РИМ: Реальность и Мечты

Император обвёл взглядом триклиний, сияющий той роскошью, которую был способен представить гостям повелитель всего Населённого Космоса. Немыслимой. Золотой электрический свет омывал изумительно тонкой работы фреску, занявшую три стены. Грандиозное произведение, изображающее пир на свадьбе смертного отца Ахилла Пелея и бессмертной матери легендарного героя Фетиды. Весь сонм богов собрался на великолепном торжестве. Вернее, практически весь. Богиню раздора Эриду не позвали. И сам Цезарь не желал бы видеть подобную гостью на пиру, устроенном с совершенно противоположной целью. Пылающие пурпуром ложа располагались вокруг круглых столов: одно справа, второе слева, самое почётное — в центре. Их было достаточно много, чтобы с удобством разместить всех уважаемых гостей. По левую руку от Императора возлежал Великий Понтифик, а по правую уже бывший верховный правитель планеты W — Табит. Эти три ложа с блестящим белизной круглым столом занимали центральное место в огромной зале. Никто не смел присоединиться к августейшей компании. Остальные гости возлежали по два или по три человека. Отсюда была видна вся зала. Однако, основным критерием удобства для Цезаря являлось небольшое количество человек за одним столом: можно спокойно обсуждать дела без излишнего шума, которого итак хватает на большом празднике. Празднике, который Цезарь устроил, чтобы почествовать нового друга и союзника римского народа — планету W. При виде новых военных кораблей, сурового вида облачённых в чёрное клириков с источающими тьму шарами скариума за спинами, безжизненных роботов-легионеров, боеготовного войска в блестящей броне — обезумевшие от страха, оцепеневшие от ужаса магистраты пустынной планеты сдались без боя. Они осознавали, что их землям, лишь полвека назад сбросившим ярмо зависимости от соседей, не выстоять против военной машины Империи даже в сказках. Оттого договор о мире был подписан быстро. Об этом стало известно всем, и Цезарь как нельзя более щедро одаривал новых союзников милостями, демонстрируя этим примером своё милосердие и снисхождение к покорным. О его жестокости к мятежникам и без того было известно каждому в Населённом Космосе. Пир в честь заключения дружественных отношений — прекрасное представление для находящихся под властью или ещё не завоёванных, показывающее, что Цезарь и Орден не относятся к союзникам как к рабам, о чём так любили агитировать мятежные силы покорённых. Цезарь и Орден видят в принявших законную власть Империи над Космосом друзей, равноправных союзников. Хотя бы для всеобщего вида. К тому же не только Табит и его приближённые были приглашены на торжество — члены Ордена, видные сенаторы и главные военные инженеры также присутствовали на сияющем золотом и горящем пурпуром празднике. У всех свои мысли, амбиции, намерения и чаяния, которые ледяной взгляд блекло-голубых глаз будто бы вытягивал наружу из самых тайников душ. За это Цезарь был благодарен своей шпионской сети и Селесте, которую он не пригласил из-за её дурной репутации в обществе и натянутых отношений с Великим Понтификом, рассказывающим сейчас в своей обыкновенной размеренной манере о глубинном смысле вазописи на гидрии . Так и положено на утончённых пирах — беседовать о науках и изящных искусствах, а не о столь суетных делах, как политика. Однако уже практически никто не придерживался древних традиций. «Хуже, о них едва ли кому-то известно», — с печалью подумал Цезарь, смутно подозревавший, что некоторые клирики и сенаторы даже не подозревают о том, кто изображены на фреске. Скрывая сочувствие за наигранным интересом, — он не раз читал о возвращении Цербера в Микены — Цезарь наблюдал за Табитом, искренне пытавшимся выглядеть заинтересованным в истории о легендарном подвиге. Только в глубине чёрных глаз тускнели растерянность и неловкость взрослого мужчины, не могущего найти ответ достойнее, чем банальное: «занимательная история, ставшая ещё интереснее благодаря Вашему умелому рассказу». Он был далёк от древней мифологии, чуждой культуре его родной планеты. «Понтифик просто демонстрирует ему своё превосходство. Тонко указывает на то, что верховный правитель навсегда останется в глазах римлян варваром. Никакое высокое положение на родине от этого уничижительного прозвища не спасёт», — так подумал Цезарь, ради приличия кивнув, чтобы Великий Понтифик не подумал, будто бы Император не слушает, а Табит осознал, что страдает не только он один. Однако периферийным зрением владыка Населённого Космоcа разглядывал этого человека, резко выделяющегося на общем фоне. Высокий, несколько тучный, но производящий вид сильного и крепкого мужчины Табит был обладателем смуглой кожи, чёрных курчавых волос, выглядывающих из-под чалмы, и такой же спутанной бороды, обрамляющей полное лицо, точно мох древесный ствол. Оттого его кафтан — бледно-золотой с тканной серебром вышивкой — ещё более оттенял жгучую внешность верховного правителя. Табит держался с достоинством, но Цезарь всё равно чувствовал его отстранённость, лёгкую растерянность. «Ему явно предстоит провести много времени в раздумьях, прежде чем смириться с потерей своего былого могущества и независимости родной планеты», — так подумал Император, смотря на медленно потягивающего сильно разбавленное вино гостя. Табит ещё более контрастировал с верховными римскими владыками: он казался живым на фоне мертвецов. Так как пурпурная тога, по краю увитая золотым лавром, лишь ещё более указывала на мраморную бледность Императора. Кожа Великого Понтифика пусть и была несколько темнее, однако, этот факт не умалял её нездорового оттенка. — Надеюсь, я не утомил вас нудной лекцией, — вкрадчиво произнёс Великий Понтифик, изобразив холодное подобие улыбки. — Нисколько. Вы умеете услащать слух интересной повестью, — запротестовал Табит, но достаточно вяло и больше из вежливости. — В особенности хорошо тебе удалось передать удушение Цербера Гераклом. Я буквально прочувствовал это на себе, — заметил Цезарь с куда более располагающей улыбкой, чем у главы Ордена. Конечно же он вовсе не это имел ввиду, пошутив о том, что Понтифик задушил его и почётного гостя излишне долгим рассказом, со множеством ответвлений. Цезарю было важнее поддержать дружественную атмосферу, нежели сделать комплимент знаниям главы жречества — в них ему сомневаться не приходилось, в отличие от того, с какими впечатлениями его новый союзник выйдет из Резиденции. И какими он поделится с приближёнными, женой, от которых слух распространится по миру. — Мне очень жаль, что из-за излишней образности моих речей Вам стало худо, мой друг, — ответил Великий Понтифик с явным, для Цезаря точно, притворством. — Для меня лаконичность — изящнее пышности. К тому же лучше сочувствовать тем, кто действительно в этом нуждается, друг мой, — Цезарь взял золотой кубок, чью изящную ножку обвивала виноградная лоза с гроздьями из чёрного сапфира. — Меня же спасло это вино. Замечательное, между прочим. Как и следующая смена блюд и то, что ждёт за ней… — О, вам несомненно понравятся выступления девушек, живущих и обучающихся по милости нашего Императора прямо здесь, в Резиденции. — Есть схожесть с обычаями китайских правителей, — с задумчивостью заключил Табит. На это Цезарь, едва заметно кивнув, ответил: — Из их культуры черпал вдохновение. В это самое мгновение раб-structor высоким, зычным голосом объявляет о смене блюда. Разъехались в стороны створки дверей, и внутрь потянулась вереница прислуги, готовая сменить столовое серебро на новое, подготовленное специально для этой перемены. Несколько особенно нарядных рабов несли подносы с угощением невиданной изощрённости: у подножия сверкающих вулканов из тёртого льда лежали нежные лангусты, начинённые красной и чёрной икрой. В ледяных кратерах спокойно разливалась лава из серых раковин устриц. Обрамлением впечатляющей картине служило филе мурен под горячим соусом. Отовсюду послышались удивлённые возгласы. Сенаторы, привычные изысканности пиров, выразили своё удовольствие более сдержано, в отличие от инженеров, редко удостаивавшихся приглашения на ужины подобного размаха. Приближённые Табита, которых он позвал с собою, были не в меньшем замешательстве и восторге, чем их бывший правитель. Пережившие долгий период зависимости от военной мощи соседей обитатели пустыни не смели баловать себя подобными деликатесами. Цезарь был доволен такой реакцией. Ведь ради очередной демонстрации он отдал приказ Марку и его поварам извернуться так, чтобы те сотворили из продуктов настоящие произведения искусства. Сам император был умерен в пищи. Подобные излишества скорее отвращали его, чем привлекали. Однако он прекрасно знал, что хлеб и зрелища становятся залогом любви к тому, кто их предоставляет. И так как хлеб был уже подан… «То и зрелища долго ждать не придётся», — подумал Цезарь и нехотя устремился мыслями к ней, своей Персефоне, цветы таланта которой должны распуститься сегодня во всём блеске и красе, напоенной слезами и потом долгих тренировок. Знал ли он о том, какой танец будет исполнять Лайя? Разумеется. Без его одобрения программа мероприятия не была бы утверждена. Однако о специфике выбранного его служанкой направления он узнал задолго до того, как главный распорядитесь поднёс ему свиток, с филигранно выведенными строками. Фабия — учитель танцев — рассказывала Ботилде об успехах её питомицы. А та, в свою очередь, докладывала об этом Цезарю, памятуя о его непрекращающемся интересе к этой провинциалке. И предусмотрительность Ботилды на этот раз пришлась весьма кстати случаю: пир устраивался в честь гостей, планета которой представляла собой осколок развившейся египетской культуры. А тараб — танец нильского происхождения. Цезарь наказал Ботилде отслеживать успехи Лайи, чтобы, если девушка сможет овладеть искусством на достаточно приличном уровне, продемонстрировать союзникам, что Нео-Рим не намеревается ни поглощать, ни унижать их культуру. «Пусть Лайя и не знает о моих планах на её танец, но это к её же благу: для себя человек всегда старается лучше, чем для кого-либо ещё. Хоть в её тщании при изучении новых предметов я не сомневаюсь. Однако, любопытно, зачем она так выкладывается? Какие плоды ожидает сорвать со взращенного древа таланта? Хочет, чтобы уважали? А может…» — Цезарь скрыл недовольство за золотой гранью кубка, отпив пышущего фруктовым соцветием вкусов вина. — «Ей нужен знатный муж? Иначе ей не войти в первый имущественный класс. Беря в учёт тот факт, что она — протеже Селесты, которая таким образом укрепила своё влияние, — я не должен удивляться. История может повториться… Однако…» Об этом мучительном «однако» Цезарь вопреки своим убеждениям раздумывал с величайшим упованием, добавляющим сладость в непроходящую горечь души. «Однако я хочу верить своим глазам, разуму и сердцу, вопящим, что Лайя — не Селеста. Проклятье… проклятье… Я действительно хочу верить в то, что моя Перфесона не ставит власть, влияние, деньги выше своих идеалов. Проклятье… проклятье… Я до боли хочу верить, что она никогда и ни при каком раскладе не уподобится Селесте». Рой возбуждённых голосов порождал какофонию звуков, из которых Император вылавливал отрывки фраз. Так, высокий, крепкий, вечно хмурый, суровый консул Сервий Ветурии холодным голосом объяснял своему младшему коллеге, почему не нужно поднимать налоги в Восточных провинциях. — … Недавняя смена климатических условий и засуха сильно подорвали экономическое положение, зиждущееся на продаже зерна и… Легат Цезаря — Клавдий Марций Руф — лениво почёсывая квадратный подбородок, протянул: — Завязывал бы ты, Дойодорус, со своими похождениями. Я всё понимаю, девки — дело милое. Но, твою мать, ты больше защищаешь в суде себя, чем своих клиентов. Нормально ли это? Его собеседник — высокий, атлетически сложенный мужчина с аристократичными, тонкими чертами лица, и каштановыми волосами, небрежно рассыпающимися по широким плечам — был никто иной, как один из самых знаменитых ораторов и востребованных адвокатов. В первую очередь, для самого себя. В столице шутили, что если собрать все судебные тяжбы его клиентов и обратившихся к нему сенаторов за месяц, то в сумме их выйдет вдвое меньше, чем тех, которые Дойдорус Генуций Авентин получает от покинутых им и беременным от него же любовниц. — Брось верить всему, о чем говорят в подворотнях, мой друг! — Дойдорус изящно махнул рукой. — Половину из этих женщин я вижу во второй раз, а первый был на пиру, где мы пересеклись лишь взглядами. Они просто пытаются сделать деньги на несчастном адвокате. — Из твоего выводка уже можно легион составлять, — Клавдий зачерпнул ложкой чёрную икру и, прежде чем отправить её в рот, с укоризной произнес: — Угомонись ты уже, не то в ссылку отправишься. И как только сил хватает… — О, друг мой угрюмый, если бы одного моего взгляда хватало, чтобы оплодотворить нежных дам, то, клянусь Геркулесом, я бы делал на этом такой бизнес, что и самому богатому человеку в Космосе не снились бы суммы, которые начали бы стекаться в мой кошелек от неудачливых мужей, оставляющих несчастных жен без должного наслаждения, а себя без наследников. Более сдержанная атмосфера царила у клириков, которые из соображения приличий всё же старались держать себя в руках и не сильно налегать на кулинарные изыски. Однако, таких, к сожалению или радости, наблюдалось меньшинство, а вернее, только двое. Один — пожилой, но ещё сохраняющий крепость тела септемвир Модестус , облачённый в чёрную с пурпурными полосами тогу. Второй — молодой юноша лет двадцати пяти, худосочный, с вытянутым нервным лицом, на котором тускло блестели фиолетовые глаза — был одет, так же, как и коллега, только занимал иную должность — был фламином Юпитера. Оба говорили негромко, но их ложа размещались достаточно близко к августейшим, так что Цезарь уловил и их беседу. — Хм, несомненно Вы правы, фламин Эмилий, в том, что словно religiosus образуется по подобию таких, как mulierosus , — при этом септемвир будто бы случайно направил задумчивый взгляд серых глаз на попивающего вино Дойдоруса, — vinosus , — тут его внимания удостоился коллега авгур Публий, употребивший уже неприлично много напитка Диониса, — и обозначает неумеренную степень качества. Следовательно, не является комплиментом для последователя Ордена. Я должен принести свои извинения за невежество, более соответствующее школьнику, чем пожилому мужу. — Не стоит, уважаемый септемвир Модестус, — высокий голос фламина Эмилия Валерия, представителя крайне знатного патрицианского рода, был похож на скрежет ломающегося механизма. — Главное — обогатить ум знанием. Неважно, в каком возрасте и в каком месте, — в его глазах блеснуло отвращение истинного книжника и затворника, которого принудили посетить сборище людей, которых он, Цезарь был уверен, презирал в глубине души. «С такими, как Валерий нужно держать ухо в остро: в одном его мизинце хитрости и скрытых смыслов больше, чем в пяти авгурах Публиях», — так подумал Император, косо поглядывая на отчуждённого молодого аристократа. Конечно же он не мог оставить без внимания гостей с планеты-союзника W. Разделённые во избежании возможности сговора и прочих раздражающих неприятностей они возлежали рядом с именитыми гражданами. Однако при этом вели себя непринуждённо, кажется, пропитавшись атмосферой общего веселья. Один из них — Реммао, правая рука Табита, — обратился к грузному претору, оскалив крепкие белоснежные зубы, среди которых виднелся один золотой. — А у вас на всех пирах так роскошно и красиво? Претор, задумчиво почесав переносицу, отрешённо произнёс, явно более желая насладиться компанией мурен под горячим соусом, чем неугомонного гостя: — Ну… Так… Да…. Вроде бы… Но у Великого Цезаря — лучше всех, разумеется… Сами понимаете, размах императорский… К тому же красивое впереди: девочки скоро выйдут. — Девочки? — Реммао вскинул тонкие брови, а одну из них рассекал длинный шрам, едва не задевающий веко. — Танцовщицы что ли? Как бишь их там, гетеры? — Хм, ну… Думаю… Они получше будут… — претор хмыкнул, отправив в рот горячий кусочек. — Хотя, — смочив толстые пальцы в чаше с водой, которую услужливо подал раб, он ухмыльнулся, — от этих ласк не дождёшься. Они — знатные гражданки. На подобии тех, которые в гаремах китайских императоров Земли были. — О, ну так замечательно! Замечательно! Знаете, по мне трудно сказать, но я поклонник танцев… «Значит, наш «подарок», изящный жест — знак уважения их культуре — должен им понравиться», — Цезарь промолвил несколько ничего не значащих слов, чтобы поддержать неторопливую беседу с Табитом, явно больше стремившемся говорить с Императором, чем с Великим Понтификом. — «Надеюсь, Ботилда пригрозила девушкам не распространяться о происхождении Лайи. Пусть думают, что настоящая римлянка — не провинциалка, их за римлянок не считают, — уважает их традиции, а не считает такие танцы позорными». Только вот упрямый червь недовольства подтачивал душу Цезаря ещё с начала пира, но лишь сейчас он удостоил его — это проклятое чувство — своим вниманием. Ему не хотелось… Он не желал, чтобы собравшееся общество оценивало её лишь с однобокой стороны — её женской привлекательности, которую сам Император успел разглядеть и возжелать. Однако, в своём случае, он видел, что им владела не пустая похоть, а более глубинные желания, в то время, как у таких типов, как Публий и Дойдорус явно будут на уме совсем иные сценарии. Цезарь пытался раздавить этого червя. Само его появление означало, что он более положенного устремился к ней, привязался так, что яд ревнивого собственничества отравляет его мысли, смущает чувства. «Важнее моих измышлений — политика. Вклад Лайи в отношения Нео-Рима с новой провинцией. Какие бы глупости меня не изводили, они не опорочат образ Императора всего Населённого Космоса», — твёрдое решение, за которым следуют уверенные действия. Цезарь вёл себя настолько естественно-располагающе, что даже от искусственного глаза Великого Понтифика ускользнула одна малозаметная деталь. Вскоре музыканты-рабы по мановению руки номенклатора-мажордома начали играть композицию не весёлую, а более торжественную, достойную выхода красавиц-служанок Императора. Словно разноцветные бабочки, выпущенные на волю из клетки-банки, они впорхнули в блестящий мрамором, пламенеющий пурпуром и искрящийся хрусталём и золотом триклиний. Раб-номенклатор представлял имя и фамилию каждой девушки, которая, заслышав себя, улыбалась и кивала. Лайи среди них не было. Её выход — в середине программы, когда внимание охмелённой публики ещё сфокусировано в центре залы, но и подвоха не ожидает никто. Отовсюду послышались довольные возгласы. — Нимфы! Сами нимфы спустились к нам с Парнаса! — злосчастный адвокат Дойдорус высоко поднял сияющий кубок с вином, чествуя прелестниц. — Я тебе руки повырываю, если увижу, что хоть одна потянется к «сошедшим с Парнаса нимфам», — легат Клавдий весьма многозначительно глянул на закадычного друга, в миг потускневшего, но пыл отнюдь не растерявшего. Грузный претор закачал круглой, как тыква головой, в предвкушении восхитительного зрелища. Реммао, сощурив подслеповатые глаза, смотрел на музыкантш и танцовщиц, среди которых были и подруги Лайи — Линдра и Фелиция. На последнюю он и обратил внимание: — Красавица с лирой, Фелиция из Вителиев, ну просто жемчужина, как красива! — Ну… Да… — претор вытер руки белоснежной салфеткой. — Хотя мне больше нравится та, что рядом с ней — Линдра из Ицилиев. Я знаю патрона её отца — Луция Ветурия Филона, сына старшего консула нынешнего года — Сервия Ветурия Филона… Эх… Сын в отца пошёл жёстким, недружелюбным характером. Если последнего я не могу понять — вот, хоть еду отнимите, не могу, весь из себя знатен, красив и умён, как сам Одиссей, то вот Тиберия… — от долгой речи претор начал задыхаться, однако, памятуя о своём судебном ремесле, до конца её довел, пусть и с явным трудом. — Его закрытость трагедией объяснить можно. — Какой же? Какой? — захваченный рассказом о важных персонах Нео-Рима Реммао даже позабыл о красавицах, которые уже начали занимать места, чтобы начать представление. Реммао помнил, что ему надлежит поведать обо всём услышанном Табиту, желающему вникнуть в политику нового союзника, чтобы разработать дальнейшую стратегию поведения. — Вижу, интересно… — претор кисло улыбнулся и выпил воды из хрустального бокала, кажущегося совсем хрупким и тонким в его крупных руках. — Я испорчу Вам настроение… Но, если уж напрашиваетесь… Луций потерял свою жену. Любимую. О, как он её любил! Юпитер будет мне свидетелем, ещё ни один… ни один римлянин так не обожал свою жену даже самого знатного происхождения. А эта, фу, как отец только позволил, плебеянка! Луций… Носился… с ней, как с самым драгоценным алмазом… На глазах Реммао выступили слёзы, которые он поспешил вытереть салфеткой, боясь, что его поведение будет воспринято странно. Кто же, скажите на милость, плачет на празднике жизни? Кто?... — Бедный… Бедный славный муж… — Ага… Да… Там тёмная история… Я подробностей не знаю. Тогда я только начинал свою карьеру, был квестором простым… Мне известно лишь, что это мятежные силы напали на имперский корабль, когда Леонора, так её звали, возвращалась со своей родной планеты, её название так и оставили — Греция…. Юпитер, гречанка и плебеянка, а Сервий… Не ожидал от него такого попустительства по отношению к чистоте своего рода. Цезарь сокрыл грусть в глубине неподвижного, точно льды, взгляда. Он до сих пор ощущал груз вины за произошедшее. Тот корабль был из его флота… Музыка и танцы слились в единый роскошный покров непрекращающегося искусства, томительного наслаждения, что не знали преграды в виде скорби, неведомы им были эти чувства. Каждый из гостей наблюдал за текучими движения, вслушивался в чарующие мелодии по-своему, вкладывая уникальный, неповторимый смысл в каждое действие, взгляд, удар пальцев по струнам, вздох перед тем, как запустить воздух в флейты — все черты выступления окрашивались индивидуальными цветами, вовсе не похожими на те, какими планировали раскрасить вечер Фабия, Лаура и другие учителя. В словах песен звучали отголоски величия Империи, изящество стихов современных поэтов. Музыка несла эти сюжеты на своих переливчатых, изменчивых волнах. Визуально воплощали абстракцию звуков и слов танцы. Страстно выписывала движения Медия; отстранёно, но старательно играла на флейте Урания; Лукилла же, выводя строки, так и норовила поймать бесстрастный взгляд Императора. Линдра восхитительно исполняла свою партию под аккомпанемент лиры подруги, Фелиции. Гости одобрительно кивали, обменивались комментариями и нанизывали на вилки блюдо следующей смены — устрицы с мясом сони и фламинго. Смешанное с мёдом вино сверкало в кубках. Сам Цезарь ел мало и пил немного. Впрочем, это никого не удивляло и не смущало — многие знали об умеренности Императора в пище и питье. Табит же хоть и пытался следовать примеру августейшего правителя, однако, желание попробовать невиданные деликатесы, привезённые из различных уголков Космоса, пересилило его намерение быть сдержанным. Великий Понтифик едва ли притронулся к еде. Первая часть выступлений закончилась. Цезарь ощутил напряжение. «Сейчас», — подумал он, в то время как раб-номенклатор зычно объявил: — Почётные гости, вам поможет окунуться в атмосферу Тысячи и одной ночи следующая подданная нашего Императора, чьё имя мы до поры до времени оставим в секрете, так как сегодня её номеном будет служить сам танец! — высокий худощавый мужчина сделал жест рукой. — Прошу, госпожа.

***

Лайя плавно скользнула в триклиний. Кивком и улыбкой поблагодарила пожилого раба, ответившего ей тем же. Босые ноги холодил скользкий мрамор. «Хорошо, что такой же был в малой тренировочной зале, иначе с непривычки точно растянулась бы на полу на потеху публике», — мыслями старалась унять волнение, заглушить безумное биение сердца, отвлечься от чувства, что взгляды стольких людей прикованы к ней. Каждый ощущался, точно невидимое прикосновение к коже. Однако Лайя была настроена уверено и твёрдо не подвести ни Фаибю, ни Ботилду, ни себя. — «И сестру. Хочу, чтобы и ты, Милли, гордилась мною. Ведь ты всегда говорила, что мне не хватает раскованности в движениях», — она мысленно улыбнулась призрачному образу сестры. — «Я смогла преодолеть себя. Когда хочешь выжить, начинаешь проявлять чудеса смелости». Свой выход в середину залы Лайя совершила неспешно, выписав несколько фигур руками. Остановилась. Выгнулась, как огонёк свечи, тревожимый порывами ветра. Соединила ладони над головой. Ответный взгляд на публику — все застыли, прекратив разговоры. Даже суровый консул Сервий Ветурии и отчуждённый фламин Эмилий Валерии выказали интерес к необычному, неожиданному танцу. На Императора Лайя не смотрела. Его мнение она узнает в любом случае. А сейчас главным для неё было сосредоточение. Полились, зашипели, точно змеи, первые аккорды. Внемля им, Лайя совершила несколько движений бёдрами. Развела руки и сделала приглашающий жест, словно зазывая гостей вступить во владения восточной сказки. Лёгкая улыбка, плавный разворот — она теперь стоит боком к публике. Одна рука, точно послушная заклинателю змея, поднята вверх, вторая, недавно выражающая приглашение присоединиться, направлена в противоположную сторону, туда, куда смотрит танцовщица, отвернув лицо. «Раз… Два… Три…» — мысленно отсчитала Лайя до начала песни. Лаура согласилась оставить слова, а не использовать одну лишь композицию, как и делалось обычно при постановке такого танца. — «Вслушиваясь в слова, мелодию, смотря на танец гости сложат более цельное впечатление о постановке, смогут проникнуться ею полностью», — так убеждала Бёрнелл учителя пения. И теперь Линдра, низковатым, мелодичным, грудным голосом затянула: — Моя любовь, моя любовь, моя любовь… Ночь и небо, и звезды, и луна, луна. Из-за них я не сплю всю ночь… Юбка, декольтированная спереди, была крайне удобна для исполнения подвижного танца: ткань не сковывала ноги. Лайя могла не волноваться об этом и полностью отдаться ритму. Заманивающие движения животом, акцент на грудь, волнообразные движения руками, будто её изводят некие чувства. И, в действительности, не наигранная, но настоящая нежность была выражена в этом языке тела. Лайя вспоминала свои бессонные ночи, омытые горем наивной первой сильной любви. Перед её глазами дрожал призрачный образ Лале, пишущей письмо своему дорогому Владу. «Воистину, не только звёзды и луна не позволяют заснуть ночью», — подумала она, изгибая плавное тело, похожее на трепещущий огонёк свечи: такое же подвижное, пылающее чувствами, неуловимое. Миг и Лайя закружилась — полы юбки поднялись, и, казалось, будто распустился белый, хрупкий цветок. Тем временем Линдра, завороженно любуясь подругой, с чувством пела: — И любовь, все из-за любви, все из-за любви, из-за любви… Любовь не дает нам спать всю ночь. Любовь — глоток счастья. Приложив руки к груди, выгнулась назад, описывая полукруг. Медленно завела руки за спину. «Важна точность! Лишь бы!...» — подумала Лайя и в мгновение ока вытянула из причёски заколку, сдерживающую пучок. Резко приняла исходное положение, повернулась и легким жестом распустила волосы, позволяя им рассыпаться буйным потоком кудрей по напряжённой спине. Затем потянула руки вверх и мучительно медленно начала раскачивать бёдрами. — «Получилось! О, не верю! Не верю! Получилось!» — Лайя искренне улыбалась, будто подтверждая слова песни о том, что любовь — это глоток счастья. И разве она не верила в это? «Разве сама несчастна, когда разговариваю с ним, когда он смотрит на меня и хвалит мои достижения? Пусть с Лале мы — разные люди, бесспорно, ведь родились в различные эпохи, разных социальных слоях, получили разное воспитание, — однако нас объединяет беззаветная, невозможная любовь, стремление защитить близких, Свет Души, куда без него, и отныне — решительность. Не была ли решительна и смела Лале, когда ради друга пошла к Мехмеду, памятуя, что тот едва ли не надругался над ней? И теперь я решилась противостоять этому таинственному злу, чтобы защитить друзей и всех, кто дорог мне», — она плавно вытянула руки в стороны и изогнулась вновь, запрокинув голову назад. Пышные струящиеся волосы, точно спущенная с плеча шаль, укрыли спину. На мгновение Лайя увидела вперенные в неё взгляды гостей: довольные, выжидающие, восхищённые. И пусть глаза Цезаря выделялись блеклостью среди остальных, однако, ей не удалось уловить выражение его взора. Слишком краток был миг. — Давай скажем солнцу перестать светить, пусть оно вернется не раньше, чем через год… Изгибаясь, выписывая фигуры руками, при этом помня о золотом правиле, — задействовать не более двух частей тела под определённые инструменты — Лайя лицом выразила страдание влюблённой, вынужденной покинуть своего возлюбленного из-за коварного рассвета. «И у нас с Цезарем в последнее время так: беседуем столь долго, что забываем о времени. И так хочется попросить его задержать свой бег, остановиться, позволить подольше насладиться глотком счастья, распробовать этот вкус!» — увлечённая мыслью Лайя вдохнула её в каждый свой жест, взгляд, шаг, движения. — «Уверена, Лале думала так же в своё время». — Ночь любви так же сладка как тысяча и одна ночь, тысяча и одна ночь… Смущение обагрило щёки румянцем. До сих пор она помнила свою внезапную вспышку фантазии: в этом иллюзорном мире Цезарь был близок с ней как никогда, нежен и обходителен. «Уверена, ночь такой любви слаще шоколада с лавандой», — подумала Лайя, пряча за полуопущенными ресницами пылающий взгляд. Её тело каждым движением выражало страсть горячую, расплавляющую тела и души, точно огонь воск. Неутолённое желание, сладостная пытка двух возлюбленных, пытающихся познать друг друга за столь преступно короткую лунную, звездную ночь выражалось в каждом шаге, повороте головы, движении рук, вздохе девушки. — «Лале ведь тоже когда-то представляла, какого это целовать валашского принца… Кажется, все влюбленные проходят через это», — мысль, а за ней новый поворот. — Я не помню вчерашний день и у меня нет завтрашнего, и сейчас я не живу. О, моя любовь… Всё медленнее и медленнее начала двигаться она, а, затем, быстрее, быстрее, будто силясь угнаться за потаённой мощью возгласа: «О, моя любовь…» Она делает плавный полуоборот, прикладывает руки к часто вздымающейся груди, наклоняется и дугой изгибается в сторону. На миг волосы закрывают лицо, на котором была написана мука. «У меня нет ни завтра, ни вчера, после того, как я оказалась здесь — осталось лишь сегодня. Я не живу, но выживаю. И при этом ищу счастья даже в чуждом мире… Я надеюсь вернуться домой, но уже страшусь потерять приобретённое… Необъяснимость моих спутанных мыслей! Однако я обязательно вернусь, пусть зло не рассчитывает так просто захватить тьму Влада и погрести в руинах весь порядок… Я переживу боль одной потери, чтобы не познать большую… Важнее всего и даже моей неопытный любви — разобраться с ошибками прошлого. К которому я как реинкарнация Лале имею прямое отношение», — мысли придавали сил и решительности завершить начатое. Обрести уже проявляющийся Свет Души. И достойно закончить танец. Лайя плавно скользнула в одну сторону и руками будто бы попыталась ухватиться за невидимые руки возлюбленного, затем, испуганно повернувшись, устремилась в другую сторону, словно бы моля его остаться, из последних сил вырывая у приближающегося рассвета сладость ночи любви. И на миг ей почудилось, что сама Лале предстала перед ней в своём царственном облачении. Безмолвно кивнула, показывая, что поможет завершить танец. Лайя ответила ей едва заметной улыбкой. И после закружилась под финальные слова, что так душевно выводила Линдра: — Как, как, как я смогу описать тебе, моя любовь, какой ты была до моей любви... Лёгкие ножки, выглядывая из-под юбки, нежной поступью попирали белый мрамор. Лайя, смотря на видимую лишь ей тень кружащейся принцессы, про себя прошептала: «Как я могу описать Вам, каким был мой свет, и был ли он вообще до того, как я поняла Вас? Нашим единым устремлением — защитить всё то, что нам дорого — мы постараемся преодолеть все козни Тьмы. Какими бы коварными они не были». Лале с печальной улыбкой кивнула. Лайя же, приложив руку к груди, взмахнула головой. Видение исчезло, оставив после себя разливающееся, согревающее тепло в душе. То, которое она искала столь безуспешно долго… Лайя, тяжело дыша, вытянула вперёд руку, повторяя жест, с которого начала танец. Так, она словно бы вновь вопрошала гостей: «Всё же готовы ли вы ступить во владения восточных сказок?» Триклиний застыл в неподвижной тишине. «Неужели это конец?» — подумала Лайя, смотря на гостей, но не сосредотачивая внимания ни на ком. Глаза будто бы застелила пелена. Тяжело выдохнула, и залу оглушили аплодисменты. Она не могла поверить, что они относятся к этому номеру, в котором принимала участие и она: своим его Лайя не считала, так как не забывала о музыкантшах и подругах, которые вносили свой вклад в создание композиции. Она была лишь фрагментом картины, но не самим полотном. Биение сердца заглушало слова гостей-зрителей, спешивших выказать своё мнение о таинственной танцовщице. — Не муза она, но богиня! Сама Венера снизошла к нам! О, богиня, я желаю быть вашим Адонисом! — прославленный делами о ложной беременности адвокат Дойдорус Генуций Авентин весь поддался вперёд, протянув руки к застывшей «богине». — Ты сейчас смертью Адониса падешь, если не заткнешься, — убедительно-грозно прошептал легат Клавдий Марций, хотя, при этом, его взгляд был направлен на смуглокожую танцовщицу в белоснежном египетском одеянии. — Красиво, красиво и с чувством, ничего не скажешь. Молодец, девушка… И имя не сказали. Странно, я раньше среди птичек Цезаря не видал такой голубки. Однако особенно бурно отреагировали новые союзники Рима, не ожидавшие, что сам Император проявит к их культуре и традициям такую предусмотрительность. Реммао с восторгом заявил тучному претору: — Услада для глаз! Такая грация, такое изящество… Хоть по мне и сложно сказать, но я любитель танцев. И могу с уверенностью, от чистого сердца заявить, что такого исполнения тараба я не мог бы ожидать от римлянки, такого понимания глубинного смысла танца и костюма! — первый советчик правителя вскинул тонкие брови всплеснул руками. — Дивный цветок лотоса! Его собеседник был менее многословен, ограничившись лаконичным: — А… Ну… Да… Все гости наперебой восхваляли танец, хотя, некоторых больше интересовала исполнявшая его, а кому-то пришлась по душе музыка, и были те, чьи сердца тронула песня. Всё это казалось странным сном, ведь за последние полгода Лайя позабыла, что такое ночь без тревоги и кошмаров. А это видение — преступно хорошее, недостижимо приятное. Ей пришлось прикусить губу с внутренней стороны, чтобы пробудиться от наваждения неверия и усталости. «Смогла… Я смогла! О, моя милая Милли, я верю, ты могла бы гордиться мною сейчас!» — так подумала Лайя. Но краток был миг упоительного счастья. Она ощутила, как холодок обжёг тело чувством незащищённости, той, что испытываешь, когда чувствуешь на себе чей-то прямой взгляд, направленный из гущи толпы. Лайя постаралась отыскать источник своего беспокойства. И нашла. Их взгляды пересеклись: её и неизвестного молодого человека с нервным лицом и блеклыми фиолетовыми глазами. Этот юноша в необычной тоге траурного чёрного цвета с фиолетовой каймой был явно членом Ордена Клириков. «Кайма широкая, значит, не последний там человек», — подумала Лайя, быстро окинув взглядом облик незнакомца. Высокий, аристократично-бледный, худосочный он напомнил ей давешнего одногруппника-отличника, который переехал в Вашингтон и стал там одним из ведущих специалистов в Национальной галереи искусства. «Тоже, вероятно, отличается трудолюбием и образованностью… Однако… Отчего он так смотрит на меня?» — пытаясь сосредоточиться на параллелях с её миром и облике юноши, Лайя успокаивала внезапно разбушевавшийся в душе шторм необъяснимого волнения, вызванного одним лишь взглядом клирика. Он не просто смотрел на танцовщицу, облаченную в наряд древней египетской царицы, он пожирал её взглядом, жадно всматриваясь в каждый изгиб пленительного тела, изучая черты лица. И словно бы он даже не допускал тени мысли о том, что эта служанка Императора может заприметить столь нескромное любопытство к её персоне. Но только стоило их взглядам встретиться, задержаться друг на друге; ее вниманию погрузиться в глубину глаз безмолвного наблюдателя, как юноша, зардевшись, слишком резко отвернул голову и дрожащей рукой нервно схватил кубок с вином. Лайя отвернулась, не желая смущать несчастного клирика ещё больше. «Быть может, он никогда не видел таких чувственных танцев… Вот и засмотрелся. Могу ли я винить его в том?» — остановившись пока что на этом объяснении странного поведения юноши, Лайя низко поклонилась всем присутствующим, когда раб-номенклатор объявил о следующем сольном выступлении одной из служанок, которая славилась искусными стихами. Бёрнелл исполнила не только жест уважения к высокородным гостям и августейшим правителям, но и хитрый трюк: быстро подобрала незаметную в ослепляющем блеске света заколку. И, уже с ней в руках, удалилась из триклиния, так и не выяснив, а как отреагировал Цезарь на её выступление.