РИМ: Реальность и Мечты

— Смотри-ка лучше за своей кистью, мой въедливый ученик. Я то свою уже держу столько лет, сколько ты ещё не прожил, — с недовольством пробурчал Протерий, широко и уверенно размазывая клей по дублировочному холсту, уже натянутому на подрамник. — О, милостивые боги, Лайя, как тебе в голову пришла такая идея добавлять мёд в клей? — Со слов отца научилась, — солгала Лайя с печальной улыбкой. — Мёд придаёт эластичности раствору и от засыхания преждевременного предохраняет. Только пропорцию нужно соблюдать, иначе будет очень долго засыхать. — Сколько лет жил, а никогда о таком способе мне и краем уха слыхать не доводилось. Эх, — пожилой реставратор вздохнул, продолжая быстро и вместе с тем равномерно наносить клейстер на холст, — вот она — мощь утерянных традиций! — Это всё, конечно, очень лирично и замечательно, но нам уже надо приступать к заклеиванию лицевой стороны нашего полотна. Пока просохнет, учитель уже во второй раз клей нанести успеет, — заметил Акепсий, подняв голову. А ведь ещё добрых пять минут назад он и Лайя спорили, кто перепроверит результаты укрепления красочного слоя, а кто будет раскладывать листы папиросной бумаги. Бёрнелл предложила сыграть в «камень-ножницы-бумага», представив её как детскую игру своей планеты. После оглашения правил спорящие сошлись в поединке не на смерть, но на взятие себе интересной части работы. За этим состязанием с замиранием сердца наблюдал Протерий, почёсывая и поглаживая свою длинную белую бороду. Лайя проиграла… «Нужно было камень выбирать, а не бумагу. Он бы не разрезал, а затупил свои ножницы», — она сожалела о проигрыше даже не сколь из-за работы, столь из-за необходимости созерцать на красивом лице юноши гордую улыбку триумфатора. За эти недели Лайя и Акепсий успели примириться друг с другом. Однако соперничество в мастерстве не покидало умов и сердец молодых реставраторов. Потому и сейчас, взглянув друг на друга, закончившие свою часть работы они направились к клеянке, в которой белел раствор готового крахмального клейстера. Вопрос о том, кто будет намазывать клеем бумагу, а кто приклеивать к лицевой стороне стал ребром. — Я заметила, твои движения более уверенные, быстрые. Давай ты займёшься нанесением клея, а я буду приглаживать — у меня более нежная ладонь, — Лайя вопрошающе воззрилась на Акепсия. Хмыкнув, он кивнул и бросил: — Ладно, зоркоглазая, начнём. И они приступили к работе. Каждый взял со своей стороны два конца смоченного клеем листа. Бережно приложив его край к краю картины, Лайя разглаживающими движениями начала прижимать папиросную бумагу к живописи, так, чтобы не образовалось никаких пузырей и складок. Важный этап! Акепсий же, тщательно наблюдая за работой реставратора, постепенно опускал бумагу по мере надобности. «Самое главное, чтобы не порвалась, не смялась. Иначе отмывать придётся… А так ещё увидим более ясно оставшиеся дефекты живописи, пока до высыхания бумага останется прозрачной», — так размышляла она, прикусив губу от напряжения, сводящего руки, пальцы и каждую частичку тела. Такое её охватывало всегда, когда приходилось работать с кем-то, полагаться не только на собственные умения. К тому же Бёрнелл по опыту знала, как хрупка смоченная клеем бумага… И как сложно после аккуратно снимать её измятые, влажные кусочки с лицевой стороны. Однако лишь первые два-три листа приходится класть с особым волнением. Затем, вспомнив былое, приноровившись, реставраторы замечают, как работа начинает идти гладко и относительно спокойно. Настолько, что Акепсий начал разговор, поглядывая на сосредоточенное лицо девушки: — Так, значит, будешь танцевать для сильных космоса сего, да? — Буду, если включат в список… Надеюсь, что включат, — Лайя ответила несколько отстранёно, так как всё её внимание занимало лицо чуть склонившейся женщины, на которое в следующее мгновение должна была лечь бумага. — Нас хоть будешь навещать, когда станешь любовницей или там женой какого-нибудь сенатора? — наигранная невинность голоса Акепсия вызвала у Лайи лишь смех. А вот пожилой Протерий принялся бранить непутёвого ученика: — И вот не устанешь же гадости говорить! Как язык только не болит! — Сказал гадость — сердцу радость, — с лукавой улыбкой заметил юноша, бережно прижав лист к живописи. — Тем более правду говорить легко и приятно. Или, думаете, наша Лайя слишком страшненькая для местных героев-любовников? — Вот уж софист на мою голову взялся! Я даже не говорил ничего о красоте, — Протерий почесал указательным пальцем густую седую бровь, причмокнул губами. — Обязательно навещу. Вместе с мужем и любовником, — Лайя хихикнула, вглядывяась в последний фрагмент, что должен был исчезнуть под полупрозрачным слоем материи. Пусть она не видела взгляда янтарных глаз, однако ощущала его на себе. Насмешливый, прямой — он вызывал волнение и азарт в душе, подобные тому, что чувствуешь во время спора или игры. Внезапно их пальцы, прижимающую бумагу к поверхности, на краткие несколько секунд соприкоснулись. «Горячие… Совсем, как его характер», — подумала она, смотря на неровные полумесяцы ногтей юноши. Оба синхронно подняли головы… Протерий так и замер с кистью в руке… Миг и… Оба одёрнулись друг от друга и тихо рассмеялись. Акепсий покачал головой и протянул: — Амбициозная какая! — Ну так я не промах, — Лайя весело подмигнула юноше и напрааилась к тазику, в котором можно было помыть руки. — А ты что думал? — Я не сомневался в твоём коварстве, женщина, — Акепсий подошёл к раковине и, в ожидании очереди, начал разглядывать расставленные по полочкам банки с краской, которые он недавно рассортировал, чтобы маленькое пространство каморки казалось чуть более уютным, чем позабытая всеми кладовая. — Верно, никогда не сбрасывай со счетов противника, тем более, если это женщина, — бросив на юношу лукавый взгляд, Лайя уступила ему место, а сама подошла к пожилому реставратору. — Уважаемый Протерий, Акепсий, как вы смотрите на то, чтобы спуститься к ужину? Боюсь, Клеменс не простит нам очередного опоздания… — Вот Акепсий домоет руки и побежим! Только не хватало нам остаться без её восхитительных медовых лепёшек, да и её компании… Лайя, притворившись, что хочет чихнуть, прикрыла запылавшее румянцем лицо ладонью. «Учитель Протерий воспылал чувстствами к Клеменс… Это так мило и печально, ведь у неё есть Квинт. К тому же возраст… Возраст преграда, которую не сломит ничто», — стыд омрачил счастье воспоминанием о том, насколько Цезарь старше её. Точный возраст императора был ей неизвестен, однако, видевшая его вблизи Лайя могла сказать, что сорок ему было точно. — «Вспоминаю роман Дафны Дю Морье, её «Ребекку», и осознаю, сколько мук и недоразумений влечёт за собой такая привязанность, такая лю… О, ужасное слово!» Акепсий присвистнул и, качая головой, сказал: — Учитель, её от Вас тут же уведёт Квинт. Помните об этом… — Как забыть, когда ты вечно о нём талдычишь? Эх, даже помечтать старику не даёшь… — Мечтать вредно, — заметил Акепсий, когда реставраторы покинули малую мастерскую, оставив полотна просыхать. — Осмелюсь оспорить!... — смеясь заявила Лайя. «Как хорошо, что я встретила их… Вновь прикоснулась к любимой работе… Тепло и свет в моей душе крепнут, когда я нахожусь подле таких людей», — так подумала она в голубоватой полутьме окрашенных сумраком коридоров.

***

Прошла ещё одна неделя. Лайя тренировалась с большим усердием: страх оказаться осмеянной гостями и девушками, страх упустить трудом заработанный шанс подстёгивал кнутом осознания служанку. Однако отныне у неё было всё меньше сил на чтение и её все больше клонило в сон. «Это нормально… Сон — лучшее лекарство от усталости. Только и учёные труды забросить не могу. А если спросят что-то? Растеряюсь, произнесу словечко не так, брошу что-нибудь невпопад. Тогда никакая красота танца не затмит такого позора. И, вообще, пусть знают, на что способны жители Викулуса… Пусть я и сама этого не знаю», — так, ободряя себя, она садилась за учёбу. К тому же из головы никак не выходили приятные, сладостные слова Цезаря: «Продолжай читать. Почему остановилась? Я могу писать письмо и слушать тебя. К тому же последнее мне особенно приятно». — Он меня убьёт! — с наигранным недовольством пробурчала Лайя, открыв «Буколики» Вергилия. За всеми этими заботами она едва не запамятовала, что ей нужно было через три дня заказать платье у специально приглашённого к случаю портного. — Ты же не забыла, так ведь, Лайя? — Линдра прищурила глаза и, увидив отражение ужаса во взгляде Лайи, хмыкнула: — Голова гипсовая, спасибо скажи, что напомнила. Иначе пришлось бы в своих пыльных шторах выступать. — Спасибо! С меня медовые лепёшки! — С тобой приятно иметь дело, — довольно констатировала подруга. Выглянув из своего алькова, Фелиция бросила хитрое: — Вымогательница! «Это ответственное задание, должное показать вкус каждой из нас. Сколько бы Акепсий не брызгал яда на увлечённость девушек нарядами, однако, не каждому мужчине понятно, насколько это тяжёлый и неблагодарный труд подобрать платье и сопутствующие ему аксессуары по случаю. Виден лишь результат, а о процессе мало кому известно», — размышляя подобным образом, Лайя, держа листы и карандаши, направилась в перистиль. Там, на мраморной скамейке, она хотела в сладкозвучном перешёптывании растений и мягкой тишине отыскать в глубинах памяти образы, могущие ей помочь придумать достойный костюм. Тёмно-синее небо простиралось над головой. В его глубине бледно-голубым и белёсым тускло светили два спутника планеты, на которой размещалась столица галактической Империи. Бриллиантовый свет звёзд, казалось, зажёг весь небосвод, постепенно становящимся похожим на море с дном, усыпанном жемчугами. Лайя восхищённо выдохнула, с улыбкой разглядывая неведомые созвездия. Выбрала скамеечку неподалёку от главного входа, около которого дежурили преторианцы, молчали вглядывающиеся в рассеянную электрическим светом фонарей полутьму. Эти небольшие садовые огоньки казались чуждыми, инородными телами в классическом римском саду. Однако, о их полезности даже спорить не было нужды… «Но есть нужда в идеях! Мне нужны идеи!» — покусывая губу и постукивая карандашиком по бумаге, Лайя силилась припомнить фасоны нарядов, что доводилось видеть ей. — «Те, что Голливуд показывал не подойдут. Египетские танцы изначально в закрытых исполняли… И мне нужны не бюстгальтер и юбка, но цельное платье. Первое произведёт негативное впечатление. В этом Риме, как я поняла, с трудом, но пытаются блюсти нравы… Такой наряд посчитают нескромным и недостойным девушки положения служанки самого Цезаря! Значит, нужны альтернативы». Только Бёрнелл пока что не могла и вообразить, где их отыскать, ведь не было под рукой родного телефона с выходом в Интернет. Внезапно её размышления прервал голос. Голос Фелиции: — Не будешь против, если я тут посижу, поиграю? Хочу отточить один момент, да в комнате, ну, ты и сама из-за этого ушла, шумно, как на площади во время раздачи хлеба! А далеко, — девушка с опаской скосила глаза на чернеющие кусты, — заходить особой охоты что-то нет… — Конечно же, присаживайся, — кивнув Лайя отодвинулась в сторону, — мне тоже боязно было идти вглубь… Мало ли, что за нечисть там водится. Подруга встретила её реплику заливистым смехом. — Лучше даже не представляй. Иначе на пир идти не захочешь, чтобы ту самую нечисть не встретить! «Ободрённая» таким увещеванием Лайя, вслушиваясь в нежные переливы мелодий лиры, смотрела на небо, ища в нём вдохновение. Серебро звёзд напомнило песок пустыни из сна. Легконогая Лале кружила в одеянии роскошном, пожалуй, даже слишком для жалкого происхождения «какой-то викулусанки». А надрывная, плачущая песнь уносила мысли прочь, к воспоминаниям об их последней беседе, состоявшейся лишь час назад. Неразделённые чувства сделали печаль была одной из ассоциаций с ним. «Видимо, я должен приготовиться увидеть нечто достойное, раз Ботилда допустила тебя к участию в празднике», — Цезарь взглянул на улыбающуюся Лайю поверх кубка. — «Вижу, тебе доставляет удовольствие некая мысль. Поделишься?» Приказ, обманчиво облачённый в форму вопроса. «Плоды своих трудов вкушать всегда приятно», — заметила Лайя, опустив голову, боясь, что в её глазах ему откроется отражение усталости и тревоги. Ей и не нужно было играть в гляделки с императором, она кожей ощущала, что его острый взгляд оцарапывал её напряжённую шею. — «К тому же мне особенно понравились эти строки: «Допускам: мы — зло, действительно зло…» Цезарь, тут же подхватив, закончил цитату: «но зачем бы тогда вам жениться?» Цербер его знает, зачем так поступают. Видимо, умереть желают в мучениях. А ты что думаешь о замужестве?» «Ничего. Моя душа едва пережила одного жениха». «Он был жалок. На пиру таких будет немного. Возможно, ты изменишь своё мнение относительно этого вопроса», — спокойствие его будоражаще приятного голоса, однако, пробуждало в душе лишь шторм, бурю противоречивых эмоций. «Не отрицаю, всё возможно… Поэтому, уповая на это «всё возможно», надеюсь, что и Вы измените мнение насчёт моего умения танцевать, и не покажется Вам, будто перед Вами пляшет пьяный сатир», — припомнив один из их прошлых разговоров, Лайя украдкой взглянула на императора, который, поймав её взгляд, приподнял уголки губ в едва заметной полуулыбке. «Посмотрим», — лаконично констатировал он. И, вдруг, образ пляшущей Лале слился с фреской «Триумфа Цезаря» Мантеньи, наполнился звучанием последней беседы, пропитался противоречивостью нежных чувств, окунулся в воспоминания о покинутой Земле… Карандаш будто бы сам начал выводить линии на бумаге. Теперь Лайя знала, в чём будет выступать. Осталось только сделать достойный эскиз и дождаться мнения портного. — И чего это ты показывать не хочешь своё творение? — обиженно протянула Фелиция, силясь взглянуть хотя бы глазком. — Лучше ты увидишь его не на бумаге, а в реальности, когда мастер закончит работу над ним, — Лайя мягко улыбаясь, прикрывала ладонями рисунок. — Это ведь намного интереснее! — Хм, ты права… — Фелиция почесала округлый подбородок. — Тогда и я свой не покажу! — Ах! — Лайя хихикнула. — Ну, тут всё честно. Вскоре к ним присоединилась Линдра, которая только вернулась от жены одного важного члена Сената. Но ещё скорее им пришлось бежать, ведь комендантский час — правило, писанное для всех. «Надеюсь, его не посчитают слишком роскошным для меня… Хоть расходы и берёт на себя Цезарь, как бы делая подарок каждой из нас, но всё же страх не покидает меня… Но в этом платье, в нём я буду блистать», — с такой мыслью она легла спать. Ногам было холодно, как и сердцу, когда Лайя, всхлипнув, безмолвно обратилась к сестре в другом мире: «Милли, ты сможешь гордиться мной. Обещаю».

***

— Значится, эскиз сами рисовали? — такой вопрос задал полноватый мужчина в летах прежде, чем посмотрел на Лайю, одетую лишь во невзрачный бледно-голубой хитон. Во взгляде тёмно-карих, почти чёрных глаз, мелькнуло недоверие. Однако, получше вглядевшись в её черты, он вдруг заулыбался, обнажив белоснежные зубы, сияющие яркой полосой на смуглом лице, стянутом сетью морщин. Указательным пальцем он почёсывал жёсткую чёрную бороду, рассматривая каждую деталь предложенной модели. У Лайи перехватило дыхание от волнения, от одной лишь мысли, что он откажется делать нечто подобное. «Вдохновилась или, вернее, списала платье Клеопатры Жан-Леон Жерома. Конечно, пришлось подправить, сделать пояс узким, так как широкий золотой слишком роскошен и тяжёл. В конце концов, грудь прикрыла тканью, соединила декольтированную юбку с лифом, а вместо золотых украшений будет похожая вышивка, так что то получатся не браслеты, но элегантное окаймление рукавов. Её громоздкое, потрясающее колье стало изысканным воротом… Работа сложная. Но у меня есть другой, на случай, если от этого уважаемый Анум откажется», — изнывая от волнения, Лайя видела в каждом мгновении ожидания целые минуты тревожного страха, от которого начинали дрожать пальцы и гореть лоб. Наконец-то портной Анум поднял на Лайю взгляд угольно-чёрных глаз. В его глубине она уловила неподдельное довольство. Раскачивая головой он произнёс с приятным акцентом: — Смотря на это платье я слышу журчание рек, шелест песка, зов ветра… Ощущаю, как опаляет солнце кожу. На моей планете на праздники женщины одеваются в похожие! Вот уж не ожидал, так не ожидал увидать такой, да в столице! Чай не тараб ли танцевать будете? — Именно его, — Лайя скромно улыбнулась. — Хорошо! Хорошо! — Анум взмахнул эскизом, как претор свитком с приговором. — Покажите им наше искусство! Я ведь совсем не знаю Вас, но вижу, — полные губы расплылись в добродушной и в то же время мудрой улыбке, — вижу, что уважаете наши традиции. — Позвольте узнать, Вы определили это по платью? — Лицу, уважаемая Лайя. Лицо — та же книга, которую можно прочесть, если известен язык, — Анум положил эскиз на стол и, придвинув к себе планшет, начал нечто набирать на нём. — За день до пира приходите. Прошу Вас, приходите! Хочу хотя бы краешком глаза взглянуть, как оно украсит Вас, а Вы его. — О, спасибо-спасибо! Благодарю, — задыхаясь от радости, Лайя склонила голову. Искренне улыбаясь, она ответила портному: — Непременно, непременно приду. — В таком случае, моё сердце, а, значит, и разум спокойны, — Анум вновь с неприкрытой нежностью взглянул на изменённое платье древней правительницы Египта. Они ещё на двадцать минут задержались, увлечённые разговором. От портного Лайя вышла, окрылённая надеждой на успех. «Интересно, что сказала бы Милли, увидь меня в таком? То, что я окончательно утонула в древности? А мама с папой? Как бы пошутил Ноэ, поддержал Лео, молчаливо оценил Влад, искрометно прокомментировала Сандра? Одобрила ли бы Илинка?» — мысли возникали в голове в такт спешному шагу. Однако одна из них кольнула, точно камушек, из-за чего Лайя остановилась. Смотря на вздымающийся под потоками ветра пурпур драпировок мысленно вопросила себя: «А что скажет он?»

***

Будоражащий мандраж охватил всех служанок Цезаря аккурат за несколько часов до пира. Из соседних комнат то и дело прибегали девушки, чтобы чего-то одолжить, принести или перекинуться парой словечек. — Фели, вот гребешок, который ты просила! — О, Децима, как раз во время! Держи агатовую заколку! — Как ты меня выручаешь! Я свою уже и не помню, кому отдала или где посеяла, — высокая Децима прижала к себе заветную вещицу. — Эй, кто-нибудь видел мою шаль?! — Дурья башка, ты же её сама в ларец пять минут назад забросила! — Спасибо за помощь, Урания, — Лукилла послала суровой подруге воздушный поцелуйчик. — Кстати, твой футляр для флейты под платьем Медии. — Какого?!... — Прости, дорогая, — рыжеволосая развела руками, с наигранным сожалением посмотрев а застывшую на месте Уранию, — у меня на кровати уже ни одной тряпки не поместится! Тут в комнату ворвалась Линдра, держа перед собой подносик с баночками, точно гордый коллекционер редчайший экспонат. — Восхваляйте меня! Я нашла треклятый лак в этом месте! — Поздравляю, — произнесла Лайя чуть громче обычного, чтобы её словечко оказалось услышано в этом весёлом гаме. — Хочешь, тебе разукрашу ногти, — поставив свою прелесть на столик, Линдра плюхнулась на стул. — Спасибо! Но я волнуюсь, чтобы ты успела всё сделать, поэтому не буду отвлекать. К тому же мой наряд для выступления и второе платье будут отличаться по цветам — нужный не подобрать, — она с виноватой улыбкой покачала головой, отяжелённой пучком, заплетённым особым образом, чтобы можно было одним движением руки сорвать заколку и высвободить пряди из плена. Час назад рабыни, восхищаясь густотой её волос, смогли сложить разрозненные пряди в великолепную причёску, совсем как на картине Жан-Леон Жерома. «Несчастные… Несчастные девушки! Невольницы из-за того, что их планеты предпочли противостояние капитуляции… А ведь пир устраивается в честь заключения мирного договора и присоединения планеты W к Империи. Говорят, всё прошло дипломатически… Однако..., — тронутые тёмно-персиковой помадой губы дрогнули, — «Не запугали ли их? Не знаю… Не смею спрашивать о том, каким образом были присоединены многие планеты. По обрывкам и собственному разумению понимаю, что войной…» — пальцы сдавили льняную ткань нательной туники, которую Лайя накинула в ожидании часа, когда придут рабыни, чтобы помочь им облачиться в наряды. — «Нет! Не сейчас… Не сейчас хочу думать, насколько ужасна реальность… И что за этой экспансией стоит он… Я слепая влюблённая дура хочу верить в сказки, потому что горечь реальности итак отравляет жизнь. Опасно делать выводы, не ведая всей правды». Тем временем Линдра, закончившая пенять на долготу сушки лака, намазывая тонким жёлтым слоем ногти, причитала, что её сестра, оставшаяся дома, не может видеть её в этот день. — Клянусь скариумом, она бы лопнула от гордости за меня! — Уверена, она так же жалеет, что не может присутствовать в такой важный для тебя момент, — мягко прошептала Лайя. Схватив свой старый гребешок, начала перебирать зубчики, чтобы успокоить начавшего просыпаться зверя паники. — Жаль, что сокрушаться бесполезно… — Линдра покачала головой, горько усмехнувшись. К ним подбежала Фелиция с тарелочкой пирожных. — Девчонки, не печальтесь, а лучше угощайтесь! Благодарность Руфины за книгу. Берите, пока наши не растащили всё. — Хах, спасибо, Фели, умеешь подбодрить, — Линдра, чуточку повеселев, взяла сразу два. — Передай большое спасибо Руфине и благодарю тебя, мы правда нуждаемся в сладком успокоительном, — Лайя подхватила кончиками пальцев клубничное пирожное. При этом она украдкой глянула на подругу, и удручающая мысль, и доселе не покидавшая её, вновь возникла из глубин сознания: «Она будто бы горюет о чём-то… Неуловимом… Понятном ей одной… Как надеюсь, что она, скрытная, поведала о своей печали Фелиции. Тяжесть на сердце легче делить с кем-то… По себе знаю». — Будет вам! — Фелиция смущённо хохотнула. — Главное, не нервничайте и не грустите! Мы так много тренировались, что сам Аполлон и Музы похвалил бы наши старания! Она положила руку на плечо подруги и едва заметно сжала его. В этом преисполненном поддержки жесте Лайя разглядела подтверждение своей мысли. — Ты права, нечего сопли распускать перед самым важным моментом, верно? — Верно, — вместе произнесли Лайя и Фелиция. Переглянувшись трое подруг выражением глаз пожелали друг другу удачи. Слова были излишни в это мгновение, напоенное звуками волнения, нетерпения и ожидания. Уже за полчаса до пира Лайя вглядывалась в зеркальную гладь. С удивлением и восхищением она постепенно узнавала в элегантной восточной танцовщице черты той заплаканной, испуганной в измазанном платье девушки, которую дрожащую, точно зайчик, нашла под сенью кустов домина Селеста. До сих пор в ушах далёким отголоском звучали слова Анума: «Дивный цветок водной лилии распустился в моей мастерской! Мы с мальчиками постарались сделать так, как Вы и просили, уважаемая Лайя… А какой фасон! Повернитесь, прошу! Грация! Лёгкость платья и Ваша грация напоминают мне о наших девушках, танцующих во время праздника разлива реки! Покажите этим римлянам культуру «дикарей»! Пусть вкушают Вас лишь взглядами, не позволяйте им лишнего, прекрасная». Из девичьей груди, обтянутой белым шёлком, вырвался сдавленный выдох. Мимолётным движением Лайя стёрла предательские слёзы, окропившие пылающие от волнения щёки. Она не позволит… Не на этот раз… Не позволит страху взять верх! Одолеть её в бою за осознание собственной значимости, за мечту! Лайя поняла, что перешла Рубикон в тот самый миг, когда решилась включиться в общую схватку за место под солнцем. Ей нужно было заработать уважение и возможность заниматься любимым делом, даже если оно не совсем законно. Однако, более, ей нужно упрочнить своё положение, место здесь, чтобы, когда она доберётся до тайны Света Души, перейти в свой мир отсюда, откуда взял начала другая веха её жизни. Помутневший от слёз, горящий уверенностью взгляд был направлен на неё зеркальную, застывшую в немом ожидании. Оно наконец-то прервалось одной фразой: — Alea jacta est!