РИМ: Реальность и Мечты

— Передать префекту казначейства. Его безмолвный посыльный — он был нем — поклоном обозначил своё уважение и подчинение слову императора. Стоило ему лишь отойти от рабочего стола главы государства, то Цезарь тут же потерял к нему всякий интерес. Однако лишь потому, что не сомневался в способностях Пуда доставлять корреспонденцию в целости и сохранности. Можно сказать, что этот римлянин был одним из немногих, кому Цезарь мог хоть сколько-то доверять. «Молчалив, вынослив, сообразителен и верен — лучшего помощника не сыскать. Под пытками скариумом не напишет признания», — так мог охарактеризовать Пуда император. Только сейчас ему не было дела до посыльного: все его мысли были сосредоточены на недавно отгремевшей победе. «Усмирил, надеюсь, навсегда мятежников планеты Киликия. После перенесённых бед, разрухи, разграбления они уже не посмеют восстать. Кара — сообразна их нарушению мирного договора. Сначала мы разобрались с их союзниками, без которых эти бандиты не решились бы на подобное предприятие. Им не к кому было обратиться за помощью: остальные, видя последствия, игнорировали их послов, не позволяли кораблям приземлиться или тут же хватали, чтобы доставить мне удовольствие своей верностью. Вновь одержала верх наша армия из людей и роботов, состоящая преимущественно последних», — собирая по осколкам воспоминания, он составлял витраж произошедшего, чтобы вновь с большей тщательностью всё осознать, обдумать, возможно, вынести что-то новое из произошедшего. — «Клирики… Зря отдал командование легионом этому мерзавцу Публию. Его жестокость неразумна, в прочем, как и он сам. Безумный властолюбец — у Понтифика целый легион таких ослов. Подобное притягивает подобное… О многом говорящая банальность», — Цезарь стал массировать виски, начавшие отдавать тупой болью, точно кто-то бил кувалдой по черепу. — «Однако, в последнее время, я слишком часто стал пренебрегать Орденом в делах войны. Если до Понтифика дойдет мысль или лживый слух о том, что уменьшаю его влияние, желая овладеть всей полнотой власти над Населённым Космосом, то он начнёт действовать против меня. Невыгодно сейчас, когда многие планеты только оказались усмирены. И стоит им лишь почувствовать слабость верховной власти, как тут же раскачают лодку, и ко дну пойдём мы оба. Понтифик — не идиот, прекрасно это понимает». Цезарь окинул взглядом фреску, написанную по картинам Адреа Мантеньи. «Триумф Цезаря» — устрашающая своим величием, великолепная в блеске грозной славы процессия шествует по улицам Рима, того, другого — родного… Он вспомнил о своём Вечном Городе, вспомнил о ней, смотря на фигуры воинов, пленных, горожан, самого триумфатора — такие объёмные в полутьме его кабинета, что, кажется, моргнёт, и тут же они сойдут со своих полотен. Мужчина покачал головой, стиснул зубы, ощутив новый всплеск мигрени. Ему нужна была она… Лайя из Викулуса… Немедленно. Через датапад он выслал приказ Ботилде: отправить Лайю приготовить лавандовый чай и подать его императору. Ответ пришёл через несколько секунд. Великий Цезарь, девушки сейчас в банях. Лайя среди них. Если такова будет Ваша воля, я немедленно вызову её. Только ей понадобится время, чтобы привести себя в надлежащий вид. Он устало покачал головой. Резко ударил кулаком по мраморной столешнице. Дрогнул стилус, откатился на несколько сантиметров. «Проклятье! Я не настолько жесток, чтобы лишать девушку удовольствия понежиться в термах раз в неделю», — подумал он и кратко ответил, чтобы отправила к нему Лайю вечером, но той уже надлежало принести лавандовое молоко с мёдом. Цезарь устало откинулся на спинку жесткого стула: удобство этой мебели было обусловлено мягкими, практически невесомыми подушками. «Через полтора часа заседание Сената. Она едва ли успеет и волосы высушить… Хотя, всеблагая Венера мне будет в том свидетельницей, я бы не отказался посмотреть на неё с чуть влажными волосами, напоминающими о недавних водных процедурах», — эта весьма волнительная мысль повлекла за собой сомн других, весьма приятных, но слишком чувственных, как их «мягко» охарактеризовал Цезарь. Иначе он не мог он назвать фантазию, в которой Лайя, подобно нереиде, решившей выбраться на берег, сидела на краю фригидария, прикрывая нежную наготу струящимся шёлком волос… «Извращенец старый», — так весьма ёмко охарактеризовал себя император, усмехнувшись. Он поспешил изменить ход размышлений, не желая предаваться недостойным фантазиям, свойственным неопытным юнцам. Взял стеклянный графин и налил в бокал прохладительный напиток, который Лайя любезно, по его приказу, приготовила вчера. «Цитрусы и лаванда — смелое, необычное, приятное сочетание. Всё радует, за исключением светло-сиреневого цвета — слишком напоминает Орден», — Цезарь отпил немного. Он с удовольствием смаковал терпкий, с примесью лавандовой сладости вкус. — «Лайя так же вносит в мою жизнь эту приятную сладость своими размышлениями, совершенно не отвечающими описанной ею жизни». Цезарь сделал ещё глоток. Прикрыл глаза. «По наблюдениям Ботилды Лайя на протяжении долгого времени вела себя, как и подобает провинциалке: сутулилась, не умела правильно поклониться, не знала, как следует смотреть на вышестоящих и нижестоящих при разговоре. Не хочу вспоминать её язык — отдельная пытка, которую можно применять во время допроса людей образованных, в особенности, рьяно относящихся к чистоте и грамотности речи. Из этого следует, что Лайя жила долгое время вдали от цивилизации, на Викулусе и подобных ей планетах, населённых настоящими варварами… Как казалось мне ранее. Однако», — он вновь коснулся губами стекла, — «её познания в мифологии, умение истолковывать живописные сюжеты, сам образ, которым она пытается строить предложения выдают в ней девушку, несомненно имеющую понятие об образовании. В конце концов Платона она где-то умудрилась достать и прочесть . Таким образом, складывается картина, не поддающаяся интерпретации: селянка рассуждает подобно матроне, но при этом нет причин усомниться в её низком положении, так как поведение, речь выдают его, как дезертиры информацию о войске». Он начал вертеть бокал тонкого стекла, за которым, переливаясь множеством оттенков сиреневого, плескался напиток. Цезарю нужно было отвлечься на некоторое время, прежде, чем он вновь перечитает подготовленную речь, с которой начнёт собрание Сената. Обычно, в такое время, он призывал Лайю. Однако, из-за сегодняшних обстоятельств, державному правителю приходилось довольствоваться лишь призраком воспоминаний о ней. «Вероятно, ей лгали весьма убедительно родители. Людям свойственно верить отцу и матери. Редко их слова, в особенности в детстве, подвергаются сомнениям. В будущем же могут возникнуть вопросы, но… Не у такой, как она», — мягкая улыбка тронула сухие губы, — «у такой доверчивой, безоговорочно считающей семью и друзей честными и достойными, и тень сомнения не закрадётся до тех пор, пока она не натолкнётся на факт или обстоятельства, указывающие обратное. Возможно, один из её родителей, мать, по всей вероятности, была не из рода варваров и даже плебеев. Разве что знатных». Цезарь вдохнул пряный аромат трав и фруктов. Он мог бы приказать приготовить тот лавандовый чай Марку, своему бывшему верному центуриону, которому он позволил выйти в отставку после того, как тот потерял ногу во время войны двадцатилетней давности. У него имелись и незаурядные способности к готовке, поэтому, желая ещё хоть как-то быть полезным своему императору, Марк стал работать на кухне, строго следя за поварами и прислугой. Может, благодаря ему, желающих отравить правителя стало в раза два меньше? Однако даже верный повар не смог бы приготовить ему тот чай так, как Лайя. Отнюдь не потому, что она была более искусна в кулинарии — глупость — скорее сам Цезарь вкладывал в этот своеобразный обряд, игру, смысл. Ему не забыть того дня, той заботы, что проявила эта провинциалка к нему. Отныне он наделял этим смыслом её действия, которые и вне его фантазий не были лишены оного. Поэтому её напитки были особенными, приготовленными нежными руками, которыми она тщательно отбирала фрукты и травы. Порой он невольно представлял, как она хлопочет на кухне, нарезает фрукты, делает что-то с сушёными стебельками, совсем как последовательницы Гекаты, которые варят непонятные отвары, якобы с магическими свойствами. Однако чаи Лайи в действительности он мог назвать волшебными — после них ему на некоторое время хотелось сказать, что мир может быть прекрасен. Такова магия этих ласковых рук. «У меня имеется предположение, достойное театральной пьесы. Вероятно, мать Лайи была из какого-нибудь знатного рода: может из римского, а может из князей какой-нибудь планеты. Вот эта знатная девушка могла влюбиться в юношу низкого происхождения, может, одного из слуг отца, может, ремесленника из ближайшей лавки. И им, в отличие от Пирама и Фисбы, удалось сбежать и не погибнуть. Вероятно, у её отца были родственники с Викулуса или сам вёл род оттуда. Так, сбежали они, поселились там, где их не будет искать знатная родня, и начали рассказывать дочери сказки о сохранении традиций. Ведь её мать, как никто другой, понимала важность образования души и разума. И лишь её смерть не позволила ей доучить дочь, которой, по мере ограниченных возможностей, занимался полуграмотный отец, которого та патрицианка смогла чему-то обучить», — такие размышления занимали Цезаря, пока он разглядывал блики света, утонувшие в бокале напитка. — «Пытаться выяснить происхождение Лайи — бесполезно. Её мать, если моё предположение верно, навлекла на свой род позор. И настоящий pater familias скорее отдаст всё, чтобы я приказал придушить Лайю в темнице, чтобы своим существованием она не позорила древний род». Скрипнул стул — Цезарь поднялся. Ему было необходимо вызвать раба-вестипликария, который облачит своего императора в тогу. Это громоздкое одеяние невозможно надеть без посторонней помощи, к тому же, помощи разбирающегося в драпировании тканей вестипликария. Пока что Цезарь был облачён в одну лишь тунику, так как этим утром он никого не принимал. Когда прибыл послушный раб и начал со знанием дела оборачивать неподвижно стоящего императора в шестиметровую полосу ткани, тот обратился к воспоминаниям об их с Лайей беседах. Серьёзных, забавных, расслабляющих — самых разных. Однако неизменно приятных. Об одной из таких картин прошлого ему напомнили «Метаморфозы», с пурпурной закладкой, виднеющейся между её страницами. «И эта женщина действительно полагала, что я не замечу…» — Сколько ещё ты будешь прожигать её взглядом? — Цезарь оторвался от чтения доносов, чтобы посмотреть на эту недошпионку, пытающуюся вызнать название книги, которую он в спешке оставил на рабочем столе среди свитков, чернил и перьев. Лайя обречённо выдохнула и виновато улыбнулась своему императору. — Пока, как я надеялась, не рассмотрю обложку полностью. Простите, если таким образом раздосадовала Вас, Великий Цезарь, — согласно этикету она поклонилась, при этом держа пустой поднос. — Скорее рассмешила, — сказал он, смотря в глаза, не отражающие никакого выражения вины. — Так старательно косила взглядом, что я даже за занятием заметил твоё внимание. — А я так пыталась быть незаметной… — Видимо это было настоящей пыткой, раз ты так раскраснелась, — Цезарь был уверен, не будь он императором, а она служанкой, то Лайя треснула бы его этим подносом по голове. Он уже успел выучить, что, когда она едва заметно поджимала губы, значит, начинала злиться. К тому же пальцы побелели, из-за того, что слишком сильно сжала поднос. — Сегодня в Вашем кабинете жарче, чем обычно, — спокойно констатировала Лайя, голосом, в отличие от тела, не выдавая своего настроения. — Действительно. Возможно, кондиционер барахлит. Обязательно прикажу разобраться. Не хочу, чтобы от перегрева кто-нибудь грохнулся в обморок, — император бросил на Лайю многозначительный взгляд, свернул свиток с доносом, чтобы после взять в руки заинтересовавшую девушку книгу. — «Метаморфозы» называется книга. Автор Публий Овидий Назон. — Я смею заметить, что восхищена Вашей заботой о подданных, Великий Цезарь, — даже издёвка в её исполнении звучала мило и, если колола, то немного, не до крови обиды. — Должно быть, он замечательно пишет, раз Вы избрали его труд для своего досуга, — заметила его служанка, рассматривая богато украшенную обложку. — Несколько витиевато, но в целом, хорошо. Решил перечитать, когда время появится. Древние авторы писали на порядок лучше современных. По крайней мере, читая, не усомнишься в том, что держишь в руках сочинение ученого мужа, а не ученика никудышного грамматика, — Цезарь указал пальцами на уменьшенные копии картин, которыми неизвестный живописец мастерски декорировал обложку. — Знаешь какие-нибудь сюжеты? Лайя кивнула. Она явно была не в силах отвести взгляда от миниатюрных картин. Однако не столько восхищением, сколько печалью был полон её взгляд. Опущенные ресницы придавали ей задумчиво-тоскливый вид. Цезарь хотел разгадать эту тайну её души. Хотя, пожалуй, ответ напрашивался сам. «Вероятно, вспомнила о матери», — так подумал он тогда. Лайя же ответила: — Да, некоторые мне известны. — Какие? — Вот Алкид и Галатея убегают от свирепого великана Полифема… Так жаль было их всех. — Даже Полифема? — Цезарь приподнял бровь, смотря на Лайю, которая так и не решалась склониться ближе, чтобы получше рассмотреть героев древних мифов. Её задумчивость, пленительная нежность и эта, будь она десять тысяч раз проклята, мягкость её нрава, дающая ей возможность искренне сопереживать окружающим, в тот момент проявились особенно ярко, так мучительно ощутимо… И лишь его отношение к ней сдержало неуместный порыв вспыхнувших чувств. Он слишком долго был один… В тот день Цезарь осознал, что с этим нужно было что-то делать, пока этот пламень Венеры не превратил в пепел его с ней отношения. «В тебе есть стержень, Лайя, ты не отдашься тому, кого не любишь. Я — не чудовище и не боги, которых не заботят мольбы и желаниях смертных. Я не учиню над тобой насилия…» — смотря на неё в это мгновение император осознавал, что не каждый мог сравняться с ним не то чтобы умом, но самоконтролем, умением подавить не только порывы души, но и плоти. И одна мысль о том, что Лайя могла пострадать образом, подобным многим героиням мифов, приводила его в искренний ужас. Однако это сдавливающее грудь чувство развеяла виновница смятения мыслей императора. — Конечно же! Он не выбирал, каким родиться. Но даже так старался изо всех сил украсить себя, научиться играть на свирели, чтобы нравиться ей, чтобы услаждать и взор, и слух. Ведь так проникся к ней душой, такой красивой и недоступной, — Лайя тихо выдохнула, на мгновение прикрыв глаза. — Ужасна… ужасна безответная любовь. — Несомненно, она — причина многих бед, — Цезарь окинул острым взглядом её, такую близкую и недоступную одновременно; находящуюся в его власти и одновременно под защитой от неё же. — Только в итоге юный красавец Алкид пришёлся нимфе по душе. Совсем как в жизни, — он горько ухмыльнулся, — молодость и красота влекут к себе себе подобное, а старость и уродство отвращают. Таков порядок вещей, в корне справедливый. — Если красота тела и юность– единственные достоинства, то она стоит ровно столько же, сколько сандалии с дырками на подошвах, — Лайя украдкой взглянула на Цезаря, быть может, желая узнать что-то для себя. Их взгляды встретились. На мгновение краткое, во время которого хотелось забыть о положении в обществе и просто жить в невозможной идиллии, когда дозволено без опаски, без нужды оглядываться назад рассуждать обо всех интересных предметах, забыть о мучительной боли, утонуть в безмятежности, нереальной ни для одного из миров. Цезарь и Лайя отвернулись: он перевёл взгляд на свиток с доносом, она на свой поднос. Иллюзия исчезла. Они вернулись каждый в своё место в этом обществе. — Возможно, — чуть более тихо, но не менее уверенно произнес Цезарь, — кому-то удобно и в таких сандалиях. Лишь бы смотрелись презентабельно. — Натрут мозоли, поранятся и после будут долго лечиться… — Пожалуй, оставим разбираться воображаемым «им» с этим недугом, — сказал он, вероятно, слишком резко, но лишь потому, что осознал, вскоре придется вернуться к оставленным делам. — Ты ведь, насколько мне память не изменяет, умеешь читать. — И иногда даже понимать, Великий Цезарь, — Лайя быстро подхватила тон его настроения: видимо настолько привыкла к повадкам своего императора. — Значит здесь время тратишь не зря, — Цезарь усмехнулся и протянул ей драгоценную книгу, в которую только что вложил пурпурную закладку. — Я обозначил место, с которого начнешь. Там как раз Овидий крайне красочно описывает наш предмет разговора. Будешь читать мне вслух. С выражением. За недостаточное усердие, — он выдержал паузу, что явно была напряженной для Лайи, — штраф. — Серьёзный? — только и спросила она, зная, что всё равно не скажет, в чем он будет выражаться. — Узнаешь. Оставляй поднос и следуй за мной. Здесь я слушаю декларации иного рода. А сейчас я хочу расслабиться и подремать. Цезарь энергичным шагом направился в приемную залу, где располагался огромный камин. Его служанке ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ним. «И ведь в действительности неплохо читает. Пусть порой и ошибается, а поначалу боялась читать в быстром темпе, но её усердие и трудолюбие делают ей великую честь. Лайя преодолевает те заставы, что выставило низкое положение её семьи и дикость планеты», — Цезарь перевёл взгляд на невысокого, вёрткого, как блоха, раба, который умело оборачивал тяжелую ткань. Дело оставалось за малым. «Впрочем, может быть, благодаря отдалённости от политики, социальной жизни развитых планет ей удалось взрастить и сохранить в себе добродетель? В особенности же её предупредительность и сострадание», — Цезарь покорился течению мыслей, что унесло его к событиям недельной давности. Её страх, практически осязаемое беспокойство за него были бальзамом для усталой души. — Великий Цезарь… Я дерзка… Простите… Но… Как же Вы бледны… Мне вызвать… Он прервал её отрывисто, резко, властно: — Успокойся! И стой. Никого звать не нужно. Я просто устал. До смерти устал, Лайя. Стоя посреди покоев, что голографическими изображениями, красочными полотнами, скульптурами и бюстами воспевали его величие и мощь Цезарь чувствовал себя изнурённым, жалким стариком, столь и более древним, каким был Нестор, сейчас проклинал своё долголетие. На которое ему недвусмысленно намекнул Великий Понтифик, напоминая, кто даровал ему второй шанс топтать ногами… земли. «Ты забываешься, Цезарь… Забываешь, кто сделал тебя великим», — голос обычно невозмутимо-спокойного, точно древние скалы, мужчины дрожал от ярости. Император ответил тому не менее жгучим холодностью презрения взглядом. «Не тешь себя лестной надеждой, что это был ты, Великий Понтифик», — Цезарь скривил губы. — «Если бы не я, управлял бы ты одной-двумя планетами. С такими бессердечными тварями, как твои подчинённые — иного тебе бы не осталось. Я не дал доступ твоим людям к информации, не включил их в эту операцию потому, что они имеют наглость игнорировать приказы моих главнокомандующих, тем самым нарушая дисциплину, показывая дурной пример солдатам, а так же учиняя обиды местным. Хотя… Я. Отдал. Другой. Приказ», — Понтифик молчал под гнётом громоподобного голоса, мечущего молнии взгляда. — «Мы должны изловить зачинщиков, коих не так уж много. Одного легиона даже более, чем хватит. И не мне тебе говорить, что блохе голову гладиусом не отрубают». После нескольких невыносимых секунд безмолвия Понтифик меделенно, с расстановкой произнёс: «Меня нужно извещать о таких делах. Иначе я могу подумать о совсем других мотивах, мой император». «Лучше подумай, как сделать из твоих мясников подобия людей, а не подозревай того, что не было сказано», — Цезарь повернулся спиной, показывая, что аудиенция окончена. Конечно, у императора и понтифика часто возникали разногласия, что возрастали на почве различных взглядов и подходов к выполнению одних и тех же задач. Оба непреклонные и гордые не могли допустить ослабления авторитета, утраты веры в свою власть. Раз за разом, зачастую, в моменты самые спорные, император и понтифик возвращались к такого рода диалогам. Сюжет оставался неизменным: различались лишь декорации или финал. Уступал либо Цезарь, либо Понтифик. На сей раз богиня победы Ника оказалась на стороне первого. Который, однако, не почувствовал никакого удовлетворения. Вообще ничего не почувствовал… Он выполнил свой долг — утвердил нерушимый авторитет державного правителя. Все его жизни — нескончаемое выполнение долга перед Родиной, перед самим собой. Цезарь не жаловался и не роптал: он был доволен своей судьбой, своим величием, что не пьянило, как ранее, а лишь подкрепляло силы. Только, порой, ощущал, что последних остаётся всё меньше и меньше, как бы он не противился тому. Император не намеревался демонстрировать своей верной служанке эту недостойную слабость. Однако, неподдельное волнение её голоса, обеспокоенность взгляда, прерывистость речи и напряжённость позы, в которой явно выражалось невозможное для исполнения желание Лайи ринуться к нему, помочь… Просто потому, что ему была так нужна эта проклятая помощь… Всё это породило в душе неподдельное чувство удивительной лёгкости, осветившей мрак отчаянной злобы и ненависти. Цезарь жаждал впитать каждое мгновение избавления от этих обыденных, непримечательных, но неизменно отравляющих жизнь любого правителя эмоций. — Тогда я молю Вас, отдохните, Великий Цезарь… — Лайя не сдвинулась с места, но он видел, как до побеления костяшек пальцев сжала поднос с этим её странно-вкусным лавандовым молоком. — Сон лечит лучше всего. Пусть и не решит проблему усталости, но сил придаст, ослабит её. Как раз и чай ещё горячий. Цезарь окинул её усталым взглядом. Такая прелестная и нежная — настоящая жемчужина. Давным-давно у него была такая бесценная розовая жемчужина, которую он подарил своей любовнице. Однако эту… Эту он никому не подарит. Эту он будет беречь ревностно, сохранит для себя. Так как ценность искренности не измеряется в сестерциях. — Ты читаешь мою душу, Лайя. Она требует того же… Следуй за мной. Подашь мне свой чудодейственный чай, затем почитаешь. Мне начинает нравиться твоя латынь — она звучит по-старинному чисто. Хотя, — он хрипло усмехнулся, — я уже начинаю скучать по твоим невежественным ошибкам в словах. Они придавали какое-то очарование речи. — Если таково желание моего императора, то я с радостью добавлю шелуху к очищенным зёрнам, — она даже не пыталась надеть маску серьёзности, обнажая перед ним выраженное на лице чувство расслабленности. Видимо, радовалась тому, что он уже начал шутить. Хороший знак. — И не вздумай даже, — таков был его вполне серьёзный, суровый ответ. В тот день, возлежа на ложе, он наслаждался сладостью напитка и речи «юной Персефоны», которая тихо и мелодично читала ему отрывок из «Энеиды» Вергилия. И сейчас, как тогда, Цезарь ощущал себя обновлённым и счастливым. «Возможно потому, что впервые за долгие годы я кому-то нужен и важен не как политическая фигура, но как человек. Юпитер всемогущий, пусть она никогда не узнает меня полностью, как человека… Иначе я потеряю тепло её расположения и приобрету холодность покорности», — так подумал он перед тем, как юркий раб объявил об окончании утомительного действия. Цезарь придирчиво оглядел струящиеся складки пурпурной ткани. Он был доволен общей элегантностью вида. «Осталось перечитать речь… Я ведь положил свиток с ней в нижний правый ящик?» — заметные складки образовались между чёрными бровями, стоило императору нахмуриться, напрягая память, чтобы вспомнить вчерашний день. И как он мог при этом не обругать проклятую старость, которая отвращает и воспоминания, и прекрасных дев.