РИМ: Реальность и Мечты

Лайя поспешила погрузиться в чтение, в надежде найти много полезной информации, что помогла бы ей сделать ещё несколько шагов на нелёгком пути изучения языка. Она не заметила, как начала шевелить губами, чтобы сымитировать долгие и краткие звуки. Позволила себе забыться, так как знала, что при надобности император позовёт её сам. И позвал ведь. Только вот совсем не так, как ожидала Лайя… Она едва сдержала испуганный писк, ощутив прикосновение к волосам. Так резко, без предупреждения и толики стеснения Цезарь обхватил рукой струящиеся волнистые кудри. У Лайи перехватило дыхание от волнения, а смущение, превратившееся в пепел, вдруг, точно Феникс, вспыхнуло вновь с ещё большей силой, пламенем, что опалило щёки. И, казалось, даже уши. «Да… Да… Слов ни в одном языке не найдется для описания такой наглости!» — в душе она и возмущалась, и радовалась одновременно. Последнее ей было менее приятно. Ведь именно это радостное чувство смело плотину, что выстраивала она на протяжении стольких месяцев. Лайя сильнее сжала планшет, когда нежной кожей шеи ощутила холодную сухость его пальцев. Цезарь бережно убрал набок её волосы, сопроводив своё действие следующими словами: — Мне интересно узнать, что столь увлекательное ты читаешь, раз даже не обратила внимание на то, что диван стал ещё более узок, — он мягко усмехнулся и убрал руку. — Твои волосы несомненно прекрасны, но обзор загораживают. Мне точно. «Он. Сидит. Рядом. Всё, можно в обморок падать или рано ещё?!» — Лайя поспешила передать императору его электронную книгу, но так, чтобы ни коим образом не прикоснуться к нему. Наивная! Цезарь то ли случайно, то ли намеренно, к чему Бёрнелл склонялась более, принял из её рук устройство так, что его ладони накрыли её. Ещё одно краткое мгновение близости двух разных миров. Лайя мучительно остро ощутила нежной тыльной стороной ладони грубую шероховатость, мозолистость ладоней императора. «Это не руки аристократа, это — руки война», — с содроганием подумала она. Казалось, что миг сейчас исчезнет… Но, что же? Он продлился, точно кто-то усмирил бег времени, приказав ему остановиться. Этим кем-то был он. Цезарь не спешил разрывать непрочную связь, достигнутую соприкосновением рук. Лайя же не торопилась одёрнуть свои, отбежать подальше, как в первую их встречу. Она нашла в себе силы и искренне захотела заглянуть в глаза этому удивительному человеку, чтобы понять потаённый смыл его действий. «Играет или действительно что-то чувствует?..» — с такими мыслями она устремила взгляд на него. Украдкой, не прямо — она помнила, кто перед ней сидит. Однако преградой ей вновь стал любимо-ненавистный лёд глаз, сквозь который не проглядывали чувства. Абсолютно нечитаемое выражение. «Играет… О последнем думать слишком самонадеянно», — сказала себе Лайя. И пусть осознавала, что лгала, ибо надеялась на иное, однако, она решилась давно заставить себя поверить в то, что императору стало скучно и он просто разбавляет серость государственных дел всеми цветами её реакций на его неожиданные действия. В это было поверить намного легче. — Благодарю за добрые слова, мой император… Я слишком увлеклась чтением… Мне крайне неловко за мою невнимательность, — сказала Лайя, опустив взгляд где-то на уровне шеи мужчины. Цезарь тут же отпустил её ладони. И ей показалось, что он тихо выдохнул… — Мне кажется, дело не только в Варроне. Что тебя терзает, Лайя? — Ничего, кроме лёгкой печали, той, которую каждый день испытывает каждый человек, потому что не всё идёт согласно нашим желаниям, — она улыбнулась, практически неуловимо. — Ты не врёшь, но недоговариваешь, — резко и без предисловий констатировал он, так и продолжая смотреть на неё. Лайя в ответ направила взгляд в немного сторону, чтобы создавать видимость зрительного контакта при его отсутсвии: лицо императора было в поле зрения, однако, четче она могла разглядеть железную дверь выхода из кабинета. «Никогда не могу угадать, что он пожелает спросить в следующий раз… Он слишком непредсказуем. Кажется о том, другом, писали так же, если я не ошибаюсь», — подумала она, взывая к глубинам памяти, в которых спали воспоминания о просмотренном, прочитанном — это те картины, что вдохнут другое настроение, создадут иллюзорную пелену иных чувств, чтобы даже проницательность императора не прозрела сквозь красивый обман. Ответить она не успела, он сказал следом, тут же, резко: — Если кто-то причиняет тебе обиду, говори мне. Не утаивай и не жди, что ситуация разрешиться твоим бездействием. Я как общий патрон и защитник всех жителей империи обязан оберегать от опасностей их всех, и тебя в том числе, — он встретил её понимающий взгляд и улыбку, и голос его будто бы на миг дрогнул, потеплел. — Юпитер Всеблагой Величайший… Кхм… Лишь ему известно, что ждёт тебя, если ты будешь отвергать попытки своего императора уберечь тебя от недостойных этого мира. «Он, видимо, увидел то моё состояние, что я так неумело пыталась скрыть… И думает теперь… О, мамочки», — Лайя вздрогнула от осознания сказанного им, — «ему кажется, будто кто-то проявил ко мне то самое внимание… Когда силой хотят… Ужас! Неужели я настолько плохо выглядела?!» Она медленно покачала головой и произнесла поспешно: — Нет! Нет! Великий Цезарь, никто не нанёс мне никакого оскорбления… Я лишь, — она тихо выдохнула, взглянув на свои ладони, — я лишь совсем немного устала после тренировки. Переволновалась больше… Я впервые занималась танцами так серьёзно перед сведущими в этом людьми. Вот, всё бояться продолжаю, что оставила плохое впечатление о себе. — Если дело только в этом, то я рад. Поверь, омерзительно осознавать, что под одной крышей с порядочными людьми, могут находиться такие отродья, — безжалостный, честный ответ. –В особенности, под крышей императора. Если подобные случаи происходят в его резиденции, то не стоит упоминать куда более скромные места… Касаемо твоего танца, скажу лишь, что ожидаю увидеть его на пире. Конечно, — Цезарь усмехнулся, — если твоих навыков будет достаточно для включения тебя в списки выступающих. — Ради этого и стараюсь, мой император, — Лайя лукаво улыбнулась. — Хочешь, чтобы я увидел, как ты танцуешь? — он удивительно легко и изящно приподнял бровь, смотря на неё с вершины своей власти и роста. — Хочу научиться красиво танцевать, и, если смогу исполнить своё желание, тогда Вы увидите мой танец, — она смотрела на него снизу-верх, чуть приподняв голову, и так ощущая разделяющую их социальную пропасть. — Если пожелаю, то увижу его прямо сейчас. — А Вы этого желаете? — Нет, — Цезарь покачал головой. — Я надеюсь увидеть прелестный танец нимфы, а не пляску подвыпившего фавна. Поэтому наши с тобой желания сходятся: ты хочешь исполнять красивый танец, я же хочу на такой смотреть. «Справедливости ради, пьяный фавн будет танцор получше меня… Но это не даёт ему права так отзываться обо мне!» — подумала Лайя, благоразумно не озвучив свои смелые мысли. А тем временем император одарил своим вниманием электронную книгу. — Первая книга Марка Варрона «О латинском языке»? — на этот раз Бёрнелл не попалась на уловку, как в первую их встречу и на риторический вопрос ответа не дала. — Приличный выбор, достойный учёного мужа. Однако я бы порекомендовал тебе иной труд. Не такой обширный, но тебе будет полезно ознакомиться для начала с ним. Может, тогда, Варрон тебе и вовсе не пригодиться. Цезарь вложил ей в руки устройство, с уже открытым нужным произведением. — «De Antalogia»? — медленно прочла Лайя, будто смакуя каждое слово, столь знакомое не из-за значения, но из-за того, что ранее она несомненно читала об этом трактате. — Я будто бы слышала о нём… — Неужели? — его голос так и сквозил недоверием. — И где же? — Не помню… Простите… Может, кто-то из прочитанных мною авторов ссылался на эту работу. — Быть может и так. Тогда я не удивлён, почему твоя латынь звучит намного благороднее, чем есть твоё положение. — По крайней мере на что-то в себе могу повлиять я, а не случай, — Лайя встретилась взглядом с Цезарем. Он внезапно улыбнулся и пододвинулся ближе, чем вызвал немалое волнение в душе служанки. Она вдохнула дымные ароматы, которыми была пропитана его пурпурная тога. «Мы всё же сблизились… Возможно, ему интересно наблюдать за преображением «деревенщины». Ну и пусть. У меня тоже есть свои интересы, один из которых — забыться в беседе, растворить отчаяние в буре эмоций, которые он вечно пробуждает во мне», — так подумала она, а он, не ведающий ничего о ее мыслях, сказал усталым голосом: — Я в своё время усиленно занимался изучением языка. Марк Варрон Реатинский — блестящий учёный. Мне так же следовало бы освежить память… Заодно и тебе поясню непонятные моменты. Уверен, их накопилось немало. — Но и не много, — хихикнула Лайя, вслед за Цезарем переведя взгляд на электронную книгу. Впервые за все прошедшие месяцы она осталась в покоях императора допоздна, так как обсуждение правил языка с головой увлекло их обоих.

***

Спешно поправив гульку, которую она наспех завязала новой розовой лентой, отдолженной из запасов Ботилды, Лайя поторопилась войти в покои для служанок. Последние уже готовились ко сну. Однако, при этом, гомон стоял такой, будто солдат внезапно разбудил командир, предупредив о внезапной атаке врага. Девушки живо обсуждали события прошедшего дня. «Трио» — Лукилла, Медия, Урания — активно и с чувством описывали достоинства молодых мужей относительно старых. А Линдра и Фелиция, удобно устроившись на кровати последней, рассматривали содержимое отделанного слоновой костью ларчика. «Может мне всё же удастся проскользнуть незаметно… Мысль наивная, но верить то в хорошее хочется», — подумала Лайя и тихо юркнула к своему спальному месту. Однако периферийным зрением она уже успела уловить рыжие волосы, что взметнулись, точно плеск волн. Медия повернула голову в сторону вошедшей и протянула: — Невероятно! Кто пришёл! Мы то уже было подумали, что ты останешься ночевать у своего… Как его там? — Не твоё дело, — буркнула Лайя, усевшись на стул. — У этого явления есть такое название «не твоё дело». — Это вы у себя на варварском Викулусе так называете это, — самим чувственным движением губ Медия подчеркнула указательное местоимение. — Неужели в твоей деревне не было принято рассказывать соседкам, как он навалился на тебя сзади, стоило тебе только поднять подол… Бёрнелл не пыталась скрыть своего отвращения ни во взгляде, ни в выражении лица, ни в голосе: — Как омерзительно… — Как же ты тогда читаешь комедии, дорогая? — Урания язвительно усмехнулась. — Хм, прости, я совсем позабыла, ты ведь не умеешь читать… — Урания, нельзя быть такой прямолинейной, — Лукилла пихнула подругу ногой, а та ответила ей тем же. — Тц, малявка. Поучи меня ещё тут. «Спокойно. Спокойно… Их гнусным комментариям не очернить волшебного послевкусия нашей с Цезарем беседы… Им просто нужны мои эмоции, как сборщику налогов деньги», — огрубевшими пальцами она провела по обложке книги, врученной самим императором Нео-Рима, будто ища поддержку в его руках защитника-воина, недавно держащих этот труд. Выдохнув Лайя произнесла, одарив «трио» усталым взглядом: — Как же у тебя получается говорить, не думая, Урания? Быть может, это и пострашнее неумения читать будет. — Ах, ты су… — Молчите уже там, раскудахтались, как курицы испуганные, — Линдра резко поднялась и гневно сверкнула голубыми глазами. — Сплетен вам что ли мало? Обсуждайте своих вымышленных мужиков дальше! Отстаньте от Лайи. Она работала. — Ртом? — Лукилла озорно хихикнула, ткнув пальцем в покрасневшую от гнева Бёрнелл. — Вы хоть о чём-то другом беседуете вообще? Наговариваете на мою планету, а сами ведёте себя хуже ярморочных сплетниц! –она впилась ногтями в ладони и вперила взгляд в ухмыляющихся соседок. — Я помогала Ботилде рассортировывать списки необходимых покупок для предстоящего пира. Между прочим, касающихся ваших нарядов и украшений. Не верите, — Лайя достала из шкатулки старый гребень, — спросите её. Посмотрим, как она обрадуется, когда узнает, что ваш интерес выходит за рамки ваших компетенций. — Ох, как завелась… Уже и пошутить нельзя, — Лукилла как ни в чём не бывало замахала руками в сторону Лайи, будто бы пытаясь отогнать от себя назойливых мух. — Можно, если умеешь, — заметила Фелиция, сев на кровать Лайи. — Ой! Я совсем забыла спросить… Можно сесть? — Конечно же, — радость смягчила напряжение лица, и Лайя улыбнулась. «Трио», явно не обрадованное перспективой разговора с гневной Ботилдой, решило вернуться к своим беседам. Хотя, до ушей Лайи долетали нелицеприятные выражения о ней и Линдре, однако, Бёрнелл не было никакого дела до их шипящего злословия. «Их не остановить. Итак едва успокоились», — подумала она, переключив всё её внимание на более дружелюбных соседок. — Ох, Лайя, ты пропустила тако-о-о-е интересное собрание нашего кружка любителей чтения, — Фелиция с грустью посмотрела на ученицу подруги. — Я всё надеялась, что ты придёшь… Даже начали чуть позже… — Прости за то, что принесла столько неудобств, — Бёрнелл положила на столик розовую ленту, что закрутилась кольцами, точно змея. При этом она избегала прямого зрительного контакта с Фелицией. — Я сама очень хотела присоединиться, побывать на таком значительном мероприятии, но… но, знаешь, Ботилда попросила… — Приказала, — хмыкнула Линдра. Она вальяжно рассеялась на кровати, вытянув ноги вперёд. Однако столь сильно взгляд разнился со словами: в глубине голубых глаз виднелось не бесстрастное выражение отстраненности, но искрящийся, живой интерес. Лайя в полной мере осознала, кого в действительности имела ввиду учитель. «Цезаря… О том подумала и Ботилда, когда я у неё попросила ленту новую… Пусть и слова не промолвила, но у неё на лице всё было написано», — так подумала Лайя, проведя зубцами гребешка по волнистым волосам. Однако сказала следующее: — Это свойственная ей манера речи. — И не говори, такое ощущение, будто перед военачальником в лагере находишься, а не в резиденции императора! — Фелиция пожала плечами, выражая тем самым своё неудовольствие. — Логично, что под носом у военачальника всея Империи каждый должен по струнке ходить, — Линдра лениво смахнула с плеча тяжёлый локон. — У меня дома тоже все перед доминусом ходят едва ли не на цыпочках. — А почему? — спросила Лайя, продолжая расчёсывать волосы. Она заметила необъяснимое, мрачное выражение глубокой печали в глазах Линдры, которая, тихо и словно бы обессиленно-устало усмехнувшись, произнесла: — Его мучает мигрень. Очень сильная. Тогда его и без того плохое настроение ухудшается до такой степени, что он способен наорать за малейшую, незначительную провинность, на которую в своём обычном состоянии не обратил бы и внимания. — И ему совсем никакие лекарства не помогают? Линдра посмотрела на Лайю, как на наивное дитя, ещё не ведающее всей правды об окружающем его мире. — От такой боли, увы, лекарств ещё не изобрели. По интонации, взгляду и пролегшей меж тонких бровей складочке Лайя поняла, что подруга говорит вовсе не о проблемах со здоровьем. «По крайней мере вызванных вирусом и иже с ним», — эта мысль, точно игла, уколола душу сомнением. — «А вдруг причина мигрени Цезаря так же кроется не в простом физическом недуге?» — Мне очень жаль, Линдра… — Не нужно, всё в порядке. Он не терпит жалости по отношению к себе. — Так, девочки, ладно, может не будем о грустном? — Фелиция растерянно, точно потерявшийся котенок, начала переводить взгляд то с одной, то на другую девушку. — Иначе сны будут ещё более ужасны, чем вкус капустного супа… — Если всё настолько плохо, то я готова даже начать шутить, — хихикнула Лайя, со стуком положив гребень обратно в старую шкатулку. — Она терпеть не может капусту в любом виде, — Линдра указала пальцем на подругу. Та, насупившись, погрозила ей в ответ: — Вот перекормила бы тебя сестра капустным супом в детстве, я бы посмотрела, как ты с ужасом взираешь на это нечто, обернутое листьями, как матрона шелками! — Моя настолько точна в расчетах, что я порой задаюсь вопросом, а не робот ли она. «А Милли наоборот капусту любит, а вот броколли её не заставить съесть никакими уговорами, разве что не прибегнуть к подкупу новым диском с фильмами о вампирах», — так безмолвно присоединилась к беседе Лайя, ощутив прилив тепла в груди. С недавних пор холод одиночества стал постепенно изменяться, трансформируясь в нежное тепло ностальгических воспоминаний об утерянном мире. Не потеряв надежду вернуться домой, она, однако, порой с ужасом просыпалась по утрам, осознавая, что с каждым днём ни на шаг не приближается к разгадке тайны Света Души. Уже после отбоя, когда утихли разговоры и был погашен свет, Лайя, закрыв глаза, постаралась сосредоточиться на внутренних ощущениях, чтобы хотя бы отдалённо почувствовать силу этого света. Силу вполне реальную, которая ранее вырывалась из неё спонтанно, в моменты великой опасности. «Ну давай же… Давай… Быть может надо пребывать не в напряжении, но наоборот в расслабленном состоянии», — она сочла эту мысль вполне дельной. Поэтому, поправив одеяло, вновь легла, погрузилась во тьму. Однако на этот раз Лайя постаралась отринуть все терзающие её душу сомнения, истязающие чувства, отвлекающие мысли, звучащие отголосками прошлого голоса родных, пронзающие тьму голубым светом глаза… Прислушиваясь к внутренним ощущениям, не улавливала ничего, кроме пустоты и биения сердца. Учащённого, быстрого. Отчего же так неспокойно на душе?... Быть может потому, что она не смогла отринуть тягость чувств, сбросить со света эти оковы, сдерживающие его сияние? Пальцами сжала тонкую простыню. Прикусила губу. Выдохнула со злостью, раздражением, обуявшими душу нестерпимым пламенем. «Нет… Не могу… Не могу… Всё никак не могу… Пройти сквозь завесу тайны слов Лале-хатун, сказавшей, что я отрицаю свою душу», — Лайя закрыла дрожащими ладонями мокрое от слёз лицо. — «Я ведь уже смирилась со своим прошлым, устремила смелые мысли к будущему, в настоящем всё призываю-призываю этот тысячу раз проклятый свет, но он не озаряет тьму! Не озаряет!» Лайе казалось, будто на её плечи взвалили неподъёмный камень и заставили катить на гору, с которой тот неизменно скатиться вниз. И так повторяется вновь и вновь, каждый день, как у Корнифа царя, Сизифа. Девушка желала высвободиться из этой мраморной клетки, именуемой резиденцией императора Нео-Рима, каждое утро озаряемой кровавым светилом… И в то же время мысль об этом страшила её, ведь разум и сердце влекло к родным пенатам, но последнее всё оглядывалось назад, на него, одиноко сидящего в приёмной зале, согнувшегося под гнётом мучительной мигрени… Злость на самоё себя душила, обхватывала горло, сдавливала грудь, терзала голову своими когтями, пропитанными ядом сожаления… Внезапно голубой свет мелькнул во тьме далёкой звездой. «Ближе… Я должна бежать к ней!» — мысль быстрее ветра пронеслась в голове. Лайя, протянув руку, бросилась во тьму, навстречу лазурному свету, уже направившему к ней свои лучи. Однако вдруг… — Подъём, бездельницы, лоботряски! Ух, одни с вами мучения, в толк взять не могу, сколько спать то можно! Нечего мне тут на холод жаловаться, Лукилла. На погребальном костре поспишь в тепле. Мерзнут они, понимаете ли… — сварливый голос Ботилды развеял иллюзию сна, от которого Лайя пробудилась резко, с тихим «подожди» на устах. «Значит это был не лазурный свет души, а голубой ламп», — пришедшее осознание лишь добавило горечи в понимание, что и прошедшая ночь прошла даром… — Эй, тебе что, особое приглашение с недавних пор нужно что ли? — управляющая прислугой резко одёрнула шторку, отделяющую альков «девушки с Викулуса» от общей комнаты. В неё тут же вперился суровый, пронизывающий взгляд, что будто бы мог пригвоздить нерадивую служанку к месту. Лайя помотала головой, поспешив ответить: — Вовсе нет! Я, вот, уже встаю… — Ты уже в душе должна стоять, а не с кровати вставать! — Ботилда грозно прикрикнула на неё и силой задёрнула портьеру. Протяжно и надрывно скрипнул карниз. Совсем, как душа Лайи от мысли: «Она думает, что я ублажала Цезаря не разговорами, а тем, что описывала Медия… Фу, и подумать… Вообще думать о таком ненужно!» Холодные пальцы коснулись разгоряченных от негодования, а всё же больше от смущения щёк. Ведь, увы, Лайя успела представить… — И почему неприятности липнут ко мне, точно мужчины к героине романа? — прошептала она, нехотя выбираясь из тёплого, надежного кокона одеяла. Невольно на ум пришли строки из сонета горячо любимого ею Шекспира: Я думаю, с тоскою глядя вдаль: За мною — радость, впереди — печаль.