как кажется мне, простой служанке, трудно удивляться кровожадности людей, их охоты смотреть на жестокие зрелища. Если таковы идеи, что питают их сознание. Когда празднуют триумф смерти… Разве стоит ожидать появления жизни в Тартаре? Однако… Всё же… В мире существует и свет, — Лайя слабо улыбнулась, вспоминая примеры сострадательных, добрых людей. — Раз мы видим тени на стене пещеры, то, следовательно, она освещена. Иначе… Иначе не было бы теней. Во мгле они не существуют. Цезарь разглядывал её с минуту. Нечитаемое выражение взгляда, задумчивость, пролегшая складками между бровей, заставили сердце девушки биться чаще. Она осознавала, что она желает услышать его ответ. Однако вместо того император приблизился к служанке — их отделял друг от друга лишь серебряный поднос. Лайя затаила дыхание, страшась вообразить, что может сотворить Цезарь. Какая задумка пришла ему в голову. — Я ожидал такого ответа. Рад, что хоть когда-то мои надежды не были напрасны, — непривычно мягко звучал его голос, будто он разговаривал с ребенком, оправдавшим упования родителя. — Рада, что мой ответ приш… Однако Цезарь не позволил ей договорить, устало бросив: — Оставь церемониал до следующего раза. Пустые слова меня не интересуют, — выдержал краткую паузу. — Сейчас. — Конечно, Великий Цезарь. Лайя опустила голову. Но поклониться не успела. Цепкие пальцы императора обхватили её подбородок. Их холод был подобен тому, что она ощущала, когда касалась скульптур — безжизненный, шершавый. Только прикосновение к камню не было столь волнительным и ошеломляющим, так, что все чувства застыли, точно стали льдом. Льдом, что треснул, когда Цезарь поднял её голову за подбородок. «Мамочки… Спасите… Прошу… Нет… Он не будет ничего делать… Это очередная его выходка!» — спасительная мысль звенела в ушах. Лайя стояла ни жива, ни мертва. Что ей делать? Как быть? Она не знала того. И не представляла, как заглушить биение бешено бьющегося сердца. Этот звук, казалось, единственный заполнил пустоту безмолвия кабинета. — Вижу, что и в этом предположении я не ошибся, — Цезарь усмехнулся, но как-то мягко, по-доброму. — Тебя пугает подобное, Лайя? — О-очень… — призналась она, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. «Хотел услышать правду, пусть и получает её! Предположения проверяет… Как… Как можно обращаться с людьми так, будто они марионетки… Будто не чувствуют ничего совсем», — так говорила в её юной душе обида… Та, что напугала Лайю больше самого поступка Цезаря. — И почему же? Ты считаешь это омерзительным? Его странно успокаивающий голос, потеплевший взгляд, холод рук пробуждали в душе Лайи легкий, точно быстрокрылая бабочка, нежный трепет. Безумно захотелось продлить этот миг, в котором вдруг растворился страх, первый шок. Миг, наполнившейся рокотом его голоса и дымными нотками ароматов, исходящих от его одежд. Однако Лайя одёрнула себя, поспешила опустить взгляд, чтобы Цезарь вдруг не увидел в нем отражение её постыдных мыслей. Каковыми она считала их. — Нет… Нет… Я считаю, что это хорошо, когда между людьми существует духовная связь. Иначе… — она выдохнула. — В этом нет смысла. — Разве нет смысла в получении удовольствия? Укреплении положения? Женщины так поступают и, порой, добиваются большего, чем самый искусный дипломат или интриган. В принципе, тождественные понятия. — И я не смею их в этом упрекнуть, ибо поступали они подобным образом, потому что так велели обстоятельства или их желания. — И таких обстоятельств и желаний у тебя нет? — Цезарь усмехнулся, изогнул бровь в притворном, а может быть и вполне настоящем, удивлении. Лайя решилась заглянуть ему в глаза, чтобы показать императору раз и навсегда необоснованность его подозрений и несостоятельность теорий насчёт её расчётливого желания вскружить державному правителю голову. — Нет, Великий Цезарь. Таких нет, — твёрдо заявила Лайя, употребив всю оставшуюся в душе смелость: пережитое волнение разметало её, точно волны обломки корабля. — А какие тогда есть? — он наклонился чуть вперёд, явно дразня, тем самым пробуждая в ней всё больше эмоций и чувств, напор которых было всё сложнее сдерживать. «И как только?... Я ему комнатная собачка что ли?» — возмущение кипело в душе вместе со смущением, заставляющим щёки алеть, а дыхание сбиваться, точно после марафона. — «Радость власть имущим — делают что только пожелают. Повезло, что ещё по носу свитком бить не начал, как ту самую собаку». Лайя осознавала, что ей нужно немедленно бежать, пока игры императора не довели её до эмоционального истощения, ибо, казалось, что он был вампиром. С одной лишь оговоркой: он выпитывает из неё не кровь, а чувства. И смакует каждое в отдельности, как своеобразный напиток с богатой историей. — Мне крайне лестно, что Вы спросили… — так начала Лайя воплощение своего плана «побега». — У меня есть желание… — пауза в мгновение. — Желание приготовить для Вас новый лавандовый чай. Холодный горчит… И совсем не согревает. — Какая очаровательная забота о своём правителе, — Цезарь выпрямился и наконец-то отпустил её подбородок. Прошёл резким шагом до кресла и опустился в него с самым спокойным видом. — Тут уже я должен быть польщён: приятно, когда думают, как продлить твои дни, а не наоборот. Жестом подозвав Лайю к себе он поставил кубок с нетронутым напитком на поднос. — Беги. Сделай новый. Захвати ещё зелёного винограда. Скажи Марку о том, он знает, какой я предпочитаю. — Как прикажите, Великий Цезарь. Девушка осторожно поклонилась. Сделала несколько мелких шажков назад, развернулась полубоком — уже наловчилась выполнять такие непростые движения в опутывающем ноги платье. Только уйти ей не дал вопрос Цезаря. Внезапный, резкий как выстрел из лука. — Ты ведь с Викулуса, Лайя? Ей надлежало повернуться, так как отвечать высокопоставленному лицу через спину — верх невоспитанности и грубости, что может быть принята за оскорбительное пренебрежение. «Я уже три месяца здесь… Живу… И живу ролью беженки… Я и есть Лайя с Викулуса — далёкой планеты людей, чтущих традиции Старого мира… Я так же одинока и потерянна. И так же борюсь за выживание… Уличат во лжи — кожу спустят», — с такой мыслью Лайя произнесла следующие слова: — Да, Великий Цезарь, с Викулуса. Император кивнул после непродолжительного молчания. — Хорошо. Иди. Уже за дверями Лайя позволила выпустить шумным выдохом теснящие грудь эмоции. Поднос дрожал в её руках. Помутневшим от внезапного головокружения взглядом обвела такой знакомый, уже практически родной коридор. На негнущихся ногах дошла до алькова, где нашла своё тихое укрытие статуя Венеры Прародительницы. Лайя опустилась возле её подножия, нимало не заботясь о холоде мраморных плит. Даже наоборот — ей нужно было нечто, способное потушить пожар чувств в душе. «Подбородок… До сих пор кажется, будто ощущаю его руки… И чудится мне, что его аромат витает даже здесь… Проклятье! Пролятье!» — слабеньким кулачком Лайя начала ударять безвинный пол, словно бы он был виновен в случившемся. Тёплые слёзы опалили щёки. — «Конечно же мыслями я устремилась к нему… Столько времени проводить рядом, беседовать, пусть недолго, но часто… Конечно же интерес пробуждает недосягаемость, острый ум, величие и чуткость… И что-то еще?» — она замотала головой, коснулась лба рукой, которой мгновения назад колотила пол. — «Неважно… Неважно совсем… Я должна придушить эту гадюку, это запретное чувство, пока оно не пустило яд страдания, что отравит мозг». Ободрённая этой мыслью Лайя стёрла дорожки слёз и поднялась вместе с подносом в руках. Её взгляд упал на мутную поверхность чая. В ней шло рябью отражение её лица, на котором свою суровую отметку оставила серьёзность. «Я обязательно выживу в этом мире. До того, как меня найдут друзья… А если…» — тревога мелькнула в широко раскрытых карих глаза. — «… если нет, то я что-нибудь придумаю, найду смысл жизни, что, не смотря ни на что, продолжается». Однако, как определила для себя Лайя, размышления о худшем из развития сценариев следует оставить на потом. Сейчас ей следовало поторопиться на кухню к Марку и спросить, можно ли ей оставить холодный и уже ненужный императору чай. «Я знаю, кто его может оценить», — подумала Лайя, смотря на постепенно раздвигающиеся двери императорской кухни.