РИМ: Реальность и Мечты

Мне в жизни испытать пришлось так много Смен радости и горя, что ничем Нельзя меня согнуть.

«Конец — делу венец», У.Шекспир

Цезарю следовало сосредоточиться, вновь мысленно перепроверить план предстоящей интриги, из-за которой Селеста, эта заядлая домоседка, сорвалась с любимого ложа, чтобы с глазу на глаз обсудить этот вопрос. Аккурат перед беседой Императора и Великого Понтифика. Она должна прибыть с минуты на минуту — ему доложит верный бессловестный Пуд, который проведёт женщину по тайным коридорам. Только так им пока что удаётся скрываться от всевидящего взора соглядатаев Великого Понтифика. Однако… Он не мог. Как бы не старался подавить в душе бурю страстей, не мог предотвратить извержение этого невидимого Везувия. Так не во время… Впрочем, разве бунт любого рода против устоявшегося порядка наступает во время для того, кто этот порядок учредил? Злость заполонила разум, ярость разлилась по венам и артериям… Взбешённый, он мощным, резким движением сбросил со стола свитки с древними стихами, плоское устройство, на котором он пересчитывал предложенные казначейством данные сумм собранных налогов с провинции Викулус. Именно упоминание этой планеты приблизило неминуемую катастрофу, что должна была обрушиться на логический, бесстрастный, чётко выверенный внутренний порядок. И теперь он погребён под пеплом сожалений… Цезарь безучастно взирал на укатившиеся свитки, часть из которых, не перехваченная шнуром, раскаталась по мраморному полу широкой бумажной полосой. Уныло мигало голубым несправедливо сброшенное устройство. Он было шевельнулся, чтобы встать, убрать беспорядок до прихода проницательной подруги. Только вот силы и желание погасли в миг — император отвернулся. Уперся руками в мраморную столешницу и опустил голову на раскрытые ладони. Безжалостная мигрень вновь закольцевала череп тугой, нестерпимой болью. Ему бы потянуться за бережно оставленным кувшином, налить в кубок, с отчеканенной на нём Беллоной, спасительный лавандовый чай. Однако, лишь при мысли о нежных руках, мягко касавшихся тех цветков, боль лишь свирепела… Боль неисполненного желания. «Точно мальчишка… Точно гуляка-бабник… Точно старый лысый развратник пленился цветущей молодой… Юпитер Всеблагой Величайший, что должен я сделать, дабы избавиться от этого чувства? Что?» — он протяжно и хрипло выдохнул в звенящей тишине одинокого кабинета. — «Ботилда, впервые я недоволен твоей предупредительностью, ставшей залогом гибели моего спокойствия». Устало смежив веки, Цезарь мысленно вернулся к событиям пятидневной давности. Всё шло, как обычно. Утомленный после переговоров, заседания Сената и военного совета он мечтал лишь о нескольких вещах, что ещё могли его порадовать — уединение, труды древних авторов, лавандовый чай и Лайя. К тому же наслаждаться этим всем он отныне мог в одно и тоже время. Латынь этой провинциалки теперь ласкала слух, а не вызывала в нём смех или желание швырнуть в неё трудом какого-нибудь грамматика. Конечно, Цезарь делал скидку на её образование, однако, привыкнув к благодатному звучанию родной речи, трудно не судить того, кто так халатно относится ко всем правилам… Каковы бы ни были причины для этого. Только вот, чем лучше становилась её речь, тем более серьёзно он относился к словам этой юной особы, вовсе не лишённым смысла. В них слышался ум, осознанность, опыт. Те качества, которыми он не мог наделить забавную птичку ранее лишь потому, что корявая речь производила отвратительное впечатление, искажала её мысли. Цезаря умиляла её искренняя бесхитростность, отражённая в глазах, проявляющаяся в поступках. Однако не более того. Осознав, что девушка воистину не корыстолюбива и даже не шпионка, он перестал смущать её своими поступками, разыгранным вниманием, ведь на деле он относился к этой жительнице Викулуса как к живительному глотку свежего воздуха после смрада реалий его жизни — с благодарностью за принесённое облегчение. «И, словно в насмешку надо мной, всё изменилось, вместе с ней. Нет, не так. Её прилежание в учёбе отшлифовало имевшиеся знания, а жизнь во дворце — способность остро отвечать на любые попытки ранить словами. Эта девушка начала раскрываться, как цветок. Высокая культура — живительный свет, способствовавший началу этого процесса», — такой вывод сделал для себя Цезарь, уже начав смутно подозревать, насколько неутешительным он окажется для него лично. Он стал сожалеть. Сожалеть о том, что она, эта Лайя, так и не осталась всего лишь забавной милой птичкой. Даже в этом амплуа она казалась интересной хотя бы своей историей, смекалкой, смогла же проникнуть в защищённый дворец. Однако это был сугубо научный интерес — не более того. Подобный занимает разум, но не смущает душу, в отличие от Лайи-женщины, своей скрытой печалью, отстранённостью, тонким умом, манящей его, точно сирены песней. Так может ли он, как Одиссей, добровольно привязать себя к мачте, чтобы насладиться её пением и при этом не погибнуть? Цезарь полагал, что может. Считал себя не менее удачливым и хитрым, чем Уллис . Оттого позволял себе множество вольностей: прикосновений, взглядов, сокращение физической дистанции, как в тот вечер, когда они забыли о времени за чтением трактата его сочинения… «Умница. Читает Варрона и, пожалуй, не только его, если ей удалось наткнуться на упоминание моего древнего сочинения. Любознательность присуща ей изначально. Пожалуй, не удивительно, что она решилась рискнуть жизнью, сбегая от того варвара — её женишка», — так подумал он, положив перед собой сборник стихов Катулла. Утомлённый за день Цезарь желал сбросить груз усталости, столь тяжёлый, что лингвистическая беседа окажется лишь обременительной для него. К тому же он был уверен, что и Лайя будет не прочь разнообразить свой список чтения… Её лёгкая, как у той птички, поступь была практически бесшумной, и всё же он научился её различать. Постаравшись не обратить внимания на излишне сильный подъём духа, навеянный её приходом, Цезарь поднял голову и… не поверил своим глазам. Собственные мысли казались чуждыми. Любые слова — излишними. «Что Ботилда сотворила с моей Лайей?» — это было единственное, о чём он был в состоянии подумать, смотря на неё… Обворожительную. Эта скользящая белая ткань, стекающая по телу, подчёркивала изгиб талии, огибала соблазнительную округлость бёдер, струилась по ногам, делая её визуально выше. До этого он редко одаривал взглядом её женственность, обычно сокрытую за бесформенными старыми хитонами. А для амурных фантазий он был слишком стар. Однако сейчас император в полной мере осознал силу наряда, могущего как погубить, так и воссоздать красоту. «Либо же указать на неё слепцу», — мысленно добавил он, не могущий отвести взгляда, о, Венера Прародительница, не желающий сделать этого. Разве возможно не наслаждаться роскошью слегка завитых волос, ниспадающих практически до поясницы? Видимо, выведав у Лайи о его приказе отныне не заплетать волосы, Ботилда решила не вызвать рабынь, специализировавшихся на создании изысканных причёсок. Лишь приказала сделать некоторые пряди объёмными, чтобы придать внешнему облику толику торжественности… Отдельные пряди, завиваясь, окаймляли глубокое декольте, тем самым ещё более подчёркивая то, на что итак невольно падает взгляд. Однако,ничего вульгарного не было в обновлённом облике его служанки. Совсем наоборот — полностью закрывая округлости, ткань оставляла открытой для фантазии ложбинку между грудей, вздымающихся слишком, слишком часто. А какое очарование незапятнанной чистоты привносили в образ белые лилии из лент, ткани или, Цербер знает чего, сплетённые. Более скромные, маленькие цветы плавно спускались вдоль кромки декольте до талии, окружённой какими-то складочками из ткани. Цезарь хотел было отдать ей приказ, но только позабыл какой. Непредсказуемость Лайи подчас поражала даже его, слывшего оригинальным… Неожиданность её преображения в настоящую Прозерпину оказалась губительна для императора, уже неоднократно размышлявшего о достоинствах своей подданной. «Проклятье… Десять тысяч проклятий… Ботилда, провались ты в Тартар вместе со своими попытками предупредить мои желания», — иррациональной злостью он лишь желал потушить пожар в душе, остудить отвлеченной мыслью разгорячённое сознание. Ведь не так уж была не права Ботилда, как он пытался домыслить… Правитель всего Населённого Космоса одарил помрачневшим взором лицо этой дикарки с Викулуса, почтительно опустившей взгляд, пылающей трогательным румянцем девичьего смущения… Он хотел бы властно приказать: «Опустись на колени своего императора», но вместо этого хрипло бросил: — Подай. «Голова работает — уже хорошо», — так констатировал он про себя и обмер, ощутив лёгкий шлейф аромата чёрной смородины, свежести бергамота и горечи шоколада, стоило Лайе подойти к нему столь близко. Желание коснуться губами восхитительно пахнущей бронзовой кожи стало неодолимым; жажда сжать в объятиях, ощутить всем телом нестерпимой; голод о поцелуях, сокровенной близости неутолимым. Цезарь проклял всех, причастных к появлению этой пленительной провинциалки в его дворце, не забыв упомянуть среди обречённых мучиться в Небытие и себя, давшего непростительную слабину перед этой женщиной. Тогда он безмолвно взял бокал и отпил большой глоток успокаивающего напитка. Затем он проследил за взглядом Лайи, направленным в сторону сочинений Катулла. Догадавшись о планах императора на сегодняшний вечер, она про себя обрадовалась, и это ликование отразилось в потеплевшем взгляде, лишённом былой формальной собранности. «И как можно не плениться ей?» — обречённо подумал он, разглядывая, любуясь Лайей, точно Пигмалион своей Галатеей. — Ботилда тебя так нарядила? — совладав с собой, он поинтересовался со спокойствием в голосе, ещё недавно отдающим напряжённым хрипом. — Да, мой император, — он вздрогнул от мысли, в какой ситуации эти слова бы звучали особенно сладко. — Я смиренно прошу Вас, если только Вас это не затруднит, объяснить Ботилде истинную суть вещей… — Обязательно. Иначе будешь «страдать» в термах и новых платьях каждый вечер, — заметил он, с полуулыбкой. «И я заодно», — уже мысленно добавил он. — Это страдание можно было бы назвать приятным, если оно не было следствием ужасного заблуждения, — Лайя позволила себе едва заметно улыбнуться, что сделало её ещё более очаровательной. Хотя, казалось бы… «Лучше бы это не было заблуждением», — подумал император, глубоко вдохнув головокружительный аромат масел, которыми была умащена желанная им женщина. — Наша неосмотрительность стала тому виной — мы позволили себе непростительную дерзость: забыли о времени, — Цезарь отпил ещё, надеясь, что подслащённая мёдом горечь лаванды привнесёт ему такое необходимое успокоение. — Разве можно нас в этом винить? — мягко произнесла она, смотря на своё отражение в серебряной глади подноса. — За интересной беседой и время, кажется, прекращает существовать. — Мы виноваты в том, что позволяем себе забыться — это опасно, — ледяной взгляд задержался на нежных губах. — Однако, этот риск более, чем оправдан, — Цезарь плавно поднялся и взял сборник стихов. — Сегодня мы вновь презрим диктатуру времени. Вряд ли стихи тебе покажутся легче комментарий Варрона. — Было бы самонадеянно заявлять обратное, Вели… — Только посмей, — грозно бросил он на ненавидимую в её устах формальность, отдаляющую её, делая ещё более недоступной. Лайя осеклась на полуслове. В её взгляде он прочёл укоризну, словно бы она упрекала его: «В самом деле, я лишь следую правилам этикета, а Вы…» Однако она бесшумно водрузила поднос рядом с кубком — туда он приказал ей ставить мешающую посуду. — Простите, мой император… Мне сложно привыкнуть, что отныне дозволено… — Называй меня Цезарь. Просто Цезарь. Не трать попусту слова и время. В последнем итак вечно испытываем недостаток, — заметил он и жестом приказал следовать за собой. Смотря на её едва различимую полуулыбку, искреннее удивление в глазах — не могла провинциалка ожидать такой неслыханной милости — он осознавал, что ещё одно «мой император» доведёт его до исступления, и тогда, как говорилось в том стихотворении Катулла, они перепутают счет поцелуям. Устроились на том же обитом бархатом диване. Вновь рядом. Вновь за чтением. — Я… Я бесконечно благодарна Вам за Ваше внимание, за Вашу снисходительность ко мне, за Ваши милости, — Лайя задумчиво вглядывалась в вытесненные на обложке слова, — которыми Вы одариваете меня, не вполне достойную такого высокого внимания. — И почему же? — Цезарь в удивлении изогнул бровь, искренне не понимая причины столь поразительной скромности. — Я недостаточно знатна. Пусть я и провинциалка, но за эти месяцы успела понять, что не рождённым в патрицианских семьях или знатных плебейских не стоит рассчитывать даже на то, чтобы тень подобных милостей осенила их, — её изящный палец любовно огладил шершавый корешок. — Это является причиной моего смятения, смущения называть Вас без полагающихся титулов… «Благоразумна», — император, пока Лайя была поглощена созерцанием книги, вновь огладил весь её образ взглядом, будто наказывая себя, издеваясь, проверяя насколько же сильно это пламя, загоревшееся в ледяной пустыне его души. — Ты говоришь верно. Однако, мой тебе совет, не оспаривай и не отказывайся от предложенных милостей. Это не значит принимать их бездумно — всегда размышляй, чем заслужила расположение, чтобы не оказаться в невыгодной для тебя ситуации. Но, — их взгляды пересеклись, Цезарь укрыл хрупкую ладонь своей крепкой, цепкой, словно случайно, потому что хотел раскрыть книгу, — не беги от даров, здесь без них тебе придётся нелегко. Он сжал нежные пальцы. Он пылал от желания быть с ней ещё ближе. Ощутить её нежность, привязанность в её легких прикосновениях, невинных поцелуях, неумелых ласках, что разожгут в нём огонь желания ещё более. Он так устал от одиночества… До сих пор он видит её рдеющее лицо, улыбку, что словно бы успокаивала бурю в его душе, ощущает, как мягкие подушечки пальчиков на несколько мгновений огладили его ладонь… Незабвенна та лёгкость, тот свет, что привнесла она в тот вечер во мрак его одиночества. «Мы задержались ещё более, чем в прошлый раз… Пришлось приказать Ботилде разыграть спектакль. Теперь на ближайшие две недели Лайя помогает ей разбираться с инвентарными книгами, в которых будто бы закралась ошибка», — устало выдохнув Цезарь поднялся и принялся поднимать с пола свитки, вздыхая о ноющей пояснице. — «Посмешище. История, достойная комедий Аристофана. Император может позволить себе всё, кроме по-настоящему приятного времяпрепровождения. И приходится ему как последнему влюбленному недоумку в Галактике изобретать уловки, лишь бы никто не узнал…» Он с грохотом опустил свитки на стол. Не верил… Не мог уразуметь… Неужели в действительности подумал? «Какая к Церберу любовь!» — ему стало неловко за необдуманное сравнение себя с возлюбленным. Оно будто бы подняло из глубины сознания запретную, зарытую мысль, не должную никогда увидеть свет. — «Самая неудачная из моих мыслей за последнее время. Лайя бесспорно притягательна. Но только и всего. Приятная собеседница, необычная для этого места девушка. Но только и всего. Даже если я очарован», — Цезарь положил похожее на планшет устройство перед собой, медленно опустился на роскошный стул, — «то это состояние продлится недолго. У меня нет ни сил, ни желания, ни времени заниматься сердечными вопросами. Бесполезными. Бесславными». Прервав его мысли датапад замигал бледно-голубым, извещая о получении нового письма. Его бессловестный Пуд сообщал императору о прибытии гостьи. Отправив ему краткий ответ он принялся ждать. Теперь ход его мыслей изменился. И всё же не преминул он заметить: «Будущего у таких, как мы нет, и быть не может …» Сбоку от императора, слева, послышался глухой щелчок, затем едва различимый скрежет сдвигающейся с места панели. Возле стыка бесцветной стены позади него и той, декорированной фреской «Триумфов», открылся неширокий проход, чернеющий мраком неизвестности. Женщина вышла из него, будто существа из первородного Хаоса. Прошла сквозь голограмму пальмы, постукивая деревянной тростью. Не проронив ни слова, поклонилась и, кряхтя, опустилась в курульное кресло для посетителей. Цезарь, откинувшись на спинку и положив руки на подлокотники, первым нарушил молчание. — Как прошла подготовка? — Как и планировалось. Эти супчики оказались на удивление сговорчивыми ребятами. Тряслись, что пришьют на месте, быстро хвалённую храбрость растеряли, — Селеста театрально выдохнула, поймав на себе вопросительный взгляд императора. Пожала широкими плечами и с усталым видом протянула: Забыла, что ты сведущ в тонкостях совсем иной латыни… Перефразирую для благородных: пленники согласились на наши условия, до ужаса напуганные страхом скорой смерти не только своей, но и родственников. — Теперь ты заговорила, как человек, — с ухмылкой констатировал он. — В отличие от тебя я вижу сброд и маргиналов чаще, чем рожи, кхм, — Селеста демонстративно прокашлялась в кулак, — лица цвета нашего общества так же редко, как жители Паитрума снег. — Никто тебе не воспрещает посещать приёмы и принимать приглашения на пиры. Сама живёшь затворницей со своими сёстрами и зайцами. — Ага, а так же дочерью и целым штабом соглядатаев, — патрицианка из Манлиев криво улыбнулась. — Эти самые рожи и воспрещают. От одного их вида даже вино киснет… «Бедный Секст, каких трудов ему стоило уговаривать её сопровождать его на общественные мероприятия», — перед ледяным взором предстала тень погибшего двадцать лет назад крепкого, высокого мужчины, вечно улыбающегося претора, несколько мечтательного любителя философии Платона. — «Они идеально дополняли друг друга. И между тем… Неизвестно, как мирились с особенностями личности каждого». Грусть, навеянная воспоминанием, быстро растаяла под палящими лучами реальности, диктующей свои условия. Одно из которых — недостаток времени. — Ладно, оставим лирику до следующего раза, — он приподнял ладонь. — Ты уверена, что пленники не решатся предать нас в последний момент? От их слов зависит успех нашего плана. — Уверена, — холод обоих глаз: настоящего и искусственного был идентичен — безжизненен, бесчувственен. — Твои пёсики-клирики, скрытые под обличьем простых граждан, уже окружили их дома. Одно их неверное слово, движение — в живых не останется даже любимой собаки. Я показала им видео, бояться, молят о пощаде и готовы хоть Юпитером Камнем клясться, что исполнят всё, — Селеста медленно вытянула вперёд изувеченную ногу, выглянувшую из-под бордовой юбки столы. — Мы изучили этих людей — им свобода планеты не дороже семьи. Не те кадры, которых принято национальными героями звать. — Ты хорошо поработала. — Иначе не умею. — Знаю, — Цезарь коснулся пальцем виска, в который впилась беспощадная боль мигрени. — Аристократы планеты Апеллар мнят о себе слишком много. Я, конечно, ожидал предательства и от них, но всё же продолжал надеяться, что оказанные мною милости и моя снисходительность взразумят их. Однако, кажется, будто покорённые понимают лишь силу. — Так и есть, — Селеста упёрлась локтем в плоскость ручки и подпёрла кулаком подбородок. При этом плащ-палла чуть соскользнул со светлых волос. — Иначе случается в редких случаях. — Мы дали аристократии достаточно, чтобы не жаловаться на жизнь. — Но и отняли немало. — Мы забрали у них самое ценное — власть. Они больше не хозяева положения, их решения — лишь мнения, к которым местные магистраты могут прислушаться или же нет. Видимо, дети тех, кто пал в войне двадцатилетней давности, вдохновились древними историями, подвигами предков и решили… — Цезарь несколько понизил голос до угрожающе-спокойного, пугающе-негромкого тембра. — Восстановить справедливость. В их понимании. Одного они не учли: а нужно ли это простому люду? Так ли плохо им отныне живётся? Селеста вперила в императора немигающий взгляд, большинству кажущийся невыносимый своей давящей тяжестью, властной бескомпромиссностью. Ещё более эффект усиливался из-за искусственного вечно открытого глаза, могущего поворачиваться по траектории недоступной обычному, органическому. Цезарь смотрел на неё прямо, но без вызова, скорее с подчиняющей силой стали, которой покорялась даже эта женщина, по мужу ставшая принадлежать к роду Манлиев. Уголки её тронутых вишнёвой помадой губ взметнулись вверх — Селеста ухмыльнулась. — И ты решил разыграть эту карту? Твой супчик — отличный информатор, жадный до почестей и славы, мечтающий выдать свою единственную горячо любимую дочурку, похожую на милого комнатного пёсика, за какого-нибудь знатного патриция. Благодаря ему я вышла на народных трибунов, участвующих в заговоре. Они уже смогли договориться с несколькими ближайшими планетками, с помощью браков и пустых обещаний. Клянусь Геркулесом, омерзительный, но действенный план: убедить толпу в том, что их аристократы, их представители готовили заговор, о которым ты прознал… — … И вместо того, чтобы утопить планету в крови, милостиво отправил к ним делегацию. Оценив жест иначе, они убили римлян, среди которых были представители видных римских семей. И они жаждут мести. Они жаждут покарать вероломную планету неблагодарных дикарей, повторить опыт полугодовой давности… — Сволочи из Ордена отлично «попрактиковались» в управлении скариумом, будь он неладен, — Селеста нахмурила брови, искривив рот, выплевываший бранные слова. — Они переборщили. Вновь, — Цезарь продолжал сидеть с неподвижностью мраморного изваяния, точно того, что стояли давно на форумах, изображая древних героев. Отныне на форумах громоздятся его скульптуры. Его и ничьи более. — Никогда мне не понять, откуда в их сердцах столько бессмысленной, тупой жажды жестокости… Впрочем, этот пример так же играет нам на руку: народ взбунтуется, взбесится, взревёт от ужаса быть четвертованными, истерзанными за глупую недальновидность своих представителей высшей власти. — Надеюсь, эти трибуны докажут, что мой палач не зря оставил им язык — придётся хорошо им поработать, чтобы возбудить в толпе злость, — Селеста начала покручивать трость, украшенную изысканной резьбой, изображающей Феба и Эос. — Мои засланные люди будут им помогать. В таком напряжении хватает нескольких искр, чтобы пламя взвилось до небес и поглотило город за городом, — Цезарь бросил взгляд на датапад, покачал головой. — У нас осталось минут десять. — Сойдёт. Придушила бы Понтифика и его свиту, из-за них мне пришлось лететь едва ли не на крыльях Ириды , чтобы добраться сюда. Ненавижу торговые корабли, кресла твёрдые, спина болеть начинает, — женщина прикрыла глаз. А искусственный, не смыкающийся ни днём, ни ночью, отслеживал каждое изменение лица императора. Он же усмехнулся: — Такой чувствительной стала за эти годы? — Старой я стала. — Заметно, — Цезарь был рад перевести тему диалога на миг, за который он вновь осознает масштаб предстоящего действа. Селеста одарила его грозным взглядом, гневно бросила: — Молчи, старый пень, у самого поясница болит. Подушку подкладывает под спину, когда сидит, и смеет ещё надо мной насмехаться! Император в ответ на вспышку злости союзницы лишь усмехнулся и поправил мягкую подушку из нежнейшего бархата. — Умеешь одним словом вывести человека из себя, как и интригой осенить себя славой милосердного правителя, — она обхватила набалдашник трости обеими руками, наклонилась чуть вперёд, будто уже намереваясь подняться. — Ты ведь просто будешь порицать жестокость людей, растерзавших свою знать, но сам их не накажешь. — Я ведь понимающий и добрый, ты забыла? — каждое слово истекает сарказмом, как змеи Медузы ядом. — Отнюдь. Ты милостиво позволяешь другим делать работу твоих солдат — наказывать за неповиновение. Шпильку мне в ногу, Цезарь, даже мне подчас не по себе от твоих планов. Впрочем, весьма продуманных, — Селеста очень натурально заставила свой голос дрожать, будто действительно испытывала страх. А, быть может… «Нет. Она пережила достаточно, чтобы её в этом мире пугало лишь одно — потеря близких. За них она боится. Из-за них никогда не идёт против меня, услужлива и открыта, потому что та опора, что даю ей я — самая надёжная для процветания её семьи. Кажется, её сёстры ещё помнят тот голод нищеты…» — он в выражении тела не отразил мыслей, оставив союзнице право любоваться спокойной, чуть насмешливой маской уверенного в себе вседержавного правителя. — Не скромничай, ты мне помогала. — Немного. Моё участие в твоей жизни очень ограничено пристально-ревностным вниманием Великого Понтифика, который, ну точно ревнивая любовница, не знает, как уберечь тебя от коварной соперницы. — Обожаю твой юмор, — Цезарь изящно приподнял бровь. — Не шути так в обществе. Снобы не оценят. — У них серая жижа вместо мозгов — им не понять простую красоту отличной шутки, — Селеста едва слышино стукнула тростью по мрамору пола и с трудом и кряхтением поднялась. Без тени стыдливого смущения запустила руку под полукруглый вырез платья и вынула оттуда коробочку, по ширине не больше женского кольца. Водрузила её рядом с прямоугольным планшетом императора. — Чип со всеми данными. Сможешь контролировать наших трибунов на расстоянии. В случае чего — сожжешь им мозг. Один из них явно не купился на наше предложение в будущем обеспечить его семье процветание и славу. Его имя мои техники выделили красным. Но дело своё он выполнит. Лишь позже отомстить попытается. — Думаю, если в давке он упадёт и по нему пройдутся десятки ног, это не покажется никому чем-то из ряда вон, учитывая, какие толпы речь привлечёт на форум, — Цезарь скрыл коробочку в складках тоги. — Спасибо. — На здоровье, не болей. Женщина уже было двинулась к черноте прохода, а император вернулся к отчёту о налоговых поступлениях, но вдруг Селеста повернулась и одним вопросом нарушила спокойствие, едва водворившееся в его душе: — Проклятье! Чуть не забыла. Как там поживает моя Лайя? Её ещё не сожрали местные? Звук её имени зазвучал мелодичным голосом, плавно выводящим строки из Катулла; возродил в воспоминаниях незабвенный образ, чарующую печаль взгляда; обжёг руки теплом её ладоней, случайной нежностью, которой она одарила его, поглаживая грубую шершавую кожу своими мягкими подушечками пальцев. Цезарь не совладал с собой, застыл, душевно низвергнутый в ту бездну желаний противоречивых, испепеляющих здравый рассудок и гордость аристократа. «Проклятье! Проклятье! Селеста, ты так не во время вспомнила…» — про себя воззвав к Юпитеру и Венере, император бросил спокойное: — Нет, она жива и здорова. — Ты и о последнем осведомлён? Неужели так часто видишь её? Цезарь не смотрел на женщину. И не нужно было. За столько лет он выучил её реакцию, вплоть до мимики и взглядов. Он знал, что сейчас уголок её губ приподнят в полуулыбке чисто женской лукавости, а в глазах читается неподдельное любопытство, за которое он хотел, да не мог осудить её, ведь именно вдова Секста Манлия Торквата была той, которая способствовала введению Лайи во дворец. За что он был ей всё же благодарен. — Она готовит целебные напитки из трав по старинным рецептам. Её лавандовый чай облегчает мне боль. — Только ли чаем согревает она тебя, Цезарь? — игривость проскользнула в словах союзницы, не подозревающей, насколько вспыхнул негодованием её собеседник. — Ай да молодец, ай да зайчишка юркая, зря я тебе её отдала. Лучше бы забрала себе такое сокровище. Мне как раз нужна такая невинная на вид девушка, но не идиотка, для одного хрена старого… — В лупанарии поищи. Их там полно, — сталь злости опалила пылкую игривость женщины, которая, вперив пронзительный взгляд в прямую спину императора уже тише, серьёзнее произнесла: — Шпильку мне в ногу, Цезарь… Всё так серьёзно? Он не успел ответить, так как она, взглянув на свой датапад, бесцеремонно перебила своего правителя: — Мне пора. Корабль отлетает через пятнадцать минут. Ревнивый Понтифик будет у тебя со своей свитой через двадцать, чтобы обсудить всё, что мы итак обговорили. Ты не злись только, я и не думала обижать твою голубку, старый ты имперский орёл. Охраняй её, да хорошенько, она птица вольная, захочет, упорхнёт и не заметишь. Говорю тебе, не как союзник, а как женщина, — стук трости вторил тяжёлой легионерской поступи. — Надо наградить будет её. Видимо, уже чирикать по-правильному она научилась, раз ты так печёшься о ней. Уже из темноты прохода до него донеслось: — Наконец-то и ты кого-то нашёл… Скрежет металла заглушила звук тяжёлой легионерской поступи. Голограмма, расплываясь в воздухе голубыми полосами, наконец-то собралась в единый рисунок. Повисла тишина. Лишь прерывистое, тяжелое дыхание императора нарушало её незыблемый покой. «Как я мог дать слабину перед Селестой? Её уже ни один аргумент не убедит в обратном… Старый, старый дурак!» — Цезарь со злостью, отчаянной болью усталости ударил по мраморной столешнице. — «Не может так больше продолжаться. Я — правитель, а не неопытный юнец, прознавший, что можно делать с женщинами и оттого не могущий думать ни о чём ином. У меня есть более серьезные вопросы на повестке дня». Он набрал сообщение на датападе. Через несколько минут в дверях стоял верный, бессловесный Пуд, поклоном выразивший, что он внемлет очередному приказу императора. — Пуд, у меня для тебя есть дело деликатного рода… — так начал свою речь Цезарь, уже знавший, чем будет скрашена эта отнюдь не одинокая ночь.