РИМ: Реальность и Мечты

Я властью цезаря решаю судьбы мира, Могу и низлагать царей, и создавать, Но сердца никому не волен отдавать.

Жан Расин «Береника»

Лайя возвращалась от Цезаря со сборником стихов Катулла в руках и задумчивой тяжестью в сердце. Колонны и ступени мелькали перед глазами, как и беспокойные мысли в голове. «Сегодня он вёл себя совсем не в свойственной ему манере: за весь разговор придрался ко мне всего то два раза! И то, будто по привычке, нежели с обычном запалом… Молчал, больше слушал, просил ему читать и выглядел таким утомлённым, будто подавленным тяжестью неких мыслей… Заседание прошло неудачно? Не пришли к консенсусу на совете? Может в Ордене случилось что-то? Или же он намерен воплотить в жизнь нечто…» — холод обложки жёг грудь сквозь тонкий хлопок старого голубого хитона. — «В любом случае спросить я не решилась… Непозволительная дерзость для служанки. Итак он мне позволяет сидеть в его присутствии, обращаться по имени, выражать своё мнение… Нельзя злоупотреблять его расположением, ибо Цезарь может быстро сменить милость на гнев. Несомненно». Обременённая волнением за того, кто был ей так дорог, Лайя вошла в покои и застала там весьма необычное действие. Нет, споры и перебранки были частым явлением в их комнате — слишком различны были характеры живущих в стенах небольшого пространства. Однако зачастую с «трио» спорила Линдра или сама Бёрнелл, либо же сами Медия, Лукилла и Урания делили что-то между собой. На этот же раз посреди комнаты стояла Фелиция, напротив которой, грозно уперев руки в бока, кричала светловолосая Лукилла. Её миловидное личико с мелкими чертами и очаровательной родинкой у носа исказилось злостью, опалившей белизну щёк бордовым румянцем. Лица Фелиции Лайя не видела, однако, по напряжённой спине и скрещенным рукам могла предположить, что та была напряжена и крайне взволнованна. «Что успело произойти пока меня не было?» — подумала Бёрнелл, тихо проскользнув к своему алькову. Спорящие не одарили её и взглядом. Равно как и Медия, сидящая на пуфе возле зеркала в серебряной оправе. Она выглядела непривычно растерянной, будто простолюдин, попавший на приём к богатому патрицию. «Пока не буду вмешиваться, не зная причины их конфликта. Сделаю лишь хуже… Лучше прислушаюсь и уже после пойму, как действовать дальше», — ободрив себя такими мыслями, Лайя скрылась за занавесками алькова, чтобы за тонкой ширмой незаметно скрыть томик под подушкой. Нужно было избегать дальнейших расспросов. «И Линдры с Уранией нет в столь поздний час… Черт, я ничего не понимаю», — запустив руки в волосы, она высвободила их из шёлковых пут подаренной Ботилдой ленты. Решила остаться пока что здесь, чтобы зоркая Медия не подумала, что она скрылась у себя, дабы припрятать что-то. До слуха Лайи доносилась дрожь звонкого голоса Лукиллы, звучащего, как беспрерывно звенящий дверной колокольчик. — Как ты смеешь говорить, будто мой голос недостаточно хорош!!! Кто ты вообще такая, чтобы меня в чём-то упрекать?! Учитель Лаура высоко оценивает мои способности! А она то явно поумнее тебя будет! Громкий выдох Фелиции прервал грозную тираду Лукиллы, замолчавшей, видимо для того, чтобы наполнить лёгкие воздухом перед новым словесным залпом. — Ты не поняла смысл того, что я тебе сказала… — Заткнись! — А вот и не заткнусь! — раздражение вспыхнуло в доселе спокойном голосе. — А вот и не заткнусь, потому что вталдычить тебе никак не могу, ты будто уши воском заткнула и слышать ничего не желаешь! Я не говорю, что твой голос недостаточно хорош, красив и что-то там ещё — у тебя отличные вокальные данные, Лука. Просто не нужно пытаться перепеть остальных певиц и переорать музыку! — Ох, благородная муза заботится о красоте выступления, да? — каждое слово Лукилла пропитала злой насмешкой. — И вовсе не о том, чтобы выставить себя впереди всех? Чтобы Великий Цезарь обратил свой взор на тебя! Да и не только он один… — Тьфу, заладила! Ты в Императора что ли влюбилась? Уже раз пять его имя повторила. — Я просто хочу показать, на что способна девушка из семьи из Ацилиев! — Вот и покажи, никому не мешая. Кто против то? — вышедшая из-за ширмы портьер Лайя увидела, как нахмурила брови Фелиция, смотрящая на невысокую, тоненькую, как молодая берёзка, Лукиллу со смесью понимания и жалости. — Ты! Посмела меня отчитать перед всеми! Я! — Лукилла топнула ножкой, ткнула себя пальцем в грудь. — Не позволю тебе насмехаться надо мной! Слышишь?! Мой род знатнее твоего! — Ацилии не знатнее Вителиев нисколько. Да и к чему ты родичей приплетаешь? — она приподняла бровь. — Ты их тоже выступать что ли позовешь? Мы исключительно о тебе говорим и твоём желании выставиться, желании эгоистичном до жути! Ты ведь испортишь впечатление от всего выступления, если будешь пытаться перетянуть одеяло на себя. Лука, — Фелиция понизила голос до убаюкивающе-успокающего, будто общалась с ребёнком, а не взрослой девушкой, — не считай знатнейших политиков, клириков и самого Императора профанами и круглыми идиотами. Многие из них ещё более сведущи в музыке, чем мы. Они сразу заметят твои натуженные попытки перепеть остальных и заглушить игру музыкантш… Весь номер будет звучать нестройно, раздроблено, как выступление уличных пьяных музыкантов… «О, Фелиция, не продолжай, Лукилла сейчас разразится такой бранью!» — хотела воскликнуть Лайя, но не смела прерывать подругу без видимой на то причины. Она заметила, насколько бордовым сделалось лицо представительницы рода Ацилиев, как сжались в кулачки тонкие пальцы. Бёрнелл сама напрягла тело, приготовившись, в случае чего, оттащить взбешённую Лукиллу. Фелиция, то ли не замечая, то ли не придавая большого значения столь явным признакам острого недовольства соседки, продолжала её упрекать: — … Ты представляешь, какой позор навлечешь на учителя Лауру и всех нас? Да на саму себя! Великий император и остальные будут смеяться над тобой. Так что ты добьешься своего — запомнишься им. Только такой ли ты бы хотела остаться в их памяти? Прошу, не веди себя, точно обиженный ребёнок, и выслушай… Мгновение. И вулкан негодования извергся, заполнив комнату пеплом обиды, лавой искрящейся злости. — Ах ты, жирная корова! Как смеешь говорить, что смеяться будут надо мной, когда сама пока будешь играть, твои складки будут трястись как желе?! Хочешь аппетит перебить всем? Удовольствия лишить! Думаешь одна я посмешищем буду?! На меня, — Лукилла жестом обвела свою стройную фигуру, — хотя бы смотреть приятно! А при виде тебя хочется больше никогда не прикасаться к еде! Лайя застыла в немом шоке перед лицом такой жестокости, такой непримиримой прямолинейности. Ей сделалось дурно, вспомнилась школа, где бывало часто её из-за смуглости кожи и восточных черт лица называли арабкой, хоть корни семьи её матери уходили в Турцию, и шутили: «А паранжу ты дома оставила? Вместе с мужем и детьми?» Полноватым так же доставалось от местных забияк. Тот детский страх восстал перед ней в образе миниаюрной блондинки, с ненавистью взирающей на Фелицию. В уголках её тёмно-зелёных глаз собрались кристаллы слёз боли. Боли, вызванной вечным неприятием, издевательством, презрением к её телу. Даже острая на язык Медия не смогла ничего сказать, поражённая словами подруги. Чаша терпения Лайи переполнилась. Видя, что Фелиция не находит в себе сил возразить, да вообще хоть что-либо сказать, Бёрнелл резко выступила вперёд и заградила подругу своей спиной, словно воин, бросившийся на верную смерть, но прикрывающий раненного товарища, дабы у того было время отступить. — Двольно, Лукилла! Опомнись и осознай, что ты говоришь и извинись перед Фелицей за несправедливое оскорбление! — Лайя вперила острый, грозный взгляд в сверкающие гневом серые глаза девушки. — Прочь с дороги, оборванка! Тебя не учили твои тупоумные родичи не встревать в разговор вышестоящих?! — оскорбление одно за другим срывались с острого язычка Лукиллы, раскрасневшийся, разозлённой, как кабан, загнанный в угол охотниками и псами. — Не вижу перед собой вышестоящих. Вижу лишь обиженную девушку, чья речь грубее домотканной ткани, — заметила Лайя со студёным, обжигающим спокойствием, не повышая и не понижая голос. — Фелиция справедливо сделала тебе замечание. Достойно и благоразумно будет принять его к сведению и исправиться, а не начинать бросаться бессмысленными оскорблениями. — Да кто твоего мнения спрашивал, а, дикарка?! Фелиция сама за себя ответить не может?! Наняла никудышного адвоката?! — Лукилла нервно рассмеялась, ткнув пальцем в сторону Лайи. — Кыш, нищенка, дай мне разобраться с этой жирухой, а после уже займусь тобой… Резкий удар… Лайя хлопнула в ладони, отчего разгорячённая спором, осознанием собственного мнимого превосходства Лукилла застыла как вкопанная. Застыла и широко раскрыла глаза, точно испуганная сова, поражённо смотря на «дикарку с Викулуса», взирающую на неё с осуждением и искренним непониманием. — Приди в себя! Очнись наконец-то и осознай, какие омерзительные слова зловонной жижей вытекают из твоего рта, — Бёрнелл пришлось постараться, чтобы сдавить в горле рвущийся крик, задушить желание отвесить наглой девице пощёчину. Изящные пальцы обхватили юбку хитона. «Пусть так, но только не кулаки… только не кулаки… Мы не опустимся столь низко… Не опустимся», — такую мысль мантрой она повторяла про себя, силясь обуздать ярость обиды за подругу, за несправедливости, за извечные придирки таких, подобных Лукилле. — Ты винишь меня и моих родичей, ставишь себя выше других. Но чем ты выше? Чем? Происхождением одним только? Тогда позор твой ещё сильнее — ты, кичащаяся своей знатностью, сейчас опустилась на самое дно, позволив себе выразиться грубо на замечание, сказанное тебе во благо! Думаешь, лучше узнать о том, что ты делаешь что-то не так из уст самого Императора? Разве так ты не поставишь под удар имя своей семьи? Лукилла из Ацилиев сделала шаг назад под давлением горящего осуждением взгляда, под непомерной тяжестью ледяных слов этой «необразованной провинциалки», на которые знатной плебеянке не было чем возразить. Лайя сделала шаг вперёд — Лукилла назад. — Будут довольны твои родные, прознай они про твоё поведение, твоё нежелание учиться? — в каменной неизменности тона образовалась трещина дрожи чувств, эмоций, что, точно подводные вулканы, извергались в её душе проявлениями злости, негодования, жалости, осуждения. — Сомневаюсь. Помнишь, как ты, гордая, осуждала меня за плохую латынь? Я в тебя и шпильки не пустила, так как ты была права — я говорила ужасно. Отвечала лишь на глупые придирки к моей планете. Так почему ты не можешь поступить так же, заткнуть поток брани, как и пристало настоящей благородной матроне? Лукилла вдруг сделала шаг вперёд, встала вплотную к Лайе. Однако, чтобы сравняться с ней ростом, она встала на цыпочки. И, дыша отрывисто, тяжело, бросила ей в лицо, опаляя мятным дыханием: — Не смей, грубая деревенщина, сравнивать меня с собой!!! Ты, полуграмотная безмозглая дура! — Я не сравниваю, — зашипела Лайя, пронзив соперницу взглядом. — Я предлагаю тебе один из выходов. Боишься сравнений? — Замолкни! — взвизгнула Лукилла, закрыв уши руками. — Боишься, значит… Сердце колотилось. Во рту пересохло. В горле першило, будто она вновь, как в том видении, наглоталась песка. Лайе стало дурно, противно от тьмы, переполнявшей каждый уголок комнаты, пропитавшей воздух зловонием вражды. «Я слышу, как сипло дышит Фелиция… Представляю, как ей больно, обидно… Но и Лукилла, видимо, оказалась задета её словами. Разбередили старую рану, подняли из души страх… Но это не дает ей права так говорить о ком бы то ни было!» — эта мысль придала Бёрнелл решительности, наполнила изнурённо сознание силами продолжать бороться. Бороться, чтобы донести мысль. — Не зря Саллюстрий писал: «Достаточно говорливости, мало благоразумия». Ты не имела никакого права ТАК, — она повысила голос, выделяя частицу, — говорить о Фелиции. Она — элегантная, красивая и умная девушка. — Да она жирная! — выплюнула Лукилла, зайдясь истерическим смехом. — Да-да-да, жирная! А ты — уродливая! Как и твоя речь и вся… вся… всё! — Не тебе решать. Не тебе и какому бы то ни было недоумку пустоголовому решать, что есть красиво, а что нет. Красота в глазах смотрящего, — выпалила Лайя и сделала решительный шаг вперёд. Эта необузданная энергичность её действия заставила Лукиллу попятиться. Но лишь на миг… В следующее мгновение она бросилась на Лайю, вцепилась в её распущенные волосы точно паук лапками в тельце жертвы. Не ожидавшая такого поворота событий она не успела защититься. Резкая вспышка боли вырвалась изо рта жалобным вскриком. Фелиция и Медия бросились оттаскивать разъярённую, рыдающую Лукиллу. Мысли в голове перепутались, а к щекам прилил жар. Забурлил адреналином гнев. «У неё истерика! Я её не ударю… не ударю… Не смотря на то, что так хочу», — она умоляла саму же себя не распускать руки, не усугублять ситуацию. Лайя бросила сдавленное: — Фели, беги за медиком! — Я…я… — потерянно протянула подруга, однако, она резким ударом по щеке привела саму себя в чувства. — Мигом! — Мелкая, а ну-ка прекрати! — вскричала Медия, обхватывающая подругу за талию. — Я. Тебе. Не. Мелкая!!! — закричала она и выдохнула, ощутив, как её руки обхватили более сильные, шершавые. — Ч-что… — Р-рья!!! — громкий, резкий, точно выстрел, вскрик Лайи окончательно смутил Лукиллу. Решительный шаг назад — миг боли — долгожданная свобода. Лайя дрожащими руками обхватила взъерошенные волосы. В голове пульсировала мысль: «Мне удалось. Я смогла… Обмануть её… Вырваться…» Лукилла же обмякла в руках Медии, покорно позволив сопроводить себя до кровати. Тяжело, прерывисто дыша, Лайя обессиленно поплелась к своему алькову и упала на стул. Положила голову на скрещенные руки и закрыла глаза. Горячие слёзы потекли по щекам… Так хотелось убежать отсюда в напоенные дымными ароматами покои Цезрая. Убежать и прижаться к боку взрослого сильного мужчины, который поймет, который успокоит, который обнимет крепко, и она забудет ужасы этого мира, будучи в безопасности его рук. «Невозможно… Это невозможно… Слишком много зависти, желчи, ненависти, непримиримой вражды в этом дворце… Они терзают душу, рассекают на тысячи частей… Плюют и топчут… Пока не останется даже искры света…» — поток размышлений уносил её далеко от злосчастной комнаты, однако, встревоженные голоса Линдры и Урании прервали это невидимое приключение. — Что вы натворили, пока нас не было?! — воскликнула Линдра, осматриваясь. — Лайя, проклятье, ты жива там вообще?! — Угу… — содержательно и кратко ответила она. — Так, девушки, кто тут переволновался? Кому укольчик сделать? — сахарный голосок медсестры подсластил горькую атмосферу комнаты. За ней следом вошёл высокий доктор в бело-голубом халате, записывающий на ходу что-то на прозрачном планшете. — Мозгоправ пришёл. Больную вижу. Данные получил. Устина, давай, быстро поспрашивай, какого морского монстра тут произошло. Из лепета Фелиции я так ничего и не понял. — Будет исполнено! — задор Устины казался чужеродным в этом унынии. Урания же не упустила случая отпустить комментарий: — М-да… Оставь дураков на пару минут — голову расшибут не только себе. Суматоха захватила в свою безобразную вереницу событий всех: безэмоциональные вопросы доктора, шумное дыхание Лукиллы, сбивчивый шёпот Медии, спокойные ответы Урании. Медсестра Устина тоже что-то приговаривала елейным голоском. Однако всё внимание Лайи было направлено на Фелицию, которая, шумно высмаркиваясь в платок тонкой хлопковой ткани, пыталась подобрать слова, чтобы отблагодарить подругу, да и ничего не понимающей Линдре требовалось рассказать о произошедшем: — И так смело пошла на неё!... А я уж вообще, как последняя статуя стояла и соображать перестала… Мы ведь с Лукой так общались всегда хорошо… Я бы и подумать не могла, что моё замечание её прямо-таки за живое заденет! Линдра раздражённо хмыкнула и приобняла подругу за плечи. — По делом ей будет. Нечего беситься, если недоучка. — Я думаю, корень всех зол в её прошлом, — устало заметила Лайя, услужливо подав Фелиции другой платок. — Но это не делает ей оправдания. Вообще… Прошу, — она всмотрелась в покрасневшие от слёз глаза с успокоением и вместе тем мольбой, — не принимай её необдуманные, пустые, да просто идиотские слова всерьёз. Ты — очень красивая девушка. Когда ты впервые подошла ко мне, тогда, на уроке танцев, я, испугавшись, подумала, что где-то оплошала, раз ко мне такая знатная матрона лично явилась отчитывать! Уголки губ подруги дрогнули. — Уж прямо так и подумала? — Вот прямо так. Говорю, как есть, от сердца, — Лайя демонстративно положила руку на грудь, будто намереваясь произнести клятву. Линдра выразила своё одобрение теплотой взгляда и кивком головы. Фелиция же, смущенно потёрла раскрасневшийся нос и тихо засмеялась былым, живым, энергичным смехом. — Ух, Лайя, ну я даже не знаю, что сказать… В следующий раз постараюсь выглядеть… Менее… — Потрясающе? — Бёрнелл приподняла бровь. Линдра прыснула в кулак, а вот Фелиция пусть и тихо, но расхохоталась от души. — Вот да, чтобы не пугать тебя, а потом самой не пугаться твоему умению отвешивать комплименты. — А вы думали мы на Викулусе зря время тратим? — Смотря на тебя, хочу сказать, что нет — далеко не зря, — Фелиция приложила пухлые руки к груди и мечтательно протянула. — Ах, поскорее бы вернулся мой Прокул! Он сейчас в другой Системе, обучает новобранцев… Линдра хмыкнула и покачала головой, которую вскоре положила на плечо подруги. — Ну, началось. Готовься, Лайя, сейчас ты узнаешь всю их историю любви, начиная от рождения Венеры… — Такой долгой и древней я ещё не слыхала! — Бёрнелл тихо рассмеялась, позволяя себе забыться в том тепле света дружбы, источаемом отношениями этих двух девушек — Линдры и Фелиции, ставшими и её подругами. Отчаяние постепенно начало отступать по его гнётом. «Ведь так же и мой свет души обращает в бегство демоническую тьму», — мысль навеяла воспоминания о своих неудачах в познании собственной души, неспособности расшифровать послание Лале, на первый взгляд кажущемся прозрачней горного ручья. Однако от уныния её отвлекла Фелиция, начавшая с запалом влюблённой девушки рассказывать о добродетелях своего избранника Прокула Кация — второго центуриона первой когорты IX легиона Цезаря. Описывая Прокулла, Фелиция всегда добавляла, что ради неё он прилагает все усилия, дабы стать первым центурионом — Primus Pilus (Примипил) — самое высокое звание среди среднего офицерского состава. «Тогда он сделает мне предложение, и отец не сможет сказать, что, вот, мол, бедный, незнатный и в жизни добился только того, что похудел…» За такими разговорами их застала озлобленная Ботилда, узнавшая подробности произошедшего от доктора и медсестры. — Ну, несносные девицы, погодите-ка, устрою вам такую головомойку, что мозги свои соскребать со стен своими шелковыми платьями будете, — увесистый кулак был серьёзным аргументом в сторону угрожающего заявления. — Завтра получите на орехи… Доктор сказал, не беспокоить Лукиллу. Ух, молитесь, чтобы никто об этом позоре не прознал, иначе попадёте лишь на пир подземный. Болванки пустоголовые! «Могло быть и хуже. А так… Буря миновала. Хотя, мне кажется, что наша Ботилда пострашнее Сциллы и Хабриды будет», — так подумала Лайя, качая головой в полутьме своего убежища, милого приюта — алькова. Но лишь только лёгкая ткань ночной туники коснулась разгорячённого после душа тела, шторка колыхнулась, и Линдра бесцеремонно проскользнула внутрь, под испуганный взгляд девушки. — Фух, это ты! — А ты ждала кого-то другого? — она хмыкнула и прищурила глаза, лукаво смотря на порозовевшее лицо Лайи. «Она ведь о нём говорит… Ох, ну, конечно же, ждала дожидалась, пока ко мне придёт самый могущественный человек Галактики, чтобы… напомнить о правильном произношении слов! Конечно же ради этого», — хотелось улыбнуться, но ей удалось сдержать порыв. Лишь покачала головой и опустилась на постель. — Вообще никого не ждала. Ботилда ушла — нагоняй давать некому. — Хм, ну мало ли… Впрочем, да, кроме неё сюда только рабыни заглядывают во время уборки. Однако, — Линдра скрестила руки на груди, словно стыдясь огласить цель своего внезапного визита, — я не шутить к тебе пришла. Скорее… Ну… В общем… «Смущается? Вероятно, хочет личным поделиться. Линдра с трудом открывает душу перед кем-то. Её не стоит торопить, иначе собьётся с мысли, окажусь ещё и виноватой», — умащённые кремами руки источали тонкий аромат персика, розы и ванили. Лайя обхватила пальцами колени, приняв выжидающую позу. Указала на кровать, приглашая присесть, но подруга лишь помотала головой. Наконец найдя в себе силы Линдра решилась произнести непривычно уязвимо, тихо: — Спасибо за то, что помогла Фелиции… Правда… Это не пустяк, Лайя, поверь, для неё нет оскорбления хуже, чем обвинение в излишестве веса… У них это семейное, там никто не порицает и не жалуется ни на что… А тут, эти, — она раздражённо взглянула на импровизированную ширму, — безмозглые курицы только и ищут повода, чтобы прицепиться. Как уличные шавки, бешеные шавки. «Я понимаю её обиду… Но опасно так говорить, если услышат, то тут начнётся игра на выживание», — так подумала Лайя и, поднявшись, осторожно коснулась пальцев Линдры. — Согласна… Они ведут себя омерзительно… Но мы будем другими, не позволим себе несдержанности в выражениях. Хмыкнув та бросила: — Правильная ты наша… В общем, считай, что первое желание ты уже отработала. Будет твоей наградой за храбрость, — Лайя ощутила на своём плече крепкую, горячую ладонь. Невольно стало жарко от осознания, что она начала частично отдавать часть долгов, о которых ей не давали забывать ни собственная память, ни страшные слова Акепсия. — Я…я не могла поступить иначе… Они не имели права оскорблять, говорить чепуху, навязывать свои представления другим. — Ты права, Лайя… Ох, если бы все люди думали так, мы бы не жили бы в таком скотском мире, — Линдра хмыкнула и, похлопав её по плечу, прошептала с грустью, глубокой и в то же время отстраненно-далёкой, как случайно услышанная в пустыне песня путника. — Ладно, бывай. Спи спокойно, пока, кхм, у тебя и это не отнял. «То Ботилда, пока Император ей лично не рассказал, а теперь Линдра… Мне вовек не оправдаться!» — смущённая Лайя выпалила: — У меня отнимают вечера, а не ночи. — Радуйся. А то от вечера до ночи не так уж далеко… — сопроводив свои слова усмешкой подруга-учитель, взмахнув роскошными кудрями, скрылась за портьерами, оставив Лайию наедине со спутанными мыслями и чувствами. «Мне это чувство гибелью грозит… Уйду, я обязательно уйду отсюда… И не увижу его никогда… Оттого надо позволить себе отмучиться, сгореть в пламени сейчас, чтобы уже после восстать из пепла с новыми мыслями, силами… Ужас, если чувствами», — под ладонью было особенно ощутимо биение сердца, в темноте же особенно осязаема горечь печали, а в одиночестве особенно отчётливо слышался вопль души, словно бы молившей её об обратном. — «Молчи, молчи, не это важно! Важно другое — понять за что, нет, за кого я должна бороться, используя дарованный мне свет… Я не чувствую его, но нет», — Лайя стиснула зубы, зажмурила глаза, желая поскорее успокоиться, чтобы попытаться вновь восстановить контакт с магией внутри неё. — «Я не сдамся… Не сдамся… Не отступлю, когда уже пройдено так много». Ответом на её отчаяние послужила лишь гнетущая одинокая тишина.

***

Нежные пятки обжигал холод мрамора. Горячее волнение жгло сердце и душу. Разве могло быть иначе? Разве может быть иначе, когда эту ночь она разделит с недосягаемым, великим Императором всего Населённого Косомоса? Орианна, пусть и была профессиональной гетерой, только вот ни один из её клиентов, даже самый знатный, не мог хоть сколько-то приблизиться к нему. К Цезарю, ожидавшему её. Впервые Орианне выпала честь увидеть державного правителя так близко… В принципе увидеть. Она не верила мрамору, изображающему его прекрасным и великим. Разве не очевидно, что ради сохранения жизни и платы скульпторы даже из самой занюханной девки из лупанария первую красавицу вылепит? Так думала и говорила она. До этого момента, пока воочию не увидела его. «Какой мужчина… Какой высокий… Как аристократично бледен… Какой сильный…» — Орианна потеряла дар речи от вида Цезаря, от его тяжёлого ледяного взгляда. Невыносимого. Она не смогла выдержать — отвела глаза. Глянула на безмолвного Пуда, вставшего на несколько шагов позади неё. Покорно опустив стриженную голову, мужчина ждал приказа господина. — Спасибо, Пуд. Можешь отдыхать, — голос тихий, но, казалось, дрогнули стены от его скрытой, сдерживаемой мощи. «Или может быть моя фантазия?» — беспомощно подумала Орианна, пытаясь из последних сил не опозорить себя нелепой растерянностью, которой и вовсе не должно быть у гетер. Только вот она лишь три года назад официально стала ею. Не успела наловчиться. — «Расскажу, старашие от зависти челюсти по полу собирать будут». «Отвалятся, когда узнают, кем был мой клиент», — объяснимое злорадство придало ей уверенности. На долгих пару секунд, пока Цезарь вновь не заговорил: — Подойти ближе. Орианна хотела бы ответить положенное: «Как прикажите, Великий Цезарь». Только что случилось с её голосом? Куда он пропал? И всё же воспитание взяло верх над смятением души: гетера успела скрыть волнение за почтительным поклоном. Повиновалась не без страха, ведь Император точно не обозначил расстояние. «Подойти — насколько? Вплотную? На несколько шагов?!» — с каждым едва различим «тук», издаваемом соприкасающимися с мрамором сандалиями, паника нарастала, как волны на море во время бури. — «И, вот, почему, почему нельзя точно…» Однако вдоволь повозмущаться неточностью приказа ей не дал отдавший его. Тяжёлые руки Императора легли на покатые женские плечи. Орианна вздрогнула от неожиданности и больше от страха, который испытывали многие перед Цезарем. Властью ли единой или чем другим был он был порождён — им самим оставалось неясным. Быть может патрулирующие улицы когорты роботов-легионеров водворяли в душу ужас, или же корабли, оснащённые оружием, могущим уничтожать целые города, или строгость законов — неизвестно. Непонятно. И не время сейчас изыскивать глубинную причину того холодящего тело, разум и душу чувства, что возникло от одного лишь прикосновения. Орианна поторопилась опалить его смелыми мыслями: «Долой трусость, достойную какой-нибудь невинной овечки! Я — прелестная гетера. Пленяющая, покоряющая, но не пленённая и не покорная». Она уверенно подняла голову, чтобы заглянуть в глаза державному правителю и сказать ему подготовленные слова. И вновь, будто в насмешку над её усилиями понравиться, Цезарь располагающе улыбнулся и пальцами приподнял округлый подбородок. И воспылавший в душе пожар сжёг заготовленные слова. От их пепла можно было задохнуться. Орианна вновь промолчала. И могла ли вести себя иначе, когда, встревоженная, взволнованная, с любопытством рассматривала черты лица Императора? «Вблизи ещё бледнее… И линия скул, чудится, острее… А взгляд наоборот стал мягче — можно смотреть без опаски быть подавленным холодным величием… Неужели понравилась?» — ободрив себя такими мыслями, молодая гетера пленительно улыбнулась, томно опустила закруглённые на концах ресницы. Губу решила не закусывать — пошло, грубо, в духе тех девок с улиц. — Орианна. Верно? — глубокий, грудной голос выбил дыхание, как точный удар в живот. — Верно, Великий Цезарь, — нежно, приглушённо произнесла она. Пальцы Императора были мозолистыми, к её удивлению. Она ожидала аристократической нежности рук, а не грубости воина. «Но даже в этой шероховатости сокрыто величие… Этими руками он создал Империю», — размышляя подобным образом Орианна всё больше осознавала исключительность своего положения. И свою в том числе. Ведь среди первых красавиц выбор Цезаря пал на неё… Очертив её подбородок обжигающим прикосновением Император сказал кратко: — Раздевайся, Орианна. Непреклонность приказа, скрытая в мягкости тона. К неудовольствию девушки он отстранился и пошёл к креслу, чтобы там снять с себя восхитительную пурпурную тунику. «Не позволит к себе прикоснуться вот так… Видимо, для Великого Цезаря раздевание партнёра — это не просто надобность, а проявление привязанности. Или, быть может, ему просто не подходит по статусу, или же неприятно», — последние варианты радовали молодую гетеру намного больше первого. Орианна опустилась в противоположное кресло, чтобы снять сандалии. Пока развязывала хитросплетение ремешков из мягкой окрашенной кожи, успела рассмотреть переплетение молний цвета бронзы, что зажимал в когтях разверзнувший крылья могучий орёл. «Изысканная работа. Под стать безупречному вкусу Императора», — и вновь тепло самодовольства согрело самолюбие молодой гетеры. Поднявшись она положила лёгкую ладонь на правое плечо. Её платье — нежно-персиковое красивыми волнами укрывало тело от взглядов, впрочем, оставляя полностью обнажённым левое плечо и руку. Правая же терялась в драпированных складках ткани, полумесяцем огибающим платье и крепящимся сбоку благодаря сребротканому цветку. Дрожащие огоньки на кончиках свечей наполняли покои тёмно-оранжевым, приглушённо-жёлтым светом. Орианна знала, что её чуть смугловатая кожа приобретает особый, чарующий оттенок при таком необычном освещении. «Император — любитель архаики?» — игриво подумала она. Подцепила кончиками пальцев ткань и начала медленно спускать платье. Сначала с плеча. При этом зоркие карие глаза неотрывно следили за действиями Императора, его выражением лица. Орианне пришлось подавить вздох восхищения при виде обнажённого правителя. Он был… Силён. Несомненно. Крепкое тело являло собой результат физических упражнений, а мускулистые ноги — привычки долго ходить или же покрывать маршем не один десяток километров. Уже и молодой гетере, как тем уличным девкам, какими она именовала проституток, хотелось прикусить губу — настолько она была пленена силой Императора, нашедшей воплощение и в его наружности. Цезарь смотрел на неё с непроницаемым спокойствием и лёгкой полуулыбкой на аристократичных губах. Своей наготой он смущён не был, на её же он смотрел так, будто любовался изысканной скульптурой, а не женщиной, с которой намеревался разделить ложе. «Пусть. Ну и пусть восхищается мною… Я покажу, какова сила женского очарования», — Орианна уже смелее улыбнулась и оголила грудь, живот, бёдра и наконец легкая ткань пала к её ногам, омыла их шёлковым озером. Исполненным благородного изящества жестом гетера поправила чуть волнистые локоны цвета топленного шоколада. Распущенные. Таково было желание Цезаря, выраженное в записке, составленной его слугой Пудом. Император кивнул. С той же улыбкой приказал: — Подойди ко мне, прекрасная Орианна. Окрылённая его словами она, точно кошечка, подошла, будто бы подкралась к нему, вблизи ещё более величественному и притягательному. Ей так хотелось коснуться сильной груди, увитых сетью вен рук, прижаться к мощному мужчине и ощутить на себе, какого это быть любовницей Императора. «Уверена, он свёл с ума не одну женщину», — подумала Орианна, справедливо посетовав на то, что не все патриции могли похвастаться таким видимым благородством древнего рода. — Повернись, — Цезарь усмехнулся, — и не бойся. Я завяжу тебе глаза. — Могу я узнать почему, Великий Цезарь? — на выдохе спросила Орианна, ощущая его руки в своих волосах. — Скоро ты ощутишь почему, — его голос слился со тьмой. Мягкая ткань холодила разгорячённую кожу. Былой страх перед Императором вернулся. Орианна была слишком открыта и беззащитна перед ним, отнявшим у неё последнюю возможность сохранять уверенность — зрение. «И всё же волнительно… Я и подумать не могла, что Великий Цезарь такой… экспериментатор. И доминатор. Он отнимает возможность даже немного взять верх над ним», — от этих мыслей ей становилось лишь жарче, нестерпимее хотелось ощутить нечто, о чём он говорил ей. — «Какой мужчина!» И только Орианна успела закончить свою мысль, как Цезарь тут же с лёгкостью подхватил её на руки. Она тихо охнула, прикрыв ладонями небольшие груди, ибо её тело — единственное, до чего она могла коснуться без страха показаться нелепой. Ей становилось дурно от одной мысли, что попытался она обхватить шею Цезаря, могла бы с лёгкостью ударить его по носу или просто объять воздух. Несмываемый позор! В черноте ощущение невесомости троекратно усиливалось, отчего возникало ложное представление, будто она застыла в воздухе, в Небытие, где нет ни земли, ни неба. Всё неразличимо, страшно, ново. Спустя мгновение шёлковый пурпур покрывала принял растерянную гетеру в свои холодные, скользкие объятия. «Фу, тело покрылось гусиной кожей! Выглядит отвратительно! Человеческая природа в принципе в большинстве своём полна омерзения», — бурлящая злость на несовершенство кожи отразилась лишь румянцем на щеках, который Цезарь не приминул не прокомментировать: — Твоя стыдливость достойна уважения, Орианна. Признаться не ожидал увидеть румянец на лице гетеры, — во тьме ей чудилось, будто его голос раздавался сразу со всех сторон, такой обволакивающий, проникающий под кожу, в самую душу. — Впрочем… — хриплый смешок. — Так даже лучше… И не успела Орианна кокетливо поинтересоваться для кого, как вдруг с губ её сорвался сдавленный вздох — гладкости её кожи коснулось скользкое перо. Обострённость ощущений дала о себе знать сладкой негой, разлившейся по напряжённому телу. Осознание значимости близости с Императором, восхищение его красотой и приятное головокружение от его голоса слились в единое жгучее чувство, распаляемое холодностью пера, сравнимой разве что с отстранённостью Цезаря. Орианна подсознательно осознавала, хоть и не могла понять природу этого знания, что мысленно он пребывал не с ней, а среди сонма собственных проблем… И не так была не права молодая гетера. Он действительно был отдалён от одного лишь наслаждения их близостью. Однако не проблемы занимали его. А проблема. Одна. «Лайя… Надеюсь после этой ночи её имя и образ прекратят преследовать меня», — ледяной взгляд с интересом эстета скользил по восхитительному телу, гладкому, как мрамор, напоенный нежностью шёлка. Цезарь до этого не помышлял о служанке из Викулуса, погребя её фантом под завалом неотложных дел. Только вот внезапное смущение прекрасной гетеры, коего он никак не ожидал увидеть от девушки такой профессии, высвободило воспоминания о том дне, когда он впервые задумался о Лайе как о женщине. Желанной женщине. Тогда он задумался, а как бы отрегировала она, сотвори он с ней нечто подобное… Сохраняя непроницаемое выражение лица он наблюдал за тем, как Орианна приподнимается, льнёт к перу, будто силясь достать до держащей его руки. В таящем свете свечей, этого воспоминания о былой Земле, её кожа казалась оливковой, совсем как у Лайи. Кончик пера очертил линию груди. Медленно поднялся выше… «Интересно, она бы попыталась укрыться от моего взгляда?» Ворсинки коснулись твёрдых сосков — девушка со вздохом сжала простыни изящными пальцами. «Может она бы попыталась схватить перо, прекратить пытку?» Цезарь задумчиво провёл невесомым пёрышком ниже, по напряжённому животу. «Повторяя «мой император», просила бы остановиться?» Оно скользнуло ещё ниже… Истязаемая сладостной пыткой издала сдавленный стон. «Или наоборот, желала бы продолжения, пылала бы любовью, подобно Цирцее, увидевшей Одиссея?» — мысли сложились в обманчивой, неверной полутьме в образ Лайи, распростёртой на пурпуре, изнеженной от изощрённой ласки, тянущей к нему хрупкие руки. Её пышные волосы размётаны по кровати… Её чувственные губы приоткрыты в ожидании… Сама она, точно распустившийся цветок, пленительно нежна, поэтично прекрасна, точно Пирама, если бы та смогла воссоединиться с вожделенным Фисбом. Цезарь отбросил перо и вдавил её в кровать тяжестью своего тела. Пусть и упёрся руками по обе стороны от девушки, однако, всё же решил обездвижить её, будто в страхе, что та упорхнёт из его объятий. Отзвуки их длительных бесед эхом повторяли мелодию её голоса… — О-о-о, мой… — Т-с-с, — его шипящий шёпот жаром обдал всё тело Орианны. — Слова излишни в этот момент. Вместо ответа он получил поцелуй в подбородок. Цезарь усмехнулся, провёл подушечками пальцев по губам. В действительности он не желал разбивать хрупкую иллюзию. Он осознавал, кто перед ним. Осознавал и желал, чтобы на её месте была другая. «Орианна не отказалась… Лайя откажется. Ей нужно большее, чем гордость за разделенное с императором ложе. А разве я могу… Хочу дать ей большее?» — вместо ответа он коснулся сухими губами нежной шеи. Убедил себя оставить бредовые фантазии… Но с каждым вздохом, прикосновением, ощущением шёлковой мягкости волос он видел перед собой её, Лайю, изнывающую от нежности к нему. Это сводило с ума… Доводило до исступления… Головокружения от желания обладать ею, видя свет той искренности в глубине карих глаз… Пытаться телом познать благородство души низкорожденной девушки, Цербер знает как ставшей ему столь дорогой, важной, проклятье, нужной! Так, Цезарь овладел одной, желая другую. Он крепкими руками сжимал бёдра Орианны, уже потерявшей всякую сдержанность. Её сладострастные стоны, вздохи отражались от расписанных фресками стен, мозаичного пола. Кажущиеся хрупкими руки с неистовством тигрицы сжимали мускулистую спину Императора. И он видел, видел перед собой Лайю, его нежную голубку, льнущую к нему, бережно укрывающую его своими руками-крыльями. Он бы отдал многое, если бы Орианна могла столь же чисто, по-старинному изящно сказать ему нечто нежное, согревающее… Цезарь считал её своей, потому что благодаря его милости она осталась здесь, отточила латынь, образовала свой ум и душу, восприимчивую к прекрасному… Он приложил руку к её совершенствованию и потому, он не думал отпускать её от себя… Наоборот — желал прижать к себе, к простыням, зарывшись в волосы шептать о своём признании её способностей, силы духа, нежности — всего, что трогало его в ней. «Что Вам мешает сделать это в реальности, мой император?» — её печальный голос отозвался из глубин сознания. «Твоё безразличие. Наше положение», — ответил он, со вздохом завершив любовное дело. Орианна в блаженстве прильнула к Цезарю, обхватив его цепкими руками. Он же лениво положил руку на гибкую талию. Вперив взгляд в потолок подумал со смешанным чувством: «Как ты меня назвала, Селеста? Старый имперский орёл? Пожалуй, не старый, я дряхлый. Я стал слишком восприимчив к случайным порывам чувств… Недостойно императора». С этим необходимо было что-то делать. Немедленно. Брешь нужно прикрыть. Вернувшись на свою виллу после блаженной ночи, Орианна обнаружила, что стол ее таблинума ломился от драгоценных даров — пустых, холодных металлов, блестящих, неискренних бриллиантов. Цезарь щедро отблагодарил её, как служанку, выполнившую свою работу: послания, обычного в такого рода делах, не было. «Уверена, он, как все мужчины, сдастся под мягким напором красоты… Я в этом не сомневаюсь», — молодая гетера безутешно успокаивала саму себя, путая ещё недавно ласкавшие Императора пальцы в жемчугах.