РИМ: Реальность и Мечты

— Экран я уже тебе включила. Вот сюда нажимаешь, — Фабиа указала пальцем на круглую голубую иконку, с вписанным в неё скрипичным ключом, — открывается файл со всей музыкой, что я скачала. Там будет в окошке написано «остановить проигрывание», ну, думаю, итак понятно для чего это нужно. Учитель танцев почесала подбородок в задумчивости, хмыкнула, покачала головой. — Видится мне, что я всё тебе рассказала. В таком случае ладно, тренируйся потихоньку, раз уж повезло сегодня без дел остаться, — она с довольной улыбкой взглянула на Лайю, которая тут же кивнула головой. — Рада видеть такое рвение к усовершенствованию навыка. Правильно делаешь, что дополнительные часы тратишь, и с ними нелегко освоить искусство тараба, а без них ты не то, что к пиру — к следующим Сатурналиям танцевать не сможешь. — Благодарю, учитель, за то, что предоставили мне в распоряжение этот зал для тренировок, — Лайя почтительно, но не очень низко склонила голову, выражая свою признательность за участие Фабии в её судьбе. — Вот уж точно не нужно рассыпаться в благодарностях, это право всех девушек, просто не каждая хочет им пользоваться, — женщина устало махнула рукой. — Да, и, буду честна, времени не всегда хватает и сил. Ты потом поймёшь, когда начнёшь целыми днями потакать прихотям сенаторов и их жёнушек. Фабиа двинулась легким, энергичным шагом к выходу, оставляя за собой фруктовый шлейф персиковых ароматов. На ходу она бросила: — Побежала я другим науку во все части тела вбивать. К тебе может ещё кто-то присоединиться, так что не пугайся, если незнакомка какая заглянет сюда… И, — она повернула голову, уже стоя возле прохода, — когда уходить будешь, просто поднеси ладонь к сканеру. «Сим-сим, откройся» добавлять не обязательно. Лайя хихикнула, прикрыв губы ладонью. — А я то уже было понадеялась… — Ну, можешь сказать, конечно, только не забудь ладонь к сканеру приложить и убедиться, что никто не слышит, как ты с дверью разговариваешь, — в усталом взгляде Фабии блеснула искорка веселья. Подмигнув ученице, она покинула её одну, в этом небольшом помещении. Оно было меньше основного тренировочного зала в раза три-четыре, представляя собой прямоугольное пространство, отделанное кораллового цвета мрамором. Пол и потолок сияли белизной. В этом зале не было ни скульптур, ни картин, ни пьедесталов с бюстами — ничего, отвлекающего от занятий, цепляющего взгляд. А та скудная мебель, что стояла здесь, имела лишь утилитарное значение. Большой чёрный экран, напоминавший Лайе плазменный телевизор, был вмонтирован в стену на таком уровне, чтобы даже невысокая девушка могла без труда достать до верхнего его угла. Этот «телевизор» использовали как хранилище мелодий и иллюстраций движений различных танцев. В противоположной стороне комнаты, рядом с колонной, находился небольшой трехногий столик и мягкий пуф с закругленными подлокотниками. Тут можно было выпить воды и перевести дыхание после упорной тренировки. Именно там Лайя оставила трактат «De Antalogia», в надежде, что во время перерыва у неё хватит сил ознакомиться с частью сочинения неизвестного автора. «Имя не указано, видимо, рукопись была испорчена… Только всё никак в толк взять не могу, почему название кажется таким подозрительно знакомым?» — в задумчивости она начала разглаживать бледно-голубую юбку легкого платья для тренировок, держащегося на одних лишь тонких бретельках. — Так! Сейчас это значения не имеет. Более важно не терять времени… — произнесла Лайя и вздрогнула от эхо собственного голоса, что одиноким едва различимым шелестом будто бы отвечало ей. «Терять времени…» — Ох, жуть какая… — пробормотала Бёрнелл, опасливо оглядевшись по сторонам. Нечто неумолимо грозное слышалось ей в этих словах. — Поразительная акустика. Так началась её первая дополнительная тренировка. Вперив взгляд в зеркальную поверхность, Лайя внимательно следила за плавностью движений тела, пока ещё не подвластного силе элегантной пластике. Руки, грудь, живот, бёдра, ноги — все её члены будто задеревенели. Каждый взмах или трясочка выглядели, по мнению Лайи, отвратительнейшим образом неестественно. «Будто заставляют делать… А я должна стать музыкой, слиться с ней, воплотить её в себе. Пока что же я — сама неуклюжесть во плоти», — сев на колени она, дыша тяжело и отрывисто, смотрела на раскрасневшуюся, взлохмаченную девушку, запертую в отражении. Такая потерянная и маленькая на фоне мощных колонн; такая блеклая в окружении блестящей роскоши; такая несовершенная в этом четко выверенном мире мраморной красоты. — Смогу ли я?... — произнесла она. Эхо печально вторило ей: «Смогу ли я…» Лайя закрыла глаза… А после резко поднялась на ноги, поправила соскользнувшие с плеч бретели платья. «Смогу! Одна-две тренировки — это лишь капля. Однако из таких капель после собирается море. Главное, чтобы их было много… Очень много…» — уверенность вспыхнула в карих глазах, взирающих прямо на пленницу, которая ещё не потеряла силы бороться за жизнь. — «Я полгода изнурительно работала не ради того, чтобы в последний момент опустить руки. Отнюдь! Наоборот, буду тянуть их вверх, изображать ими переливы изменчивой души». Она потянула руки вперёд, извивая их в причудливом движении-подражании течению реки. «На меня обратят внимание, мне дадут более уважаемую работу…» Соблазнительно-медленно подняла сначала одно плечо, затем второе. «Быть может, мне удастся даже заявить себе как о реставраторе древних картин, и тогда я смогу восстановить наследие утерянной Земли…» Начала плавно крутить бёдрами, сопроводив это движением рук. «Сделаю что-то значимое перед тем, как вернуться к тебе, Милли, мама, папа… Осталось лишь договориться, как странно звучит, со своей душой», — Лайя прикусила губу, не переставая рассматривать свой танец, выявлять его недостатки, ведь ради этого она попросила Фабию приказать принести в зал для тренировок зеркало. Учитель одобрила такой подход, назвав его «очень даже разумным». Её не удовлетворяло всё… Она не могла точно понять причину своего раздражения: каждый жест, всякое движение казались неказистыми, лишёнными лёгкости, изящества. И причина крылась отнюдь не в одном лишь непрофессионализме Лайи в данном деле: в этом танце не чувствовалась душа. Академичность, расчётливость, но не порыв чувств, эмоций, всплеск страстей. Она извивалась, точно хладнокровная змея, готовая наброситься в любой момент. Её конечности были словно бы связаны путами, что неизменно сковывали каждое движение, останавливали всякий порыв души. «Импровизация — сложнее любого правила, так как это правило ты составляешь сама», — слова учителя звоном колоколов оглушали, сбивали с едва образовывающегося ритма. Лайя останавливалась. Начинала. Падала. Вставала. Двигалась вновь, но неуверенно, осторожно, боясь совершить ошибку. И вот, запутавшись в ногах, она с криком упала на мраморный пол. Едва успела согнуть руки и уйти чуть вбок, так что удар был мягким. Настолько мягким, насколько это вообще возможно при падении на каменную плиту. У неё словно вырвали из груди дыхание и наполнили бетоном тело. Перед глазами алела стена, белым льдом тянулась плита, испещрённая черными трещинами… Постепенно осознание происходящего начало возвращаться к Лайе, попытавшейся пошевелить ногой, затем рукой. — Благо… Нет перелома… Это был бы конец всему… О… Как хрупка реальность… — хрипящие звуки утонули в тишине залы. Сделав над собой усилие Бёрнелл перевернулась на спину. Перед глазами расплылся белоснежный прямоугольник потолка, испещрённый полосами ламп. «Дура… Дурёха… Дурында… Сколько ещё прилагательных от этого слова можно образовать, чтобы описать меня?» — она устало выдохнула и облегчённо улыбнулась в пустоту пространства. — «Мой страх толкает меня… Моя неуверенность… Быть может поэтому я не могу достичь Света Души? Я ведь просто боюсь… Боюсь неизведанной силы, ответственности, что ляжет на мои плечи, ведь с тех пор я буду обязана противостоять таинственному злу, Мефису, а может и не ему одному. Мне кажется, я неподходящий человек для такой ответственной роли в этой трагедии жизни». Лайя сложила руки на груди. Как трепетно за преградой из костей из плоти билось сердце. Холод мрамора обволакивал тело, покрывшееся «гусиной кожей». Она выдохнула, прислушиваясь к ощущениям, прошептала: — В таком случае, раз не была рождена, то мне нужно… стать таким героем? Изменить то, на что могу повлиять? Вместе со словами пришли сомнения и воспоминания. Изречение из одной из любимых произведений классической литературы прозвучало грозным приговором ей и её страхам: «Трусость — самый страшный человеческий порок».

***

После этой тренировки, занявшей у неё несколько часов времени, Лайя поспешила к её новым знакомым — Протерию и Акепсию. К первому она стремилась больше, чем ко второму, задиристому и обиженному, по всей вероятности, на весь род женский. «Интересно узнать причину… Возможно его грубость — результат некоей психологической травмы», — так подумала она, проходя мимо знакомых пустых коридоров. Однако перед тем, как направиться к реставраторам, Бёрнелл побежала на кухню, вспомнив, что она, между прочим, пропустила обед! Она надеялась получить от Клеменс хотя бы несколько остывших лепёшек, чтобы перекусить, а на деле получила нагоняй вместе с полноценным обедом: свекольным супом, кашей, варенными яйцами, лепешками, несколькими грушами и разбавленным вином. «Вот как можно так издеваться то над собой, Лайечка?! Столько двигаться, руками-ногами махать и не кушать совсем! Вот радуйся, что я понимающая такая, сразу уразумела, что задержало тебя что-то. Оставила тебе обед… А ещё ведь и подружки твои, Линдра и Фелиция, справлялись о тебе! А я им чего ответить могла? Предупреждать же надо! Ну, ты кушай-кушай, не спеши так… Но предупреждать впредь не забывай!» — такими очаровательно-гневными фразами осыпала Клеменс Лайю, виновато опустившую голову и с воистину волчьим аппетитом расправляющуюся с обедом, что можно уже было назвать ужином. Забрав полдник с собой — финики и несколько медовых лепёшек — Лайя тепло попрощалась с Клеменс и подошедшим Квинтом, пообещав первой отныне быть более предусмотрительной. «С Клеменс было так приятно работать — она помогала мне словами, своей невероятной, сердечной добротой», — Бёрнелл с нежностью взглянула на завёрнутые в узелок угощения. — «Сложно найти качество благороднее. Ведь взрастить в себе цветок неподдельной, искренней доброты в каменистой почве этого мира отнюдь непросто… Порой, даже кажется, невозможно. Благо, что только кажется». Она остановилась у знакомой двери, которая сегодня уже была заперта. «Видимо, чтобы избежать нежелательных советчиков, вроде меня», — тихо хихикнув она вежливо постучалась. Вместе с этим «тук-тук» сердце пропустило удар. В голове пронеслась мысль: «Вдруг Акепсий убедил уважаемого Протерия в том, что я им не нужна? Что приходит какая-то идиотка, помогать вдруг хочет, может от неё одни беды лишь будут…» Лайя едва успела укорить себя за очередную вспышку ненужно страха, как вдруг дверь открылась, и на пороге показался седобородый Протерий, одетый в те же хитон и гиматий, что и вчера. Прищурив глаза он проскрипел: — Кому мы можем быть полезны? О! — вскричал он. — Лайя! Пришла таки! — Добрый вечер, Протерий. Я ведь обещала, что буду надоедать Вам своим обществом ещё некоторое время, — она располагающе улыбнулась. — Хоть вечность, я буду только рад, — Протерий хрипло усмехнулся и протянул руку вперёд, предлагая внезапной посетительнице пройти в реставрационная мастерскую. — Кстати, Акепсий, ты мне три асса должен! — Да, ну, цербер тебя укуси, Лайя! Могла бы и не ходить больше! — голос названного юноши был полон недовольства и враждебности. Он стоял, склонившись над столом, протирая его куском серой материи. Его кудри дрогнули, когда Акепсий поднял голову, чтобы бросить на пожилого учителя раздраженный взгляд. «Сегодня он ещё более груб, чем вчера… Может быть, дело в том, из-за чего он вчера буквально влетел в мастерскую, как разъярённая гарпия?» — подумала Лайя, украдкой поглядывая на него. Двери за ней затворились, так что не стоило бояться, что их разговор долетит до чьих-то ушей. — Умей проигрывать, мой нерадивый ученик, — Протерий усмехнулся и тут же поспешил объясниться перед девушкой: — Не обращай внимания на Акепсия, он мне три асса проиграл. Уговорил, проныра, поспорить, что ты более и носа не покажешь у нас… Я то верил, что ты придёшь, а он аж слюной брызжел, уверял, что ноги твоей здесь не будет. — Будет ему уроком, что иногда нужно верить в людей и их обещания, — Лайя усмехнулась, но мягко, без зловредного ликования. — А кто сказал, что девушки вообще люди? — Акепсий хмыкнул и выпрямился во весь свой немалый рост. Небрежно бросил помятую тряпку в лоточек, наполненный такими разноцветными кусками материи. — А кто сказал, что нет? — она поставила на табурет сверток с полдником и посмотрела на зазнавшегося спокойно, чтобы не раззадоривать его ещё более своей злостью. «Такой реакции он только и ждёт», — Лайя взглянула на Протерия, который, обхватив длинную бороду тонкими старческими пальцами, пробормотал: — Бедный мальчик… Так никак и не поймет… Акепсий неспешно подошёл к железной раковине и поднёс руки к крану, из которого тут же вырвалась струя воды. Невозмутимо он бросил: — Все просвещённые мужчины, которые узнали женщин и их демоническую сущность. — Странно, как они остались живы после встречи с такими жуткими порождениями Подземного мира, — она покачала головой, — быть может, дело вовсе и не в женщинах… Протерий, заметив, как его ученик гневно свёл брови у переносицы, как сжал крепкими руками полотенце понял, что ещё немного и на крики их спора сбегутся со всех концов дворца. Взмахнув руками он сурово произнёс: — Всё, дебаты на сегодня завершаем! Не хватало нам ещё тут переругаться всем… Словно дети малые, честное словно. А особенно ты, мой ученик, зачем раззадориваешь девушку? Конечно, она достоинства своего рода защищать, не безосновательные, между прочим, будет. — Ага-ага-а, Акепсий плохой, а Лайя хорошая, — он отпил из железной кружки разбавленного водой вина, смотря с укором на учителя. — Я такого не говорил, сам придумал, сам и обиделся, — сказал старик, почёсывая длинную бороду. Затем он повернулся к Лайе, скромно устроившейся на табуреточке. Ноги так болели после изнурительной тренировки, что она не находила в себе сил стоя выслушивать весь тот вздор, что говорил Акепсий. — Протерий, скажите, пожалуйста, над чем вы… со своим учеником работаете сейчас? — поспешила перевести тему, чтобы в образовавшейся тишине не вспыхнуло новое пламя споров. — О, мы как раз закончили укрепление красочного слоя небольшой картины. Повозиться, эхе, пришлось, конечно. Всё же полотно тонкое было, боялись с клеем переборщить. Чего доброго, приклеилось бы ещё к столу или на обороте осталось бы много. Лайя, вспомнив работу в своей мастерской, ощутила прилив того самого тепла ностальгии в груди. — Я всегда боюсь этого, ведь плесень и различные паразиты могут облюбовать полотно в таком случае, если клейстер растительного происхождения, — оба реставратора с пониманием взглянули друг на друга. — Это самое обидное, потому что, выходит, старался как лучше, а получиться ещё хуже может. — Эх, в общем, как всегда, — Протерий пошел, хромая, к свёрнутой в трубку картине. Лайя и Акепсий устремились следом за пожилым мастером. Они вдруг нашли себя стоящими слишком близко друг к другу, так как каждому хотелось узнать, что за произведение потребует реставрации на сей раз. Юноша смерил девушку презрительным взглядом с высоты своего роста, а та, ответив ему холодной безэмоциональностью, обратила всё своё внимание на холст в руках Протерия. Стало невыносимо грустно за судьбу этой работы. «Слишком узко свернули картину — живопись в любом случае пострадала. Вопрос лишь — насколько», — так подумала Лайя. Однако могла ли она и её знакомые-реставраторы ожидать, что настолько? Многочисленные складки, трещины, отставания красочного слоя, осыпи, прорывы и множество других, более мелких повреждений, испещряли, истерзали произведение искусства, на котором с трудом угадывались фигуры изящной женщины и насупившегося римского полководца, восседающего в золотом кресле. Образы других участников действия, мраморные скульптуры казались неполноценными из-за покоробленностей и общего ужасного состояния картины. — Непростительная халатность! — гневно проскрипел Протерий. — Варвары, что ещё сказать… — пренебрежительно бросил Аскепий. — Несчастная картина… — сочувственно прошептала Лайя. Все три реставратора подняли головы — их взоры пересеклись. По решительности в каждом из них было ясно, что все распри они оставят на более позднее время. Это изувеченное полотно стало для них залогом мира, так как вернуть жизнь практически погибшему произведению искусства намного важнее для реставратора, чем выяснение отношений. Из-за того, что оно было достаточно большим, Лайе и Аскепию пришлось переносить полотно вдвоём. Они бережно уложили его на стол и приступили к обследованию. Каждый подмечал какой-либо дефект, который Лайя тут же записывала на старом, вырванном из свитка, куске бумаги. Закончив осмотр и сверившись с полученными данными, Протерий с грустью резюмировал: — Наша картина ещё лишь чудом цела, поэтому заботиться о ней придётся, как о родном и очень болезненном ребёнке, для которого опасна и неосторожность, и невнимательность родителей… Сначала, прежде чем натягивать картину на подрамник, мы должны спасти красочный слой от осыпания и выровнять покоробленности полотна, которые и вызывают шелушение и отпадание краски. — Нужно закрепить картину на плоской доске и увлажнить воздух, тогда покоробленности исчезнут спустя несколько дней, — Акепсий в задумчивости обвёл взглядом коллег. Золотые глаза более не выражали брезгливости — в них виднелась сталь серьёзности и собранности. С этой его ипостасью было приятно работать. Лайя кивнула и, поймав на себе взгляд юноши, словно бы ждущего её ответа, сказала: — Замечательная идея! Холст впитает влагу, что сделает грунт более эластичным, тогда это несчастное полотно выпрямится под действием силы собственной тяжести. Только нужно делать это в отдельном помещении… — Разумеется, — Протерий с одобрением посмотрел на молодых людей. — Если уж мы по-глупости атмосферу тут изменим, то остальные полотна могут и пострадать, их то дефектов мы, эх, пока что не знаем. — Значит ты сейчас пойдёшь просить у них дополнительную комнату? — Аскепий скрестил руки на груди, смотря на учителя. — Пойду, что ж делать то нам остаётся… Одну милостивый император выделил, и тому рады должны быть… — пожилой реставратор усмехнулся и поковылял к дверям. — К тому же со мной охотнее разговаривают, чем с тобой, мой мальчик. «Мальчик» хмыкнул: — Моя молодость им кажется несерьёзной… — Может не так уж они не правы? — Учитель, вы философствовать идёте о предмете прав для определенного возраста или все же… Однако Лайя поспешила вступиться за ушедшего на удивление проворно Протерия. — Старшим всегда воздаются почести впереди младших, особенно, если по статусу равны. Таковы законы морали… — Хм, вечно мешающие и стоящие на пути достижения целей. — Может итак, а может и нет, — Лайя кожей ощутила на себе остроту его взгляда. — Без них мы бы могли оставить старших, как некто это полотно, что, лишённое заботы, потеряло весь свой былой блеск. Мораль держит в узде наш эгоизм, так то… На некоторое время безмолвие захватило мастерскую и находящихся в нём девушку и юношу. Оба обратились мыслями к своим переживаниям. Однако этот миг был краток. Аскепий, кашлянув, деловито произнёс: — Ладно, защиту морали отложим до лучших времён. Сейчас нам нужно озаботиться кастрюлями. — А что с ними не так? — Их попросту практически нет, — реставратор кивком указал на две стоящие рядом с электрической конфоркой. — Одна — клееварка. Второй можно, конечно, воспользоваться, но, вроде как, ты должна понимать, насколько недостаточно пара будет для такой реставрации. Лайя кивнула, скрестив руки на груди, и в который раз задалась немым вопросом о причине неприязни Аскепия к женщинам. — Понимаю, и, более того, знаю, где нам раздобыть ещё кастрюль. — Давай, удиви меня своей легендарной женской логикой, — юноша смерил надменным взглядом Лайю, облачённую в платье бледно-жёлтого оттенка. Простое, лишённое причудливых узоров или изящных украшений. «Ну, своей непроходимой мужской ты меня поражать не перестаешь», — так подумала она, однако, сочтя время не подходящим для конфликта, с достоинством произнесла: — На кухне, разумеется. — Хорошо, что не на рынке. Был бы повод за покупочками и сплетнями сбегать. — Твои выводы неуместны и необоснованны, — Лайя пожала плечами и изящной походкой скользнула к двери. — Одна добрейшая женщина-повар может нам помочь. Возможно, у неё есть старая посуда, которую не жалко для благого дела отдать… Остановилась перед сканером и, повернув голову, через плечо взглянула на Акепсия, не сдвинувшегося с места и продолжавшего буравить её острым взором золотых глаз. Они встретились взглядами, как гладиаторы на арене, готовые биться насмерть, однако, не отступить перед противником. Лайя не дрогнувшим голосом произнесла: — Мне одной будет просто неудобно переносить много кастрюль в другую часть дворца. Если тебя это не обессилит и утомит, то ты… Однако договорить ей не дало восклицание Акепсия: — Меньше болтай и лучше веди меня к своей знакомой, женщина. — Что же поделать, приходится метать бисер слов перед непонятливыми мужчинами… — Лайя усмехнулась и приложила ладонь к сканеру. Под недовольное ворчание Акепсия о распущенности нравов современных девушек, железные двери разъехались, пропуская молодых реставраторов в мрачное нутро коридора. Оба в безмолвии двинулись вперёд по освещенной тусклым светом полосе. Рабы сновали из одного конца необъятного пространства в другой. Они тащили на себе тяжёлые сосуды, мотки ткани, переполненные корзины. Несколько молоденьких девушек в бледных, но достойного вида платьях мыли полы, весело переговариваясь о чём-то своём. Лайе удалось выловить из потока слов: «И он такой говорит, мол, будет так, а я такая говорю, что он глупец и будет иначе…» «Несчастные, обречённые на невольничество люди… Просто потому, что ни одна цивилизация не умеет спокойно жить в своих границах, мы не знаем, как это делать… И, из-за этого невежества, страдали… страдаем… будем страдать так долго, кажется, что всегда», — непреодолимое сострадание сдавило сердце, наполнив его горечью страшного осознания уродства реальности. В который раз, однако, как Лайя для себя поняла, привыкнуть к ужасу подобных картин невозможно — лишь смириться можно. Однако из омута безрадостных размышлений, как ни странно, её вытянул Акепсий, которому, видимо, стало скучно или была ещё какая-нибудь причина его внезапной словоохотливости. — Откуда ты вообще нашему, рестовраторскому, мастерству научилась? Я думал, будущих матрон шерсть прясть учат, мужу лгать, к любовникам тайно бегать… Но, чтобы запретному искусству реставрации древних полотен — удивительно и только. — А в мире много удивительного есть, попробуй наблюдать непредвзято и откроешь для себя столько нового, — ответила Лайя, украдкой взглянув на Акепсия, наоборот, рассматривающего её весьма насмешливо и неприкрыто. — И, вообще, как видится мне измена и ложь не менее запретное искусство, чем реставрация полотен Утерянной Земли… «Только вот почему оно находится под запретом? Я никогда не слышала об этом… К тому же странно выходит, что восстановление произведений не разрешено, а, тем временем, ведущий к императорским покоям коридор и даже общественные радуют глаз изысканностью полотен» —, так подумала она, скрывая своё волнение за холодной маской собранности. — Конечно, все эти преступления ведут к претору на суд, только вот за изменой и ложью уличить труднее, чем за незаконной деятельностью. — Просто нужно аккуратнее быть… — Попробуй, когда Орден своих «ищеек» уже на многие планеты забросил, лишь бы только выловить последних реставраторов, — его голос переполняло не издевательское, а истинное, идущее о самого сердца, неудовольствие политикой клириков, непонятной для Лайи. «Почему тогда Цезарь украшает полотнами свой дворец, если по закону их запрещено реставрировать? Причём, могу с уверенностью сказать, что возраст многих из них может исчисляться столетиями: ярко видны следы застаревшего кракелюра. Вряд ли это объясняется лишь его исключительным положением императора… Он, наоборот, примером быть должен, а не нарушать собственные же законы, да так открыто», — размышления увлекли её, однако, Бёрнелл всё же удалось сформировать вопрос, чтобы у Акепсий не заподозрил её в неладном. — Ты имеешь ввиду, что их «ищейки», претворяясь клиентами, обманывают реставраторов и после отдают их под суд? — Хм, иногда и таким образом действуют, а иногда нас просто сдать могут, — Акепсий напряжённо повёл плечами. — Хотя, это редко происходит… Так как какому-нибудь богачу тяжбы ни к чему, учитывая, что он сам нанял нас. Да, и, вопрос открытый, а платит ли он налоги за полотна? — Если действует вопреки закону, значит едва ли… — предположила Лайя осторожно, боясь говорить много. «Можно легко запутаться и обман раскроется… А, так, попробуй разбери, к чему относится его действие вопреки закону: к хранению картин или найму мастера. Акепсий сам придаст моим словам нужное значение, любое полезным будет, так как поможет больше о происходящем узнать», — она опасливо огляделась по сторонам, боясь, что могут найтись поблизости ненужные свидетели их беседе. Молодые люди прошли сквозь небольшую дверь, которая открывала проход к полутемному пролету с узкой лестницей, ведущей прямо к кухням и кладовым, отданным служанкам и всей прислуге из числа свободных граждан. Двое человек едва могли разминуться на ней, при условии, что оба были неплотного телосложения. Лайя и Акепсий переглянулись, после отошли в сторону, пропуская немолодую женщину в драпированном голубом хитоне. Она, посмотрев не без любопытства на юношу и девушку, скрылась за подсвеченными голубым железными дверями, что с тихим скрипом закрылись за её спиной. — Иди первая, мы вдвоём не протиснемся здесь, — заметил Акепсий, кивком указав Лайе на едва освещенные ступени. — О, ты очень любезен, благодарю, — она, одарив юношу лукавой улыбкой, начала спускаться вниз. Из-за спины раздался смешок, а затем донеслись слова: — Только не воображай никаких романтичных сцен, прошу, я не хочу выслушивать крики, проклятия и жалобы о своей жестокости, что разбила тебе сердце. Лайя едва не споткнулась — настолько была поражена непозволительной дерзостью его слов! «Да по сравнению с этим напыщенным индюком Ноэ кажется воплощением скромности и почтительности», — таков был её вердикт. Внезапно, ей показалось на долю секунды, что тьма сформировалась в знакомый образ лощенного пижона с горящими разноцветными пламенем глазами. Полыхнули искры пламени, пожирающие роковое письмо другу… Однако миг канул в Лету, а Лайя, осознав, что это была лишь жестокая насмешка воображения и чувств, сдавленно выдохнула. «Нет этой боли конца», — подумала она и ответила, без былого запала, но скорее устало, ибо понимала, что, либо Аскепий возгордиться своей исключительностью, либо задумается над её поведением. Ни то, ни то не приносило ей радости. — Ты в действительности жесток по отношению ко мне: так бахвалишься своей неотразимостью в месте, где я не могу над посмеяться над твоей самонадеянностью, — она покачала головой. — Это действительно жестоко. — А тебе палец в рот не клади… — только и смог промолвить Акепсий. — Ну так и не клади, кто просит? — она пожала плечами и повернулась к своему временному коллеге. Пришлось поднять голову, чтобы видеть его лицо, отмеченное задумчивостью и некоей растерянностью. Лайе не хотелось стоять в таком положении, остро напоминающем ей беседы с другим, дорогим сердцу… Однако разница в росте диктовала свои правила для этой игры. — Сейчас я тебя заклинаю, веди себя прилично… Однако Аскепий перебил её, пренебрежительно махнув рукой. — Я то думал ты меня удивишь… Клеменс и я знаю — она для нас с учителем обеды варит. Пожалуй, одна из тех редких достойных представительниц вашего рода. Супы у неё получаются отменными Лайя облегчённо выдохнула, обрадованная, что ей не придётся пытаться предупредить слова насмешника, которые могут задеть добрую и ранимую кухарку. — Что правда, то правда… — с улыбкой сказала Лайя, не без удовольствия вспомнив свой поздний обед. Клеменс крайне удивилась приходу своей бывшей помощницы, ведь до ужина ещё оставалось полчаса. Однако, узнав об их просьбе, она с присущей ей непосредственностью воскликнула: — Везунчики! Радуйтесь, что не списала ещё старьё… — она указала рукой на нижние ящики самой дальней тумбочки. — Акепсий, зайчик, пойди сам возьми сколько вам надо… А то с утра спину ломит, боюсь, наклонюсь и уже не выклонюсь обратно. Лайя с беспокойством посмотрела на женщину. — Может Вам наведаться к доктору? — Ой, Лайечка, эта болячка никаким доктором не излечится, потому что возрастное это, — Клеменс осторожно потёрла поясницу и взглянула на Лайю, заговорщически понизив голос: — Я вижу, ты уже мальчика себе успела найти… Это правильно-правильно, такой молодой и красивой как ты нужен подходящий мужчина, чтобы всяких паразитов от тебя отгонял. Послышался грохот упавшей посуды и бурчание Акепсия, в котором едва различалось: «Наставили тут…» А Лайя только и смогла, что широко раскрыть глаза, да замотать головой, будто прогоняя даже малейший призрак мысли о подобном. Ей показалось, что от стыда запылали уши. «Что за день романтики такой: сначала утром фантазировала непотребства различные с императором в главной роли, а теперь меня сватают за самого самовлюбленного юношу Нео-Рима… Чудеса, да и только», — так подумала она и поспешила оправдать себя и Акепсия заодно перед понимающе улыбающейся Клеменс. — Клеменс, поверьте, единственное, что связывает меня и Акепсия — это картина, над которой мы вместе с его уважаемым учителем Протерием работаем… Из дальнего угла кухни донеслось поспешное: — Подтверждаю! Только вот у Клеменс были явно иные мысли на этот счёт. Не выразив их словами, но взглядом, искрящимся пониманием и лукавством, она явно дала понять Лайе, что считает их с Акепсием отрицание лишь признаком стыдливости молодой любви. И как было Бёрнелл неловко не мочь возразить, ведь ничего высказано не было… «Повезло Акепсию, он хотя бы не видит, что Клеменс отныне нарекла нас возлюбленными», — она вымученно улыбнулась, сложив руки на поясе. Одна лишь теплилась надежда на то, что предположение Клеменс останется с ней, так как, насколько Лайя успела узнать, она была охоча до обсуждений актуальных сплетен, однако, сама их не распространяла. Это привносило взволнованной душе успокоение. — Ох, ладно уж, верю я вам, верю… — кухарка махнула рукой и вернулась к плите, на которой оставила кипящие, источающие аппетитные ароматы блюда. — Вот же славно, что хотя бы кто-то из молодёжи ещё о стыде помнит… — внезапно она повернула голову и одарила девушку, а заодно и подошедшего юношу удивлённым взглядом. — Лайя, а как же это ты помогаешь им эти картинки то чинить? Неужель ты смыслишь в этом деле? Названная служанка, взяв у хмурящегося Акепсия несколько кастрюль, поспешила ответить: — Так уж вышло… Кое-что понимаю… Однако, как и ожидалось, уйти без объяснений не удалось. Лайя ограничилась смутным упоминанием отца, обучившего её этому ремеслу тайно, так как эти ценные знания передавались в их семье от родителя к ребёнку. Памятуя наставления Ботилды, она не распространялась, дав лишь очертания картины, не описывая детали. Так, сославшись на необходимость срочно увлажнить воздух в комнате и не забыв упомянуть о скором ужине, незадачливой путешественнице удалось отвлечь Клеменс от расспросов. — Бегите уж, что с вами поделать… — женщина покачала головой. — Ну, Лайечка, удивила ты меня, конечно, сильно! Хоть и пониманию, чего рассказывать не хотела… И впредь лучше помалкивай об этом, нехорошее дело тайно всеми этими починками заниматься… Танцы — вот это совсем другое, благороднее будет, и законом не преследуется… Простившись с доброй кухаркой до ужина молодые реставраторы, обременённые тяжёлыми кастрюлями, поторопились в мастерскую. На пути назад Акепсий без устали осыпал Лайю вопросами об её отце. Взволнованная необходимостью изворачиваться быстро и безошибочно, измотанная после напряжённого дня Бёрнелл едва сдерживала так и рвущееся с губ: «Давай обсудим этот вопрос позднее». «Заподозрит что-то… Начнёт вынюхивать, и тогда пропадёт мой многомесячный труд, раскроется правда…» — ей стало дурно от мысли, каким наказаниям её могут подвергнуть, в особенности же Цезарь, разочарованный и уязвлённый её ложью… Ведь разве могла Лайя не заметить, как он начал ей доверять? Потому она отвечала пусть и устало, но по привычке спокойно и уверенно, будто излагала историю своей настоящей, не сочинённой жизни. — Квинт его звали… — М-да, я как минимум трёх реставраторов с таким именем знаю… — протянул юноша, ближе прижав к себе посуду. — Ты его и не мог бы знать, он давно от дел отошёл, когда я родилась… И так неохотно мне рассказывал о своём первом ремесле… — Лайя сверху придерживала ладонью небольшую так и норовящую упасть кастрюльку. — Думаю, боялся, что по детской глупости лишнего взболтну… А после просто говорил, что желает забыть ту часть своей жизни. Я росла без понимания настоящего положения дел в мире, отец просто ограждал меня от всего недостойного, низменного… Акепсий, хмыкнув, произнёс: — В общем, от столицы Нео-Рима. Я ведь прав? Ответом ему послужил кивок и краткое: — И не только… — Так откуда ты родом? — С Викулуса. Стоило последнему слову раствориться в дробных звуках топота слуги, бегущего с ларчиком в руках, как Акепсий внезапно остановился. Лайя замерла чуть поодаль и с удивлением воззрилась на реставратора. — Всё в порядке, Акепсий? — Всё, да не всё… — пробурчал он. — Значит ты не рабыня? — Нет… Почему ты решил, что я, должно быть, рабыня? — Не я, а мы — учитель того же мнения, — юноша смерил Лайю взглядом, уже совсем иным, чем раньше: не пренебрежение, но искреннее недоразумение и любопытство выражали золотые глаза. — Твой непривлекательный наряд далек от тех изысков, которые предпочитают местные служанки и прочие модницы, у которых есть влияние и деньги. Во-вторых, ни одна из этих чванливых гордячек не снизошла бы до того, чтобы взглянуть на нас, не то что помогать… Да не просто разукрасить вечер своим обществом, а реставрировать полотна! Акепсий усмехнулся, отчего его губы изогнулись в кривую полосу. — Любой богатенький папаша избил бы рабынь розгами или четвертовал бы их, если бы узнал, что его ненаглядная жемчужинка-дочурка марает руки в клею, забивает гвозди и соскребает ножом грязь с полотен… — кудри качнулись в такт движению головы. — Эта пыльная и неблагодарная работа — удел рабов или граждан не самых высоких имущественных классов, но никак не патрициев или богатых плебеев… Потому ты не могла бы быть ни той, ни другой… — он выдержал тяжёлую, мучительную паузу, из-за которой сердце несчастной лгуньи забилось в сто крат сильнее. — Тогда, раз ты не рабыня, и прилетела сюда из жопы Галактики, у меня сам собой возникает вопрос… Он поймал её невозмутимый взгляд, проследил за тем, как она обхватила тонкими пальцами кастрюли. Прошептал отчётливо, непреклонно: — Кто ты такая и что ты здесь делаешь, Лайя из Викулуса, дочь реставратора Квинта? «Если бы я сама могла понять, если бы… Я уже запуталась в том, кто я есть на самом деле: Лайя, Лале или Лайя из Викулуса… Такова цена непрестанной лжи», — эта мысль первой промелькнула в голове Бёрнелл, стоило ей услышать вопрос. Однако следом она быстро возродила в памяти обрывки истории несчастной девушки, сбежавшей от ужасного жениха… — Я — Лайя из Викулуса, дочь реставратора Квинта, ищущая лучшей доли в этом мире… — так она начала свою речь. Им пришлось двинуться вперёд, так как Протерий, вероятно, уже вернувшийся в мастерскую, заждался задержавшихся молодых реставраторов. Пока они шли, Лайя рассказывала примолкшему Акепсию историю своих «злоключений», ту, которую полгода назад выслушивала в перистиле патрицианка Селеста. — Значит, женишок твой был тем ещё смрадным козлом, а ты благочестивой девицей, знающей об остальных планетах лишь то, что они существуют? — Он говорил, что книги — бесполезная трата денег и времени, так как после чтения желудок не насыщается, а в мошне денег только убывает, а не прибывает. Уверял, что, если бы я пряла, толку было бы больше и мужу лучше. — От такого безмозглого чурбана и я сбежал бы, а я менее прихотлив к людям, чем женщины… — Акепсий ухмыльнулся и покачал головой, будто опровергая свои, известные лишь ему предположения. — Это всё, конечно, занимательно, но во дворец то ты как проникла?... «Нелегально», — подумала Лайя и вспомнила с содроганием тот роковой, ненавистный день. —… это не малообразованных торговцев обмануть, тут нужен покровитель, причём могущественный. Простым смертным вход только через задние ворота, калитку, в сравнении с парадной аркой. Считай, пороскошнее триумфальной будет, — Акепсий остановился рядом с дверью мастерской. Лайя следом, как и её дыхание, что, казалось, тоже замерло от волнения, от неодолимой усталости, сдавливающей череп острой головной болью. «Бесспорно приятно общаться с Акепсием, когда он не оскорбляет женщин на чём свет стоит, но, как же я утомилась за этот день! Ног, рук, тела — самое себя не чувствую… А, ведь ещё, лавандовый чай готовить и к Цезарю идти», — от каждого нового витка мыслей становилось ещё тягостнее на душе. Бёрнелл мечтала лишь о мягкой постели и прочтении нескольких страниц «De Antalogia» на ночь. Но разве угадаешь… — И какой же покровитель-любовничек тебя провёл сюда, м? — он приподнял брови, хитро смотря на неё и при этом изображая на лице наигранно-преувеличенное понимание-сочувствие. Однако у Лайи ни желания, ни сил не было острить, поэтому она устало прошептала: — Не «покровитель», а «покровительница». Селеста из Манлиев. Повисла пауза, а затем Акепсий едва слышно присвистнул. — Я уже было хотел заметить, что женщины не только мужчин любят… Но теперь… Поберегу лучше свои яйца. Лайя, вполне ожидавшего подобных выражений, ничего не сказала, а лишь приподняла бровь, безмолвно подначивая его прояснить смысл сказанного. — Ты не мужчина, тебе не понять… Но вот эти штучки, — он взглядом указал вниз, — очень важны для нас. А домина Селеста собственноручно кастрировать может за такие шуточки. — Прецеденты были? — в голосе Лайе сквозило ледяное недоверие. «Эту женщину очень уж демонизируют… Хоть я и не знаю всей правды о ней, но слухам верить слепо нельзя», — подумала она и тут же про себя добавила, — «но и дыма без огня не бывает». Акепсий усмехнулся, но словно бы жутковато, мрачно. — Свидетелем не был, но слышал, что вроде бы одного кретина, слишком настойчиво добивающегося места на её ложе, она элегантно и безжалостно оскопила кинжалом. В суд бедолага не пошёл, так как, — Лайе едва удалось разобрать его шёпот, — она угрожала расправой его родственникам, да и свидетелей не было. Вроде как действие в каком-то саду разворачивалось… А тот кинжал так и не нашли… Холодок ужаса уколол пальцы, позвоночник, щёки — стало трудно, очень трудно дышать. Акепсий, заметив её реакцию, взглянул на растерянную служанку с подлинным сочувствием. Впервые за краткое время их знакомства, он отнёсся с пониманием к Лайе. И вот почему: — Видимо, жребий ты тянула левой рукой, не иначе… Готовься, дочь Квинта, домина Селеста, если не спросила с тебя за помощь, то обязательно спросит… От неё ещё ни один должник не уходил с полной мошной или пузом, ну, — юноша склонился так низко, что едкий запах химикатов и удушливость пыли, исходящие от него, стали особенно остро, до тошноты сильно ощутимы, — трудно, будучи распоротым, как жертвенное животное, сохранить внутренности в себе… — Это могут быть лишь слухи… — прохрипела Лайя, да только даже она не верила в правдивость этих слов. И в голове вспышкой воспоминаний предстал разговор этой женщины и Ботилды, знатно позабавившихся со слов бесконечно благодарной девушки. «Как это мило! Если бы только кто-нибудь помимо нас, скромных женщин, слышал твои слова», — промолвила Селеста, умиленно улыбнувшись. «Рассмеялся бы пуще Вашего, домина», — заметила Ботилда и потерла руками бока. — Про хорошего человека такое не скажут, — Акепсий тряхнул кудрями. — Мой тебе совет, если вдруг произойдет чудо, и вода смешается с огнём, соблазни кого-нибудь из самых знатных мужей Империи. Лишь некоторые из них могут обломать зубы домине Селесте, и то, в зависимости от ситуации… А, если мы представим невозможное… Его лицо было в нескольких миллиметрах от её; он вперил взгляд в её глаза, выражающие в своей глубине растерянность и унылую обречённость. С чувственных пухлых губ юноши сорвались колкие, но, увы, правдивые слова: — То окрути самого, кхм, кхм, Великого, и тогда домина от тебя отстанет. Каждому таракану, не заточенному в стенах родного дома, Цербер знает где, известно, что она бесконечно предана Вседержавному. Только ему под силу отвадить от тебя эту напасть… А так… — Акепсий резко отстранился и повернулся к двери. — Жди своего часа, отчаянная путешественница… Кстати, а как ты вообще с ней познакомилась то? Я как-то из-за шока и спросить забыл… — А вот это тебе знать не обязательно. Итак много наговорила, — Лайя решительно шагнула вперёд, боясь, что любая секунда промедления будет стоить ей каждой капельки слёз. — Уважаемый Протерий итак нас заждался… — Это да… Но! Ещё хотел спросить, а зачем отец тогда тебя обучал тебя искусству реставрации… «Нет, от такого настойчивого не отвяжусь. Он точно репейник, к спине прицепившийся, который может снять только другой человек», — и под этим спасителем Лайя подразумевала Протерия, который даже встал при виде припозднившихся молодых людей. — «О, милое летнее дитя, ты действительно думала, что такая властная женщина поможет тебе просто так? Забыла слова Линдры?» Так, с тягостью в душе от осознания безжалостности реалий этого мраморного мира власти, Лайя приступила к работе над полотном, изношенным и изорванным, как её душа.

***

В милостиво отведённой им комнатушке, более напоминающей спальню лилипута, едва вместился старый деревянный стол. На него реставраторы с величайшей осторожностью водрузили картину. Пока Протерий возился с кастрюльками, ставя их на конфорки, Лайя и Акепсий принялись закреплять её. Юноша, внимательно осмотрев складки, выбрал кромку полотна, параллельную неровностям, и прикрепил её к столешнице при помощи гвоздя. Девушке же досталась противоположная кромка, так как женские руки, более нежные, подходили для её растягивания, сильного, но не настолько, чтобы образовались новые трещины и в без того непрочном красочном слое. За годы реставрационной практики, Лайя уже приноровилась ощущать нужную степень натяжения неким необъяснимым, «шестым чувством». Акепсий, встав вплотную к ней, закрепил гвоздём и эту кромку. Поразительно, но Бёрнелл не ощущала в их близости той неловкости, что окутывала её с головой, стоило Цезарю оказаться настолько ощутимо рядом с ней… «Видимо, подобное беспокоит, лишь когда человек действительно вызывает отклик в душе», — она мысленно грустно улыбнулась своим мечтаниям. — Ох, дети, мы сделали всё, что смогли… Остальное — дело времени, — Протерий, хмурясь, поглаживал длинную бороду. — Боюсь, так быстро, как желал Великий Император у нас закончить с этим полотном не получится. Более трёх дней надо будет напитывать воздух влагой, чтобы наш метод хоть какие-то плоды, да принёс. — Полагаю, Вседержавный войдет в наше положение… — задумчиво произнёс Акепсий, пытавшийся втиснуть пульверизатор на заставленную всяким хламом полку. — Гарпия меня раздери, тут нужно прибраться будет! — Может и нужно, но уже после ужина, — Протерий с улыбкой взглянул на Лайю. — Значит, уважаемая Лайя, раз ты ужинаешь с нами, то почему бы нам вместе не спуститься к Клеменс? Клянусь Геркулесом, вкуснее лепёшек этой женщины я не ел ничего за свои годы! Она согласно кивнула. Неизъяснимое светлое чувство лёгкости осветило ночь отчаяния её души, после того, как Акепсий представил её уродливую, но неизбежную истину. «Я так рада, что в тот день осмелилась сказать…» — подумала Бёрнелл и промолвила: — Тут и споров не нужно… Ох, я уже захотела ощутить вкус этих горячих лепешечек… Сейчас, только свою книгу заберу. — Конечно-конечно, и мы с моим учеником себя в порядок приведём, чтобы стыдно перед женщинами не было… — В Ваши то годы, учитель, о таком думать… — послышалось со стороны захламленных полок. — Как раз таки даже я в свои семьдесят с лишним о таком думаю, а ты, двадцатилетний, и в ус не дуешь, когда следовало бы… — так Протерий, сокрушаясь и скрипя, не приминул побранить своего нерадивого ученика за столь вопиющую, по его мнению, беспечность в отношении женщин. Лайе только и оставалось, что стоически сохранять спокойное выражение лица, когда, в действительности, её распирало от едва сдерживаемого смеха. «Можно вечно смотреть, как горит огонь, течёт вода, пополняется счёт на карточке и как Протерий отчитывает Акепсия, право, так мило спорят, без злобы, но по старой дружбе», — подумала Лайя, прижав к груди книгу. Однако реставраторы отошли совсем недалеко от мастерских, когда в них едва не врезалась юная, юркая рабыня. Запыхавшись от стремительного бега, она едва смогла хоть сколько-то разборчиво пробормотать слова извинения. Затем, вперив напряжённый взгляд карих глаз в Лайю, произнесла фразу, заготовленную заранее: — Лайя, Вас ищет Ботилда. Требует, чтобы Вы срочно шли в её кабинет… Я здесь, чтобы провести Вас. — Спасибо. Конечно, пойдёмте, — не скрывая растерянности ответила Бёрнелл и, повернувшись, заметила, что Протерий и Акепсий были несколько взволнованы этими новостями. — Кажется на ужин я опоздаю… Надеюсь, что смогу прийти завтра… И, прошу прощения заранее, если, вдруг, какое обстоятельство задержит меня. — Конечно, Лайя, беги, не гневай начальницу… Ох, лишь бы она не разозлилась из-за того, что ты в своём то положении таким ремеслом промышляешь, — скрипучий голос Протерия прозвучал угрожающе для Лайи, точно слова оракула, вещающего о предстоящих бедствиях. Акепсий не сказал ничего, но взгляд — взгляд выражал его мысль красноречивее слов. «Сейчас слишком рано для моих обычных визитов к императору. Дело не в этом… Но», — Лайя вздрогнула от предположения, — «но ведь Ботилда бесконечно предана домине Селесте… Неужели так скоро… И вовсе не скоро… Настал час платить по счетам».