РИМ: Реальность и Мечты

— А ты ещё кто такая? — юноша недоверчиво покосился на незванную посетительницу. — Та, которой небезразлична судьба этого полотна, — Лайя рукой указала картину, лежащую на огромном деревянном столе. — Поэтому, прошу простите за мою грубость, я прервала вас, но я боялась, что вы приклеете заплату из толстого холста на этот тонкий! — А почему боялась, юная красавица? — спросил старик, поглаживая бороду. В его словах слышался искренний интерес, и интонация не была полна раздражения. Он медленно, шаркая дрожащими ногами, отошёл от заваленного инструментами рабочего места и встал напротив Лайи. Юноша же, не двинувшись и на миллиметр, так и замер с банкой клея и кисточкой в руках. В его взгляде без труда читалось неприкрытое недовольство и недоумение. Однако Бёрнелл чувствовала себя спокойно, так, будто бы стояла перед своим начальником Габриэлем, которому предстояло объяснить характер повреждений полотна и способ их устранения. «Такая приятная ностальгия…» — подумала она, даже не удивившись тому, что скучает по своему эксцентричному руководителю. — Потому что заплата из толстого холста спустя некоторое время стянет тонкий и сведёт всю работу на нет. И, даже более, причинит новый ущерб красочному слою, который начнет трескаться и образует кракелюр. Недолгое молчание прервал всплеском рук седобородый старик. — Говорите как настоящий мастер реставрации картин! — Будет Вам, Протерий, её таланты восхвалять! Уверен, подслушала умных людей, а нам повторила, — пренебрежительная улыбка исказила чувственные пухлые губы юноши, который, сощурив глаза удивительного янтарного оттенка, бесстыже разглядывал девушку, так, будто бы она была не более, чем забавной обезьянкой. Лайя вспыхнула от негодования, однако, гнев сдержала, лишь безэмоционально бросила: — Даже если так, мой совет полезнее той заплатки, что ты даже не потрудился смазать клеем, как следует. — А с чего ты взяла, что вздор, который ты нам тут наговорила вообще полезен? Понапридумывала чуши собачьей и мешаешь профессионалам работать! — Акепсий, — Протерий нахмурил кустистые чёрные брови, — не обижай нашу юную помощницу! — Меня Лайя зовут, — услужливо подсказала она, с благодарностью взглянув на Протерия. — Лайю! Мне, вот, её совет кажется вполне разумным… Как я раньше только сам не понял… Ох, потеряли мы всё, потеряли вместе со Старой Землёй и секреты реставрации их древних картин, — старик прокашлялся в кулак и устало махнул рукой, словно пытаясь отогнать болезненные мысли. — Кто как умеет, так и восстанавливает… Мало нас, тех, кто по-старинке работает, осталось. Затаив дыхание, Лайя слушала неторопливую речь Протерия. Когда страсти поутихли, ей предоставилась возможность получше разглядеть неожиданных собеседников. Протерий напоминал ей посох пастуха с изогнутой полукругом рукоятью. Он был худ, тощ и, казался настолько немощным, что будто бы мог в любое мгновение упасть. Однако, обманчивая беспомощность вполне компенсировалась за счёт глаз — голубых, пронзительных, пылающих жизненным огнём. Брови, точно тяжелые тучи, нависали над опущенными веками. Тонкие губы, теряющиеся в складках морщин, были изогнуты в искреннюю, по-старчески мудрую улыбку. На нём был белый ловко подпоясанный хитон и темно-бежевый плащ гиматий, несколько съехавший с левого плеча. «Он выглядит, как мудрый старец из легенд», — так охарактеризовала Протеря Лайя. Но его ученик производил совершенно противоположное впечатление. Акепсий, напротив, выглядел полным сил и здоровья, крепким молодым человеком. Он возвышался над своим учителем, точно скала над камнем. Приблизительно Лайя предположила, что он был лишь ненамного ниже ростом, чем сам Цезарь. Копна кучерявых рыжеватых, с медным оттенком, волос увенчивала голову юноши. Лицо его было не лишено приятности: острые линии скул, плавный полукруг подбородка, нос большой с маленькой горбинкой. Однако наиболее примечательными для Лайи были его глаза цвета расплавленного золота. Она никогда не видела жёлтых глаз воочию, поэтому невольно залюбовалась ими дольше положенного. Такой знак внимания Акепсий, несомненно, принял на свой счёт. Самодовольная ухмылка исказила неподвижную красоту лица, будто бы вырезанного из мрамора. Он смерил Лайю оценивающим взглядом и пренебрежительно хмыкнул, давая девушке тем самым знать, что ей даже надеяться не стоит… «Больно нужен мне этот самовлюбленный Нарцисс», — Бёрнелл покачала головой, сдерживая порыв души — закатить глаза. Но она то и прервала затянувшееся молчание: — Могу я оценить состояние произведения? — Нет! — решительно заявил Акепсий. — Да, Лайя, конечно же проходи, — Протерий закряхтел, засуетился. — С профессионалом поговорить и поработать всегда легко и приятно. А ты, — он погрозил ученику костлявым пальцем, — не задирайся, а ума разума набирайся! — У девчонки то?! — его ученик взглянул на своего учителя, как на душевно больного в горячечном бреду. Лайя, тяжело ступая сдавленными болью ногами, подошла к столу реставраторов. Искоса взглянув на Акепсия, удивлённо спросила: — А разве качество знаний зависит от пола? — Она ещё и спрашивает! Конечно же, девчонке не дано понять то, что может познать благородный муж. — Тогда добро пожаловать в клуб обделённых, — Лайя тихо усмехнулась. — И вообще, я женщина и рождена разумною. Меня природа наградила знанием. И мой учитель тоже, поэтому я, хоть и не смею называть себя искуснейшим из профессионалов, всё же возьму на себя наглость оценить состояние полотна. Вы ведь ещё ничего с ним не делали? — последний вопрос она обратила к Протерию, который с сопением опустился на невысокий стульчик, чья твердость была смягчена лишь одной подушкой. — Мы вот только сами оценку провели, а теперь хотели взяться за ремонт, но тут, точно по велению высших сил, ты появилась, — старый реставратор хрипло рассмеялся. — Все инструменты в твоём распоряжении. Акепсий, отойди от Лайи, ты загораживаешь ей свет. — Учитель… — юноша аж скрипнул зубами от досады, но приказу подчинился. Отошёл на несколько шагов и демонстративно отвернулся. Однако Протерий поспешил укорить своего нерадивого ученика: — Смотря учишься. А ты же от знаний отворачиваешься, как самый настоящий варвар. Ну, не злись ты на Лайю, она нам помочь желает. — Её никто не просил. Мы сами справиться можем, как и всегда… Однако Лайя уже не вслушивалась в перепалку учителя и ученика: всё своё внимание она обратила на картину. Пришлось сморгнуть непрошеные слёзы, чтобы получше разглядеть полотно. Краткий миг удушающего счастья будто бы замедлил время, остановившееся и запершее в своих льдах Лайю и картину. Ох, этот холст — такой родной, привычный, как для писателя слова, как для художника кисти — он был средоточием воспоминаний о любимой, но так глупо потерянной работе. «Пора приступать», — Лайя решительно одёрнула себя. — «Не место слёзы лить, да на судьбу жаловаться. Нужно довести дело до конца, а слёзы вообще не самый лучший инструмент во время работы». Она надела тонкие перчатки, осторожно перевернула картину лицевой стороной вверх. Благо волосы были собраны в тугой пучок и не приходилось мучиться вопросом их укладки, такой, чтобы пряди не доставляли проблем и обзор не закрывали. Протерий и Акепсий ради такого случая прекратили спорить, и даже последний, тихо ворча, всё же устремил взгляд на девушку, согнувшуюся над полотном. Лайя улавливала намётанным глазом самые видные повреждения. — Маленький прорыв… Два прокола… Плохо хранили… Краска крепко соединена с грунтом… Нужны очки-лупа… Но мне не нравятся трещины рядом со щекой Цирцеи… «Паукообразный» кракелюр… Протерий, скажите, пожалуйста, он прогрессирующий? Без специальных очков я не увижу. — Застарелый, Лайя, там много грязи и кое-какие следы промывок можно заметить, — мужчина хрипло выдохнул. — Это хорошо, новый кракелюр был бы наиболее опасен, — она положила лупу и повернулась к Протерию. — Если Вам хочется, я могу рассказать о своих способах работы с прорывами и укреплении поврежденных участков. Некоторые из них совсем не требуют заплаток. Он энергично кивнул, поглаживая длинную седую бороду рукой, так похожей на паучью лапку. — О, как кстати это было бы, милая Лайя! Век живи — столько же учись. А уж когда работу для самого Цезаря делаешь, то тем более — иначе беды не избежать. Сердце так и забилось учащённее при упоминании одного лишь имени… «И почему тебя нельзя на цепь посадить, проклятое?» — старая, набившая оскомину мысль всё же вновь и вновь напоминала о себе всякий раз, когда речь заходила об императоре. Однако сейчас Бёрнелл заглушила её вкрадчивый голос своим, вытеснила мешающую мысль иными, связанными с реставрацией холста. Протерий, выслушав её, лишь всплеснул руками и тут же дал ей свободу действий, уверяя, что о таком оригинальном способе починки он никогда не слыхал. Акепсий бросив небрежное: «Профанка», гордо удалился по каким-то важным делам, уверив учителя, что его наставления он выслушает, в отличие от слов: «Какой-то там низкой служанки». — Жаль, что высок ты одним лишь ростом! — сказала ему во след Лайя, едва удерживая голос, чтобы не начал дрожать от обиды и гнева. Однако благодаря добрым словам Протерия и занятости любимой работой она быстро позабыла о грубияне. Пока почтенный старец сидел, потягивая травяной отвар из глиняного кубка, Лайя, вооружившись скальпелем, приступила к делу. Растрепала по краям разрыва нитки холста. Затем, придвинув низкий жесткий табурет, без особого удобства устроилась на нём, начала переплетать волоконца между собой. «Жаль, что нет со мной моего телефона — я бы лекцию включила, чтобы совсем от скуки не захиреть, ну, и, конечно, узнать что-нибудь интересное тоже крайне увлекательно», — так подумала она, а Протерий, ну, точно мысли прочитав, спросил её: — Не будешь против послушать старые истории старого человека? Мой мальчик их уже все слышал так много раз, что сам со счёта сбился… А мне, знаешь, на старости лет поговорить хочется. — Разумеется, я буду только рада узнать больше об этом мире, множество чудес которого ещё совсем неизвестны мне, — сказала с улыбкой Лайя, при этом не отрываясь от работы. — Ох, замечательно то как… Ну, тебя точно высшие силы послали к нам, теперь не буду знать, как и благодарить тебя за твою помощь, доброту и понимание… — Позволите мне приходить хотя бы иногда, просто смотреть на вашу работу? — волнующий вопрос сорвался с языка спустя несколько мгновений. «Так чудесно вернуться вновь к родному занятию… И так приятно, точно забываешься, и память о произошедшем исчезает между этими трещинами», — Лайя прикусила губу, начав ещё более старательно соединять тонкие волоконца холста. — Да хоть каждый день, мне ли жалеть, что помощница такая хорошая появилась! — Протерий хрипло рассмеялся. — А о моём мальчике не беспокойся, он предосудителен ко всем без исключения женщинам. Молодой дурак, ну, что с него взять? — Клятву Юпитером более никогда не обижать всех представительниц женского пола любого возраста, — Лайя беззлобно усмехнулась. — А вот неплохо было бы! Клятва даже болтуну язык укоротить может. В таком одушевлении и веселье работа спорилась, и вскоре Лайя уже намазывала рыбьим клеем, которым пользовались её новые знакомые-реставраторы, место прорыва. Затем аккуратно заклеила папиросной бумагой, правда, её ещё пришлось поискать, но вдвоем они управились довольно быстро. Приклеив её к месту прорыва, Бёрнелл подождала пока подсох клей — по чуть побелевшей бумажке определила. После, сквозь подкладку из плотной бумаги, начала медленно, не надавливая, проглаживать место утюгом. — Затем оставить его надо как пресс, чтобы его вес выровнил покоробленные участки, — так сказала Лайя, после того, как убедилась, что клей достаточно просох для того, чтобы полотно не приклеилось к мраморной столешнице. — До завтрашнего дня желательно. В голубых глазах Протерия она нашла отражение неподдельной благодарности и искренней признательности. Он дрожащей старческой рукой взял её нежную ладонь и крепко пожал её как своему коллеге. — Удивительно, просто уму непостижимо, что ты пляшешь, имея такие глубокие познания в реставрации древних полотен. А потом кто-то будет что-то утверждать о благоразумии обремененных властью! — Так уж сложилась моя жизнь, — Лайя с трепетом уважения пожала протянутую руку. — Но, может, я ещё смогу хотя бы частично быть чем-то полезной Вам и Вашей мудрости. — Я бы поспорил, кто кому полезнее будет, — Протерий по-доброму, без толики зависти, улыбнулся. Лайя помогла ему дойти до стула и удобно устроиться на нём. Как раз в этот момент в мастерскую ворвался взбешённый Акепсий. Юноша широким шагом достиг угла комнаты, в котором были небрежно свалены его вещи. Опустившись на одно колено начал старательно что-то выискивать в куче тканей и бумаг. Бёрнелл поняла, что лучше уйти сейчас. Медленно и тихо, пока терзаемый острыми чувствами Акепсий не увидит её. «Не сомневаюсь, я стану отличной мишенью для его острот… И это вовсе не отступление! Я защищусь от его слов-стрел, смоченных ядом язвительности. Мне больше несчастного Протерия жалко — ему нужен покой, а не перепалка его любимого ученика с горе-служанкой», — мысленно приняв решение она обменялась многозначительными взглядами с Протерием. Взяла свои листы, карандаши и книгу. Бросив тихое «до свидания», юркнула в дверной проём раньше, чем юный реставратор повернул голову. До неё лишь донеслись полные усталого отчаяния слова старого учителя: — Опыт у Флавиев так ничему тебя и не научил!

***

Цезарь, к её большому удивлению, сразу же поднял голову, как только она вошла в его кабинет. И в тот же момент её обуял мучительный стыд. Стыд за свой внешний вид. «И ведь можно умудриться так некрепко завязать ленту, что она развязалась именно в тот момент, когда Руфус проходил мимо… О, я никогда не забуду этот грязный след, что останется не только на ленте, но и моей репутации», — подумала Лайя, стараясь смотреть чуть выше бокала, но, при этом, не прямо на императора Населённого Космоса. Знала, что если начнёт прятать взгляд, то Цезарь после допросами «выпытает» причину её смущения. Вероятно, на ней он оттачивал навыки ведения оных, и без того превосходные. Однако более, чем об обычном для неё деле, Лайя думала о словах Руфуса, который, бросив взгляд на ленту, прогнусавил: «Лучше новую купи, не знаю… И нечего тут меня виноватым делать, Марк! Я её ленту специально не топтал… Помыть можно? А сушить оставить в духовке что ли?! Пусть лучше обновит свои шмотки, бабы только так любят денежки на всякую хрень тратить». Она только сейчас осознала, что вполне могла бы потратить немного из накоплений, собравшихся из сестерциев нерастраченного жалованья. Только её пугала мысль о том, что позднее деньги понадобиться могут. И ведь она даже не знает, где можно приобрести нечто подобное… Так, пришлось Лайе идти к императору с распущенными волосами, ибо у мужчин-поваров не нашлось ничего, чем можно было бы зафиксировать волосы. «Надеюсь, он не скажет, что похожа на распутницу», — подумала Лайя, и в этот момент жгучий стыд запылал, подкреплённый страхом. Несомненно, на её щеках остался «ожёг» этого огня чувств — румянец. — Решила причёску изменить? — чуть приподнял бровь, прямо, бесстыдно разглядывая свою служанку. — Так получилось, Великий Цезарь, — ответила Лайя не дрогнувшим голосом и поклонилась. — Хорошо получилось. И рад, что так получилось. Мне нравятся твои волосы, — тон его не выражал ничего, кроме серьёзности. — Какого цербера ты так долго их скрывала? Будешь отныне ходить с распущенными волосами, чтобы на тебя было приятнее смотреть. — Как пожелаете, Великий Цезарь, — произнесла Бёрнелл голосом ещё более холодно-бесстрастным: её ранили небрежно брошенные слова. «Разве я всегда плохо выглядела?» — мысль стучала в голове ударами молота, где каждый удар — новая боль. — Подойди, — Цезарь поманил её к себе. — Поставь кубок. Возьми это, — он указал взглядом на устройство, напомнившее Лайе планшет. — Почитаешь, пока я не разгребу дела. Не знаю, как тебе, но мне жаль того времени, что ты тратишь впустую, рассматривая фреску «Триумфов». За эти месяцы ты, полагаю, успела запомнить все мельчайшие детали композиции. Пора двигаться дальше. — Я не знаю, как и благодарить Вас… — лёд голоса треснул: она в действительности была крайне признательна императору за такое участие, а с другой стало ужасно неловко за свои предыдущие мысли. «Он просто хотел сказать, что с распущенными волосами я выгляжу лучше, чем с гулькой, а я… Дуреха, сама придумала, сама же и обиделась… Кажется, я в действительности устала. Уже совсем плохо соображаю», — в своём воображении Лайя хорошенько ударила себя по лбу, а реальности она, под пристальным взглядом Цезаря, взяла электронную книгу и встала на своё обычное место — чуть поодаль от императора, чтобы в нужный момент предупредить его желания. — Зато знаю я. Во-первых, оставь помпезное «Великий Цезарь» до следующей встречи. Во-вторых, избавь меня от тяжеловесных и бессмысленных формальностей — мне интересна суть твоих слов, а не украшательства. В-третьих, — он устало выдохнул, но, всё же, улыбнулся, — сядь уже куда-нибудь. Я дал тебе это право — ты вольна им пользоваться. Не при посторонних, разумеется. — Всё поняла, всё исполню, — сказала Лайя уже более живо, обогрев лучами эмоций лёд формальности тона. — Умница, — Цезарь вновь вернул своё внимание к свитку. — Пальцем по экрану проведи, чтобы включить. Выбор большой, но, предупреждаю сразу, из любовной лирики ты там найдешь стихи, но не вульгарные романы, — он выдержал недолгую паузу. — Говорю, чтобы зря не теряла время. — Я никогда бы и не подумала, что великий император читает нечто подобное, чтобы начать это искать, — Лайя уловила шутливый тон Цезаря и решилась его поддержать. Не без опаски — острить власть имущим себе дороже. К тому же она помнила случай… — Твои мысли следуют в верном направлении, — он одарил её проницательным взглядом. — Благодаря Вам, ведь Вы их так направляете, — она украдкой бросила взор на него. Они соприкоснулись на краткий миг, что прошёл так же быстро, как и этот недолгий зрительный контакт. Однако им удалось увидеть важное — каждому своё. Лайя заметила в глубине льдисто-голубых глаз неописуемое чувство, которое она не могла обозначить ни одним из известных ей слов и состояний души. Но что увидел в её тепло-шоколадных глазах Цезарь — оставалось лишь гадать… — Это лучшая лесть, которую я слышал за день, Лайя. — Стараюсь для Вас, мой император. Она, ступая легко и едва слышно, скользнула в дальний угол. Располагавшийся в самой неосвещённой части просторного кабинета, он казался своеобразным островком тьмы — местом отдыха от света. Рядом с мягким диваном-канапе, обитым гобеленом, стоял мраморный столик на львиных ножках. Сбоку расположилась огромная ваза, оплетённая греческим узором меандр. Из её широкого горла выглядывали голографические листья пальмы. Лайя выбрала эту часть кабинета не случайно: просто это было единственным местом, где можно было сесть. Если не брать в расчёт стул императора и невысокие курульные кресла для посетителей. Лайя осторожно опустилась на канапе. «Главное, плавно, иначе подумает, что я, как и подобает провинциалке, плюхнусь на диван. Разве что не лягу», — так думала она, расправляя складки платья. Многих сил ей стоило сохранить на лице невозмутимое выражение — так хотелось прикрыть глаза от удовольствия, благодатным теплом разлившегося по телу. Саднящие после танцев ноги стали болеть значительно меньше. Ей было и подумать страшно, что было бы, если бы Цезарь был менее милостив к ней. «Потренироваться, а после ещё и стоять… После такого я могла бы в легион записаться. Марш выдержу уж как-нибудь», — эта забавная мысль взбодрила её. Пальцем, огрубевшим после долгих месяцев физической работы, она провела по холодному экрану, что тут же загорелся бледно-голубым. «А я боялась не разобраться… Ничуть не сложнее, чем планшет… О, как же я скучаю по своему графическому планшету…» — воспоминания о доме собрались слезами на глазах. Лайя поспешила сморгнуть их, радуясь, что Цезарь слишком занят, чтобы допрашивать её о причине печали. Служанка открыла виртуальную библиотеку и поразилась неисчислимому количеству всевозможных книг на темы совершенно различные: от гидравлики до поэзии. «Меня всегда поражали разносторонние люди, вернее, их искренний интерес и неугасимое желание разобраться, кажется, во всех явлениях мира… Смотря на столь обширный список тем, всё более остро начинаешь понимать собственное скудоумие», — ей невольно стало так неловко, словно бы она вновь вернулась на университетскую скамью, в те годы, когда самой страшной проблемой была сессия и сдача научных работ. Лайя, однако, имела особый интерес относительно книг. Быстро найдя раздел, посвящённый латинскому языку, она выбрала автора, на которого ссылался учёный, написавший читаемый ею на данный момент труд. «В жизни удача перемежается с неудачей… Ленту потеряла, но нашла нечто несомненно большее. Так надеялась прочесть его труд, и как раз кстати Цезарь предложил… О…» — размышляла она, смотря на проценты загрузки, что прибавлялись с каждой секундой, как и мысли в голове, волнение в груди. — «Когда-нибудь я обязательно справлюсь с этим чувством… Я во всём согласна с Лале, кроме её намёков на то, что мне следует прислушаться к сердцу: запретная любовь не несёт ничего, кроме вечной печали. Ничего иного. И она, полюбившая валашского принца, знала об этом, как никто другой… И всё же советует… Пожалуй, смысл этого послания от меня ускользает до сих пор, в отличие от других… Но, не об этом сейчас». Лайя поспешила погрузиться в чтение, в надежде найти много полезной информации, что помогла бы ей сделать ещё несколько шагов на нелёгком пути изучения языка. Она не заметила, как начала шевелить губами, чтобы сымитировать долгие и краткие звуки. Позволила себе забыться, так как знала, что при надобности император позовёт её сам. И позвал ведь. Только вот совсем не так, как ожидала Лайя… Она едва сдержала испуганный писк, ощутив прикосновение к волосам.