РИМ: Реальность и Мечты

Коралловые стены кружились, будто осколки стёклышек в калейдоскопе. Белый мрамор потолка, мощные стволы колонн, чернота экрана. Частица за частицей из крупиц интерьера собирался её маленький мирок — танцевальная зала. Она стала родной для Лайи за эти две недели. Каждый день, в разное время, в компании разных девушек она попирала каменный пол истёршейся мозолями ногой. Шаг за шагом она подходила к заветной цели — прослушиванию у Фабии, которая должна была решить, может ли эта служанка уже начать тренировать пробный номер или можно даже не пытаться… «Главное не перепутать: под звучание каждого инструмента подходит своё движение», — глубокий выдох вырвался из напряжённой груди. «Духовые — руки», — Лайя изобразила плавное, текущее движение волн. «Ударные — ноги», — перенесла тяжесть тела на одну ногу, вторую плавно выдвинула вперёд, затем устремилась туда всем телом. «Скрипка — плечи, грудь», — энергично повела плечами, сделала несколько неспешных движений торсом. Эти и другие комбинации Лайя повторяла себе изо дня в день, вбивая память о них не только в голову, но и каждую часть тела. Так, когда играет музыка, у неё нет времени вспоминать, думать, есть миг только для действия. Выбрав композицию, Бёрнелл начала разрабатывать танец под неё, чтобы показать его Фабии и, если повезёт, выступить с ним на пиру, который пройдёт уже через две недели. Песню для своего тараба она подобрала неслучайно. «Хоть душа лежит к другим, более печальным, я понимаю, что во время всеобщего относительного веселья слушать скорбный плач неразделённой любви — совершенно неприятно… Испортит впечатление даже не само исполнение. А ведь и до него их критика доберётся…» — такими и иными раздумьями Лайя аргументировала свой выбор. Однако не только предстоящее празднество волновало её. С каждым днём путешественница по неволе всё более разбирала единственный вопрос — для чего и кого она должна сражаться. Препарируя свои страхи и чувства под микроскопом самокртики, Лайя всматривалась в глубину каждого из них, выявляя причину своего неконтролируемого отторжения к силе Света Души. «После того, как неизвестный в капюшоне — возможно Мефис — пытался похитить некий медальон, пусть и во сне, запустился механизм событий неприятных, отталкивающих меня… Нет, ужасающих! событий. Милли столько раз пострадала из-за этого сверхъестественного кошмара!» — Лайя совместила элегантные трясочки животом и плавные движения рук, отрабатывая их перед ледяной поверхностью зеркала. — «И она может пострадать ещё и ещё, потому что тьма не отступает, а наоборот — набирает силы и готовиться выступить. Краски сгущаются. И у меня есть шанс, дарована возможность смыть их прочь. Помочь смыть их прочь… Ради Милли, ради моей сестрёнки я готова пойти на передовую». Сбивчивое дыхание следует за каждым движением и шагом. Обжигающий пот скатывается по укрытому лишь тонкой материей телу. «Как я видела, пострадать может каждый, кто находится поблизости от меня и Влада — мы мишени, которые нужно поразить Мефису, чтобы завладеть могуществом… Если буду стоять на месте, бояться и надеяться на кого-то, то первая же паду от его удара. И дам ему желанную силу», — плавно скрестив руки перед лицом, Лайя резко развела их в стороны, подняла вверх и закружилась в порыве ярости, гнева, так чувственно, по-дикому неукротимо, — «только фиг ему и отдельный котёл в Преисподней, а не Свет Души!» Египетские мотивы, музыка страны Нила, день и ночь звучит в голове. Нет спасения от неё ни во время сна, ни за реставрацией полотен, и даже во время бесед с Цезарем его слова подчас тонут в полноводной реке чарующих мелодий. «Он не остановится ни перед чем. Я не укроюсь от него… Это будет самое длинное самоубийство в мире. Он отыщет меня, иссушит и отшвырнёт с омерзением, как лишённый соков плод. Моя трусость продлит мне жизнь на какое-то ничтожное время, полное лишь горечи, страха и страданий», — Лайя выгнулась назад, подчиняя волнообразное движение рук ускоряющейся мелодии. Ноги были холодными даже под теплом одеяла. И наброшенное поверх покрывало не помогало согреться. Однако у Лайи не было выбора — восточные танцы по большей части исполняются без туфель, которые, точно кандалы, сковывают движения, приковывают к месту. Жалуясь про себя на отсутствие отопления, Бёрнелл смастерила подобие носков, так что ноги хотя бы ночью были в относительном тепле. «Удивительно, как не заболела ещё… Только, если мы не сможем противостоять Тьме — не до болезней мне будет. Нечто мощное, мрачное надвигается на наш мир, как рой саранчи. Сила Влада, магия Сандры, навыки и отвага Лео несомненно представляют собой достойный отпор врагу. Однако на войне нужен каждый, а нас мало итак. Я всегда отсиживалась… Вечно предоставляла другим право разбираться с происходящим, ведь у самой то сил не хватало, умений нужных не было», — Лайя потянулась всем телом вверх, внемля мелодии, точно цветок, направляющий лепестки к лучам жаркого солнца. «Однако будут. Будут! Принцесса вышла из башни, чтобы сразиться с драконом». Повторение одного и того же изо дня в день. Та же разминка, те же движения, та же музыка. Лайя подчинилась этому ритму жизни, позволила взять над собой верх, чтобы после низвергнуть и управлять всеми частями тела, точно конечностями марионетки — ловко и искусно. «Ради кого сражаюсь? Близких. Для чего? Чтобы не видеть, как доброта прислуживает злу. Чтобы не видеть, как страдают невинные, ибо непонятно, каким образом распорядится Мефис своей новой мощью. Не только мир Тёмных, но и людей окажется в опасности. Моя семья… мои соседи… друзья… знакомый пекарь из Парижа… даже вечно недовольный начальник — все они не заслуживают подобной участии… И если мой опыт хоть чем-то поможет, так значит, день не зря, жизнь не зря будет прожита!.. Мы вместе, все вместе закроем гештальты вековой давности!» — такие мысли, обдуманные на разнообразный манер, занимали Бёрнелл изо дня в день, потеснив даже мечты о беззаветной любви к Вседержавному правителю. По крупицам Лайя собрала все движения, мысли, порывы вместе, обернула их чёткой последовательностью и высвободила из клетки души прочь, отныне уверенная в своих действиях, в своём пути. Накипевшее взорвалось. Высвободилось. Вылилось в чарующий, магический танец, ведомый композицией «Тысяча и одна ночь». — Шероховатости есть… Ну, это мелочь, к тому же поправимая. Самое важное, — на усталом лице Фабии проступили заметные морщины, стоило ей улыбнуться шире обычного, — ты поняла дух танца. Его сердце и суть. В этом то и заключен смысл тараба… К тому же твои успехи за две с половиной недели, ну, честно, очень значительны, если даже не поразительны. В прочем, чему удивляться, если только не твоему упорству. Сердце забилось так сильно и часто, что Лайе показалось, будто этот звук слышен и учителю, смотрящей на неё со снисхождением понимания волнения первого выступления. Кроме них двоих после общей для всех репетиции в зале для выступлений ни осталось никого, кроме музыкантш. Не видела, но кожей ощущала колючий взгляд Урании-флейтистки — будто иглы в спину вкалывали. «Вероятно, она удивлена тому, что дикари с Викулуса, оказывается, не только в земледелии хороши», — про себя Лайя довольно усмехнулась, радуясь, что своим достижением смогла ещё и честь планеты, ставшей дорогой, отстоять. Тем временем Фабия несколько повысила голос, чтобы расслышали все девушки, и без того навострившие уши. Ведь слыханное ли для благородных римлян дело, чтобы провинциалы могли из себя что-то представлять… — На основании этого я дам отчёт Ботилде, и мы распорядимся, чтобы тебя, Лайя из Викулуса, включили в список выступающих на пире! «Не сон ли это?... Тогда почему ощущается, будто происходит наяву?.. Значит, я смогла? Смогла?» — не веря своим мыслям и ушам, она не нашлась, что ответить. Лишь приложила ладони к груди и склонила голову, безмолвно благодаря учителя за неоценимое доверие. Музыкантши же и вовсе растерялись, пытаясь осознать, насколько великой чести смогла удостоиться эта низкорожденная служанка. Фелиция охнула и едва не выронила лиру, благо, успела во время совладать с собой. Урания же скривила тонкие плавно очерченные губы в насмешливой ухмылке. Однако как штиль сменяется бурей, так и безмолвие быстро взорвалось из-за множества голосов, зазвучавших одновременно. — Значит эта будет перед самим выступать?! — Быть того не может! — Сараведливости ради, она действительно завораживающе танцевала! Фелиция одарила знакомых и подруг суровым взглядом, точно Диана провинившихся спутниц-нимф. Её зелёные глаза вспыхнули решительностью, а голос мог пригвоздить к месту суровостью: — Почему так говорите о Лайе?! Она своим нелёгким трудом добилась этого! Каждый день после основной репетиции бежала в малую залу и там тренировалась по несколько часов подряд! Это Вам не финики есть! Нам нужно брать с неё пример, ведь, честно скажу, такой усидчивости можно и нужно завидовать, чтобы самим стать лучше. Внезапно и Урания присоединилась к стороне защиты. — Вообще Фелиция права так то — прилежание за пояс заткнёт любого, знатного или нет. Так что давайте не нюни распускать, а покажем, что мы не хуже, чем эти деревенщины с Викулуса, — она ядовито усмехнулась, — иначе от позора, как от дерьма, не отмоемся. «Было глупо надеяться, что она не съязвит», — Лайя тихо выдохнула, в душе было неспокойно, так как похвала одной из «трио», которые уже полгода пытаются убедить провинциалку в её никчемности, воспринимается, как Троянский конь — с виду безопасный, но не изнутри. «То ли настроение хорошее, то ли задумала что-то… Однако же…» — её мысли прервала Фабия, призывно похлопавшая в ладони. — Так, распелись мне тут! Быстренько собирайтесь и бегите по своим делам! На сегодня всё! Повернувшись к Лайе, уже вознамерившейся пойти в душ и переодеться, учитель уже тише произнесла: — Только не зазнавайся и заниматься не прекращай. Здесь ценность алмаза зависит от блеска. Так что шлифуй свои действия, чтобы на пиру приглянуться кому-то. Повезёт — найдёшь сильного покровителя, и жизнь твоя изменится к лучшему. — Я не подведу Вас, учитель, — уклончиво ответила девушка, едва заметно улыбнувшись. — За это, конечно, сердечное спасибо. Ты только себя не подведи, — Фабия покачала головой и энергичным шагом направилась к выходу из залы. «Главное, чтобы заметили… Может мне удастся завоевать их уважение, расположить к себе и завести дружбу? Хотя…» — Лайя, устало выдохнув, поплелась к ванным. — «Кого же я обмануть пытаюсь? Я не могу предложить им ничего кроме… Моих навыков реставратора! Которые тут вне закона! Ладно, может сговориться удастся, в конце концов, им же выгода, а мне радость, что удастся сохранить то немногочисленное наследие Земли… Всё не могу выяснить, что с ней случилось. Не знает никто из знакомых и подруг. А у Цезаря спрашивать боязно, он же вне всяких сомнений начнёт разузнавать причину моего интереса». Однако безрадостность раздумий померкла в лучах счастья, такого ослепляющего, согревающего светом довольства. «Смогла! О, я смогла! Семена трудов приносят плоды. Сладкие и желанные», — Лайя мысленно прыгала от радости и, обхватив плечи руками, кружила, кружила под успокаивающую песнь безмятежности. Её душа будто горела изнутри неведомым, обжигающем пламенем умиротворения. В таком состоянии она ждала Фелицию, которая, по обыкновению, перед уходом должна была попрощаться с каждой знакомой и подругой, чтобы не задеть ничьих чувств. Но только стоило той завидеть свою подругу с Викулуса, задумчиво прильнувшую к колонне, как она тут же подбежала к ней и заключила её в пахнущие арбузом объятия. — Ну, Лайя, ну мощь ты наша! Не зря мы с Линдрой столько тосковали по тебе, аж лицо забывать стали! То тренируешься, то пропадаешь где-то с книгами, то Ботилда тебя волочёт, Цербер знает чем, заниматься! — Лайя не намеревалась перекрыть бурный поток слов Фелиции репликой. Это казалось вероломством по отношению к искрящемуся ликованию. Вместо этого Бёрнелл безмолвно обхватила плечи подруги руками, прижалась к ней, устало прикрыла глаза. «Навеянная злобой резиденции тьма обхватывает шею петлёй и душит, и стягивает горло, чтобы никогда более не смогла бы вдохнуть воздух свободы, счастья», — Лайя подозревала, что виной этому необъяснимому чувству стал Свет Души, который, будучи антиподом Мрака, оказался особенно чувствителен к его проявлениям. Ей удавалось ощутить, как ослабевает хватка лишь во время бесед с подругами, милыми знакомыми, как Клеменс и Фабия, и реставраторами. «Только с Цезарем иначе… Сложнее… Душа будто замерзает в ледяной пустоте. Его история, наверное, воистину невероятна и, боюсь вообразить, насколько противоречива… Однако в последнее время кажется началась оттепель. Он словно бы изменил своё отношение ко мне… Стал более мягок и даже учтив время от времени. Точно ли не произошло что-то?» — такими раздумьями занимала себя Лайя во время банных процедур или недолгого отдыха во время тренировки. Тогда, когда усталость валит с ног и лишает сил даже потянуться к книге. Однако сейчас её интересовала лишь Фелиция, которая, отпустив подругу из нежного плена, начала энергично тараторить, указывая рукой в сторону зала для пения. — Значит, ты будешь ждать у скамейки рядом с лимонным деревом? — Лайя только и успела, что кивнуть во время кратких пауз между словами. — Отличное место! Хоть там нет этих наглых дедов в тогах. Самим то не стыдно к молодым?... Ух, для них предписания морали — сказка перед сном. Я сейчас туда и обратно, за Линдрой сбегаю, задерживается чего-то. Опять, уверена, с Медией грызётся… А ты поторопись, займи нам местечко, мало ли, кто облюбовал так же, как и мы, уставший от любезного внимания старикашек. — Будь уверена, я не уступлю наше место никому, — хихикнула Лайя, прикрыв губы ладонью. — Всё, моё сердце спокойно, ровно как и по… Ну, — Фелиция хохотнула, — ты поняла! Жди нас! — Всенепременно, — сказала Бёрнелл уже в спину стремительно удаляющейся подруги. «Как чудесно, что не смотря на разницу в положении, характерах, более того — мирах — нам всё же удалось связать себя узами дружбы… Полгода назад я даже подумать не могла, что смогу так многое потерять в этом мире. Ох, нет, нет, нужно думать о другом, я ещё силу не пробудила, а уже мысленно всем прощальные письма написала… Следует подумать о наряде для выступления, оно ведь одиночным будет, а значит…» — неспешный ход мыслей и шаг прерывал до острой боли знакомый хрипловатый голос. — Тц, Лайя, сбавь-ка обороты, а то точно скаковая лошадь мчишься. — Урания… — за безразличием тона Лайя попыталась скрыть удивление и раздражение. — Древние авторы писали, что только опытные пехотинцы некоторых племён могли за лошадями угнаться. — Мимо. Я римлянка, а не варварка. — Оно и видно, — Лайя усмехнулась. — Древние римляне были плохими кавалеристами, а их пехота не предназначалась для подобных манёвров. Так что им было чему поучиться у варваров. Смех Урании, слышимый служанкой впервые, был подобен надрывному карканью вороны. — Змеюка. Ядом своим отравишь и ещё придушишь вдобавок. Уважаю. «За то, что убью? Разве за такое не осуждают? Странный повод…» — настороженность с каждым мгновением возрастала в душе. Мимо девушек прошли двое сенаторов. Один из них одарил Уранию полуулыбкой, на что та игриво приподняла бровь. Его спутник окинул высокую, стройную, одарённую объёмными женскими округлостями Уранию заинтересованным взглядом. Лайю же проигнорировали, будто её и вовсе здесь не было. «Оно и к лучшему, что мой облик внушает им представление, будто я рабыня… Не о таком внимании я мечтаю», — так подумала она, смотря на колышущиеся фиолетовые головки ирисов. Они словно бы стремились отдалиться, ни в коем случае не соприкоснуться с красноцветными собратьями, гордо покачивающимися из стороны в сторону. «Цвета Империи и Ордена. Поняла, когда освоилась… А ведь сразу мне бросилась в глаза необычность этого сочетания», — Лайя свернула на боковую дорожку, желая в обход подойти к заветному дереву. Она поняла, что навязчивая собеседница обязательно последует за ней. И, чтобы избежать встречи подруг с Уранией, решила пойти иным путём. «Уж лучше после расскажу о случившемся, чем вовлеку их в этот заведомо неприятный диалог», — так решила Бёрнелл, украдкой бросая взгляд через плечо. Заметила, что Урания, оставив сенатора наедине со вторым, поспешила за ней. «Явно что-то нужно от меня. После того, как мою кандидатуру выдвинули для участия в программе пира, я ожидала, что жизнь хоть чуть, да изменится… Но не так быстро ведь», — только успела прерваться её мысль, как Урания тут же начала свою речь: — Думаешь убежать от меня? — Нет, думаю о том, что же тебе от меня нужно, — Лайя остановилась посреди узкой полосы дорожки, с обеих сторон зажатой невысокими кустами терновника. Урания последовала её примеру. Теперь они стояли друг напротив друга. Лайя смотрела в насмешливые чёрные глаза, особенно выделяющиеся на узком бледном лице, что было обрамлено вьющимися чёрными прядями густых волос. Скулы показались ещё острее, когда соседка изогнула изящные губы, с верхней, пухловатой чувственной губой, в жалкое подобие одобрительной улыбки. — Я тоже не люблю тянуть быка за яйца, Лайя. В общем, я подошла к тебе, чтобы сказать… Не держи зла на Лукиллу. Она наговорила много всякого, но больше от переизбытка эмоций и старых обид. Её очень задело то, что твоя подруга сделала ей замечание при всех., тем самым выставив её некомпетентной в глазах остальных девушек… А этого Лука боится больше всего. Этого и того, что её незнание и импульсивность припишут тому, что она мелкая. Хотя только на два года младше меня — самой старшей из наших. «Такое откровение… Что сподвигло её сделать этот шаг? Сомневаюсь, что мой успех… Или всё же?... Нужно узнать и об этом, и о Лукилле. Я догадывалась, что причина её злости кроется в собственных комплексах и страхах», — Лайя вся обратилась в слух. При этом он всматривалась в лицо собеседницы, отвечавшей ей тем же, чтобы приметить изменение в мимике, взгляде. Такие, которые окажутся полезными при попытке распознать истинные намерения Урании, продолжавшей свой монолог: — У неё удивительно плодовитая мать: родила одиннадцать детей. Можешь себе представить? — она насмешливо изогнула густую чёрную бровь. — Наша мелкая — седьмой ребёнок. У тебя есть братья и сёстры? — Нет, — Лайя покачала головой, чувствуя, как болью в сердце отозвалась эта ложь. — Значит не поймёшь. И я её не пойму. С таким выводком родственничков кто угодно тронется умом. Учитывая, что у Луки три старшие сестры — вообще не удивительно. Если у неё что-то не получалось или она творила откровенную хрень, то всё списывали на то, что она ещё «ребенок», «подросла недостаточно», «когда вырастет, тогда поймет». А у Лукиллы обладает не духом покорной благочестивой ромашки, — Урания скрестила руки на груди, — а капризного самоуверенного ребёнка. О, не поднимай на меня бровь, Лайя, ты прекрасно расслышала, что я сказала. Лука — ребёнок, — жёстко отчеканила девушка, щёлкнув пальцами. — Ребёнок, который хочет казаться взрослым… И, если не потакают её желанию, то как всякий ребёнок она начинает топать ножками, плакать и беситься, что мир, оказывается, не такой, каким она видит его. — Но ты ведь всё равно в хороших отношениях с ней. Значит, принимаешь такой, какая она есть, — осторожно заметила Лайя. Лёгкий ветерок игриво тронул ткань платьев, запутался в свисающих прядях и умчался прочь, беспокоить цветы в другой части сада. Отовсюду доносился шелест голосов, однако, выбранная аллея из-за своей невзрачности — здесь совсем не было статуй и даже скамеечек — не пользовалась любовью у прогуливающихся. Лайя и Урания всё так же продолжали стоять друг на против друга. Взгляды скрещены, точно мечи врагов, намеренных отступить только при полном поражении противника. — Принимаю, потому что не питаю иллюзий касательно людей. Все они ненормальные. Каждый по-своему, — Урания хмыкнула. — К тому же должен же кто-то взрослый вразумлять эту дурёху. Медия слишком ветрена для этой роли. «Ну, а ты, разумеется, идеальный вариант: взрослая, ответственная и самая лучшая», — эта фраза так и норовила слететь с языка, однако, Лайя попридержала её, не желая одним необдуманным поступком разрушать только установившуюся хрупкую связь между ней и соперницей. — Надеюсь, твоих компетенций будет достаточно для этого, потому что сказанное Лукиллой по меньшей мере омерзительно. — Я удивляюсь, как ты ещё удержалась от того, чтобы не ударить её, — голос девушки стал более низким, шипящим, заговорщическим. — Тебе ведь хотелось… «Хотелось», — честно призналась себе Лайя, дрогнувшая от одного лишь воспоминания о событии двухнедельной давности. Однако не только это заботило её. — Неважно. Скажи, почему вдруг ты решила мне рассказать об этом? — Может, чтобы обелить имя моей глупой маленькой подруги в твоих глазах, ну, и подруженек твоих заодно, ведь ты несомненно перескажешь содержание нашей беседы. — Спустя две недели? — Лайя покачала головой. — Позновато ты спохватилась. Урания, — её голос стал звучать твёрже, жестче, — что тебе в действительности от меня нужно? Раз сказала, что не любишь тянуть быка за причинное место, то не тяни и переходи к делу. Я спешу. В черноте глаз собеседницы блеснуло довольство. В нём было нечто хищное. — М-м-м, вот это мне нравится, вот такой тон я люблю — бескопромиссный, требовательный. Он свидетельствует об уверенности человека в себе и своих силах, целях, — Урания сделала шаг, точно львица, наблюдающая, не отступит ли добыча, не пустится ли бежать. Лайя не пустилась. За эти полгода её третировали люди пострашнее заносчивой соседки. «В этом месте если не стоишь твёрдо на ногах, то тебя ниспровергнут и изничтожат», — так подумала она, не разрывая зрительного контакта, не шевелясь. — Ты права, Лайя, тот старый случай лишь фиговый листочек, которым я прикрыла своё истинное намерение. Хотя, честно, я хотела и эту дуру оправдать. Однако… — Урания встала практически вплотную к неподвижной, точно мраморное изваяние, Лайе. — Я хотела тем самым выразить к тебе моё уважение, викулусанка. — И чем же я удостоилась такой «высокой чести»? — последние слова Бёрнелл пропитала ядом язвительности, так как она поняла, что именно с таким собеседником Урания поведёт разговор на равных. Усмехнувшись, та прошептала вкрадчиво, но при этом чётко произнося каждый звук: — Твёрдостью духа и успехами. Не думай, что если я тебя поношу каждый день, то это значит, не замечаю твоего прогресса… От звучания твоей латыни больше не хочется заткнуть тебе рот; твой танец был соблазнительным, манящим, чувственным, при том, что три недели назад я не могла бы сказать, что он привлечёт максимум пьяного хромого легионера, больного подагрой и слепого на один глаз. Ты завела знакомства с весьма видными особами — Вителии и Аттии — знатные, древние плебейские рода. Да и твоё умение парировать выпады впечатляет, всё же одна против троих… — Урания оценивающе окинула взглядом собеседницу. — Приодеть бы тебя в тряпки поприличнее, тогда получилась бы такая женщина… Как твой патрон. — Домина Селеста? — Восхитительная женщина, — на выдохе произнесла она, — такая, какой должна быть каждая достойная, а не тепличная фиалочка, ожидающая своего мужика на белом корабле. Ты — не она. Но можешь такою стать… Вижу, что в тебе есть потенциал. «Лучше сходи к окулисту, между мной и доминой Селестой столько же общего, сколько между фавном и Аполлоном», — Лайя помотала головой и, не скрывая недоверия, отрезала: — Мы — разные. — Пока что да… — Урания кивнула. И вдруг улыбнулась хищно, оскалив белоснежные зубы. Её взгляд загорелся пламенем самодовольства. — Но только ты ощутишь вкус власти, всё изменится. И тот пир — твой шанс. Хитрая змея, ты намеренно выбрала такой танец, который многим благородным кажется недостойным, похожим на те, что исполняют в кабаках. Хотя, в действительности, это вовсе не так… Жаркий, сексуальный и при этом сдержанный — ты будешь танцевать одна. Все взгляды устремятся на тебя. Думаешь, твоя молодость, твоё разгорячённое тело оставит их равнодушными? — медленно покачала головой. — О, нет, моя дорогая, ты возбудишь в них желание. И, если покажешь им то, что показала мне сейчас — ум и характер — кто-нибудь и этих сильных мира сего окажется в твоей власти. Не императора, конечно, Великий Цезарь выше этого… Урания закатила глаза и прошептала с обречённостью взрослого, вынужденного возиться с шкодливым ребёнком: — Идиотство. Как мне выбить из головы Лукиллы её дикую идею соблазнить императора? Возомнила себя сиреной. Тьфу, смотреть смешно. Если такому кто-то и нужен, то женщина, а не дитя. Лайе стало дурно от слов этой девушки, от тьмы, источаемой каждым её словом, ею самой. Казалось, будто её опустили в чан с нефтью, заполнившей лёгкие, гортань, рот. Хотелось поскорее законить беседу, ведь она понимала, что у них с Уранией слишком разные цели. «Но лучше наладить с ней отношения… Пусть воображает себе, что я, коварная, рвусь к власти. Так мне станет чуточку легче жить… Хотя, вдруг, отныне она будет строить козни против меня? Вне всяких сомнений, сама Урания грезит о влиянии». Она не проронила ни слова, позволяя соседке закончить свою мысль, которая оказалась выражена в форме вопроса: — Какие у тебя цели, Лайя? Для чего просила домину представить тебя двору императора? — Чтобы найти путь к лучшей, достойной жизни, Урания, — Бёрнелл без запинки выдала ложь расплывчатую, открытую множеству интерпретаций. «В конце концов каждая из нас видит достойную жизнь по-своему», — подумала Лайя, не выпуская римлянку из цепкого плена своего взгляда. Та отвечала ей взаимностью. — Точно как домина Селеста — появилась из неоткуда, по рождению — незнатная особа. Амбициозная. Хм, — Урания хмыкнула и резко развернулась на пятках. Повернула голову и бросила через плечо грозное: — Посмотрим, к чему они приведут тебя, Лайя из Викулуса. Это будет… занимательно. — Вполне, — сказала Лайя уже вслед девушке. Её чёрные вьющиеся волосы, тревожимые ветром походили на змей Горгоны и словно бы были живыми, могущими одним прикосновением отравить собеседника чёрным ядом. «Этим ядом желчи и пренебрежения… Она говорит о Лукилле так, будто делает ей одолжение своей дружбой. Действительно, точно взрослый, который снизошёл до того, чтобы поиграть с ребёнком», — она смотрела на высокую фигуру в тёмно-лиловом платье, всё более и более отдаляющуюся от неё. — «Хоть я до сих пор не могу спокойно относиться к Лукилле… Однако, отныне я понимаю её, пусть прошлое и не оправдывает проступков настоящего, но всё же я вижу, что ей нужен тот, кто поддержит её, увидев в ней самостоятельную, волевую личность. А не капризного избалованного ребёнка». Охваченная раздумьями Лайя побрела по направлению к излюбленной скамеечке. Её блуждающий взгляд скользил по педантично подстриженным кустам, отяжелённым плодами деревьям, пёстрым цветам. Лишь голоса и ветер — но нет пения птиц и не летают насекомые. «В чём причина? До сих пор не узнала… Я так надеюсь, что Лукилла оставит мечты околдовать Цезаря. Нет, я не ревную! Разве что чуть-чуть… Однако, волнуюсь за неё, за её сердце. Она явно чувствительный человек, хоть и пытается скрыть это», — Лайя покачала головой и воззрилась на безоблачное небо, в синеве которого едва различались очертания планет-спутников. — «Пусть не повторяет моих ошибок. Пусть не знает страданий неразделённой, невозможной привязанности сердца…» Будто услышав её душу, ветер, словно желая ободрить, лёгким порывом огладил лицо, точно невидимые, но ласковые руки. Ещё ничего не предвещало беды...