РИМ: Реальность и Мечты

Лайя смогла выдохнуть спокойно лишь в голубоватой полутьме коридора, наполненного четырёхкратно усиленной охранной из людей и роботов-преторианцев. Мокрая от пота ладонь скользнула по гладкому мрамору стены. Но Лайя выстояла, лишь согнулась немного, чтобы расслабить спину и уменьшить напряжение, сковавшее всё тело путами усталости и волнения. К ней тут же поспешили подруги, Фабия и даже Ботилда с Медией. Лукилла до сих пор дулась, а больше побаивалась подходить к Лайе после их недавнего столкновения. — Это… Было… Потрясающе! — на выдохе выпалила Фелиция, прежде чем сдавить Лайю в тёплых, источающих аромат роз объятиях. — С-спасибо! Я рада, что тебе понравилось, — прошептала Бёрнелл, положив ладони на спину подруги. — Но я не справилась бы без твоей замечательной музыки, она вела меня, точно проводник по неверной горной тропе. — Опять скромничаешь! Спасибо-спасибо, конечно, за высокую оценку! Но не обесценивай и собственный вклад, — Фелиция ещё раз для верности крепко сжала её в объятиях, прежде чем отпустить на свободу. — Фелиция всё верно говорит, ты превзошла наши самые смелые ожидания, — Фабия ласково сжала покатое плечо ученицы. Взгляд женщины полнился не только обычной усталостью, но ещё необъяснимой, глубинной признательностью, будто бы Лайя своим удачным выступлением оказала услугу и ей. — Таковы плоды упорных тренировок. Иначе славу, по крайней мере добрую, получить невозможно… Только смотри у меня, — она шутливо пригрозила ей пальцем, — не зазнавайся! Тебе всё равно ещё учиться и учиться. — Я и не сомневалась в том ни на секунду, — Лайя ободряюще улыбнулась в подтверждение своих слов. — У тебя времени на сомнения не было, так, может, и почувствовала бы себя мастером, — хмыкнула Линдра, одарив её искренней, пусть и скупой улыбкой, которая была известна Бёрнелл как знак высокой признательности со стороны подруги. — Но, оставив шутки, ты действительно молодец. Завораживающий танец. — Даже мне не к чему придраться, — сладко протянула Медия, встретив неприкрыто удивлённый взгляд «викулусанки». — Видимо, зря за соперницу не считала… Но теперь буду более предупредительна, не ко всем провинциалам, но к тебе точно, Лайя с Викулуса. — Польщена, спасибо… Быть может, я и не соперница тебе вовсе, — промолвила Бёрнелл, однако, развеять туман неопределённости Медии помешала вклинившаяся в разговор Ботилда. — Соперница не соперница — неважно. Если узнаю, что пакостите друг другу и работу выполнять мешаете, в миг за ворота вылетите, не успеете и пикнуть, — женщина яростно почесала бок. — Ух, проклятая… А ты, — она ткнула пальцем в застывшую служанку с Викулуса, — отличилась. В хорошем смысле, а не как обычно… Доказала, Лайя, что не зря на государственные харчи живёшь и койку занимаешь. Имя патрона не опозорила. В общем… — Ботилда окинула её оценивающе-строгим, острым взглядом, словно ища подтверждение своим мыслям. — Приступишь после этого дня к новым обязанностям. Будешь уже не олухам прислуживать, а именитым гостям. А пока иди переоденься, чтобы не приплестись к концу пира. Ты либо войдешь в триклиний со всеми, либо вообще не войдешь. Понятно объясняю? — Д-да, есть! — Лайя встала ровно, точно легионер при виде военачальника. — Будет исполнено! — Ага, — улыбка Ботилды была более мимолётна, чем полёт кометы. — Беги уже. И не забудь, сегодня ты — высокородная римлянка, а не девчонка из огорода на задворках Космоса. Гости должны думать, что такое выкручивала важная особа, понятно объясняю? Узнаю, что проболтались… Фабия закончила за коллегу: — Пинком под зад вытолкаешь. Они уже поняли, Ботилда, не принижай их достоинство хотя бы в такой день. — Ага, ты мне ещё тут поговори, — проворчала она и, почёсывая бок, вразвалочку побрела к стоявшим поодаль девушкам, чья очередь демонстрировать свои таланты должна была вот-вот подойти. Посмеиваясь, Фелиция, Линдра и Лайя посеменили в сторону покоев, отданных под временные гримёрные. Они располагались недалеко и практически не использовались, так как предназначались для подобных обстоятельств форс-мажор. Однако в разговоре Лайя участвовала мало, так как прилив радости ещё не успел отхлынуть от усталого сердца. «Ботилда назвала меня ни«дикаркой», ни «девушкой», ни ещё каким-нибудь уничижительным заместительным, а обратилась по имени, как к личности… Заслужила, получается. Неужели настал этот день? Мне удалось вернуть несчастья обратно в ящик Пандоры?» — мысль отразилась на её лице, тронутом задумчивостью, лёгкой улыбкой. Однако её стёрли следующие слова Фелиции: — Ой, знаете что скажу, тот необычный юноша, ну, который на скелет похож, так пялился на нашу Лайю! Я думала, что у него глазные яблоки из глазниц выкатятся, серьёзно. — Эмилий Валерий? Фламин? — Линдра нахмурилась и сквозь зубы прошипела. — Ну его, к Церберу в пасть. Я слышала, что он затворник и видит книги чаще солнечного света. Не рекомендую рассматривать его в качестве выгодного знакомства, Лайя. Что гуляка, что затворник — всё плохо. Излишеств много: один проматывает состояние и здоровье, второй здравый смысл и ощущение реальности. — Я и не думала даже… Уверена, он просто впервые увидел такой танец, вот и забылся немного. Ничего предосудительного он пока что не сделал. — Ключевое «пока что», — мрачно заметила Линдра перед тем, как массивные двери разъехались в стороны, открывая перед взглядом залитое белым светом пространство, заставленное ложами и зеркалами. Рабыни, болтая, развлекались, просовывая руки сквозь голограмму, изображающую Ясона и Медею. Виртуальное полотно разрезалось на десятки линий, через несколько мгновений собирающихся вновь в цельную картину. Девушек это крайне забавляло. Однако самая старшая и чуткая из них, услыхав шаги, обернулась и одёрнула подруг, которые, заметив новоприбывших, приутихли в миг и поспешили угодить им. Но стоило двум из них, светловолосой высокой девушке с длинным тонким носом и её сестре, завидеть Лайю, как они тут же принялись наперебой расспрашивать: — О, госпожа, как всё прошло?! — Получилось, пожалуйста, скажите, что получилось распустить волосы во время танца, как и хотели?! Бёрнелл мягко улыбнувшись кивнула и показала просиявшим Соузанне и Леде бронзовую заколку. — Идеально. Причёска расплелась с первого раза без труда. О, я даже не знаю, как могу поблагодарить вас, Соузанна, Леда! Несчастные сёстры, смущённые ласковым обращением, переглянулись. Старшая, Соузанна, поспешила ответить: — Ваша доброта — лучшая благодарность для нас, госпожа. Смею предположить, Вам сейчас нужно спешить собрать ту самую причёску? Лайя неловко кивнула: до сих пор она не могла приспособиться к мысли, что здесь людей принимают как живые инструменты, а не полноценных личностей, со своими чувствами и мечтами. Ей было невероятно сложно отдать приказ, зная, что некогда захваченным в плен не остаётся слышать ничего от римлян, кроме этого невыносимого для свободного человека императива. — Пожалуйста. Благодарю за вашу работу… Вы очень талантливы, я даже не знаю, что бы делала без вас, Соузанна, Леда. — Мы задаемся тем же вопросом, милая госпожа, — нежным голоском пробормотала младшая, Леда. Обменявшись с Лайей взглядами, Линдра и Фелиция поспешили к своим местам. Они приняли якшание Лайи с рабами спокойно, пусть и не без некоторого удивления, впрочем, приятного. Девушки повели Лайю к её ложу и зеркалу. Около уже суетилась другая рабыня, Леонора, раскладывая гребешки и косметику. Она была одной из тех банщиц, которые в первый день пребывания Лайи в этом мире силились снять одежду с непривыкшей к подобному «дикарке». За полгода Бёрнелл удалось разговориться с банщицами и подружиться с ними, не забывшими проявление доброты «необычной госпожи». Оказалось, что Леонора ещё замечательно делает макияж, так как на родине она торговала косметикой и сама была не прочь воспользоваться ею. Именно она и познакомила Лайю с сёстрами Соузанной и Ледой, сначала недоверчивыми, точно дикие кошки, к которым осмелился подступить чужак. Обходительностью и скромными подарками в виде хороших фруктов, которыми Лайя пыталась угощать рабов, ей удалось заслужить их доверие. Она делала это из сострадания, а не умысла, так как знала высокомерие знатных, а также то, что рабам в основном подавали фрукты с дефектами, не прошедшими проверку для императорской кухни и кухни прислуги. «Всё же не каждый день они могут попробовать инжир или чернику. Их лишили такой возможности. А я… Перебьюсь. Итак ем за троих. Акепсий шутит, что скоро живот, как у беременной будет. Дурак», — беззлобно припомнив имя знакомого реставратора, Лайя уселась на ложе, обтянутое синим бархатом, и приготовилась к долгой процедуре укладки. Её деятельная натура выдворила из задворок памяти чудесную картину, на которой была изображена величественная красавица. Её причёска всегда казалась Лайе волшебной, как раз под стать наряду. Тому, что будет на ней оставшуюся часть пира, которую девушки должны провести с гостями. К удовольствию обеих сторон. — Мы сейчас из Вас такую красавицу сделаем, что сам Император не устоит перед Вами, — промурлыкала Леонора, выбирая нужные кисточки. — Боюсь, как бы меня после не обвинили в том, что я виновата его падении, — с наигранным беспокойством сказала Лайя. Девушки весело рассмеялись. Однако могла ли Лайя подозревать, что кто-то уже почитал её виноватой в том?

***

Эмилий Валерий нервно ковырял вилкой мягкое мясо омара. Его мысли по обыкновению были далеки от кушаний — какое подадут, тому и рад, главное, свежее — но и учёных предметов они также не касались. Что было странно. Чрезвычайно необычно. Молодой фламин Юпитера сторонился праздности жизни и измышлений. А тут, позор его гордости учёного клирика, стремящегося изучить все тайны великого скариума! Он думает не о сакральном, а о земном! Не о книгах, а о девушке! Ещё и какой — танцовщице! Пусть благородного происхождения, но всё же единственной чистоты крови недостаточно для чистоты помыслов. И есть ли у неё вообще, эти помыслы, или лишь шелуха одна в голове? Уловив боковым зрением туманность задумчивости в серых глазах Модестуса, фламин нехотя отправил кусочек мяса в рот. Септимвир знал его, пожалуй, лучше всех в Ордене, не включая друга и Великого Понтифика, разумеется. Мягкость омаровой плоти оказалась приятной на вкус, но даже это не пробудило в нём аппетита. В душе Эмилия пылал голод совсем иной природы. «Что сотворила со мной она, эта Медея? Каким колдовством помутила чистый ум? Почему? О, предвечный Хаос, почему я вижу её, пляшущей, движущейся столь страстно, сильно, как пламя? То вдруг нежно, неуловимо, как порыв ветра? Я хочу, но не могу, не могу», — тонкие пальцы, формой и длинной подобные паучьим лапкам, обхватили ножку кубка, точно желанную добычу, — «не могу позабыть её смуглых, лёгких ног, так ловко выглядывающих из-под белого платья! И самое платье это…» Эмилий, не смотря, выпил большими, отрывистыми глотками жидкий ягодно-фруктовый букет. Но он, впрочем, не принёс ему ни удовольствия, ни успокоения. Лишь кисло-сладкая горечь разливалась во рту. Эмилий с тихим стуком поставил кубок и мелко дрожащей рукой заправил за ухо длинную прядь смолисто-чёрных волос. «Она переделала то, нескромное, что было на царице в добродетельно прикрывающее прелести, но всё же воздушно-изящное, непозволительно облегающее её желанное тело… Тело… Почему я возжелал плоть? Разве это не мерзко? Не низменно? Для размножения — нет. Однако для члена Ордена, преданного идеалам науки, — да. Бессмысленное… желанное удовольствие», — Валерий прикрыл глаза, вновь мысленно уносясь к ней, безымянной, танцующей тараб с таким искренним чувством, волнением, страстью, что их свет коснулся и его закостенелой души. Её ловкий трюк, изысканный наряд, вдохновлённый старинной картиной, свидетельствовали о наличии хотя бы каких-то познаний в очаровательной головке и представлений о хорошем вкусе и искусной хитрости. «Красота, сопряжённая с тонким умом, порождает великую силу», — холодные пальцы едва коснулись пульсирующих острой болью висков, — «однако, не более великую, чем ту, даруемую скариумом». Сбоку послышалось деликатное покашливание. Эмилий нехотя очнулся от сладостного видения и с измученным равнодушием взглянул на Модестуса, который тут же поинтересовался: — Всё ли в порядке, фламин Эмилий? — Практически. Моя голова болит от музыки, — Валерий младший солгал без зазрения совести, находя истинную причину своего подавленного состояния недостойной упоминания. — Вы не любите музыку? — в сиплом, но ещё сохраняющем силу и при этом мягком голосе септимвира послышалось неподдельное удивление. — Отнюдь. Филосовы древности восхваляли это искусство, находя его благородным, даже способным излечивать болезни… Однако моему слуху привычно тихое шуршание страниц и мелодия священной силы скариума, а не пение лир, флейт и кифар. — Этот пир слишком многолюден и шумен для Вас, — заметил Модестут с печальной улыбкой. — Любое сборище меня тяготит, но это — великолепное. На него я явиться обязан вне зависимости от моего желания, — произнося не слишком лицеприятное мнение Эмилий понизил голос, чтобы дерзостность его слов не коснулась слуха Великого Цезаря. — К тому же просьбе Великого Понтифика внемлеть я обязан. — Все мы… — но Модестусу не дал договорить раб-номенклатор, объявивший прибытие служанок. Эмилий тут же потерял интерес к разговору, устремив свой взгляд и помыслы к отделанной мрамором и барельефами двери. Он отсчитывал секунды, прекрасно отдавая себе в этом отсчёт. Тонкие пальцы нервно перебирали, сжимали ткань тяжёлой тоги: он словно бы силился прорвать шерсть ногтями. И вот, к облегчению его натянутых нервов и души, створки дверей разъехались, впуская в триклиний красавиц в платьях всевозможных цветов и их оттенках. «И где же та? Где?! Проклятье… Зачем жду? Чтобы поговорить? Да… Хочу убедиться, что она не пустой сосуд. Для чего?... Сам не знаю… Нет… Нет!» — фламин хотел от обуявшей его безысходности ударить кулаком ни в чём неповинный стол. — «Тайны знания — превыше всего! Я уже осмелился оступиться… И не пытаюсь выбраться, не держусь, но намерен сорваться в пропасть безрассудства! Не бывать этому!» Однако решительность в его душе погасла, стоило лишь войти ей. Изящная, кажущаяся такой хрупкой, — совсем иной образ! — в нежно-нежно розовом платье, точно сотканном из тончайших и нежнейших лепестков цветов. Оно струилось по гибкому телу, предоставляя возможность нескромному взгляду любоваться округлостью вполне большой для её пропорций груди; соблазнительному изгибу бёдер. У подола ткань постепенно становилась полупрозрачной, так что можно было разглядеть оливковый оттенок точёных ног. Лишь только взгляд Эмилия более менее прояснился, как он заметил россыпь серебряных звёзд у полукруглого декольте и подола. И точно такая же была вплетена в волосы, уложенные необычным образом: пряди, заплетённые в косу, образующую полукруг на голове, ниспадали на спину вьющимися локонами так, что трудно было сказать держала ли их какая-то хитрая заколка или нет. В этих тяжёлых прядях блестели серебряные звёзды. Вся эта картина — произведение древнего искусства, не иначе, — настолько поразила Эмилия, что он едва нашёл в себе силы отвести взор, чтобы восточная красавица вновь не заметила его пристального внимания на себе. Он резко, в волнении, повернул голову в сторону и случайно увидел, что и взгляд Императора направлен на неё! Ту, что приметил Эмилий! «Я готов поклясться Юпитером камнем, Великий Цезарь смотрит не на всех их, но единственно на мою танцовщицу!» — фламин нашёл себя внезапно уязвлённым, словно охотник, чью добычу заприметил соперник. Он искоса взглянул на спокойное лицо правителя и успел заметить лишь отблеск необъяснимого, нерасшифровываемого чувства в глазах, через мгновение покрывшихся коркой невозмутимости. Внезапно Цезарь повернул голову в ту сторону, где располагалось ложе Валерия младшего и его коллег. Эмилий резко взглянул на Модестуса и сдавленно бросил: — Мы действительно не имеем права ослушиваться приказаний Великого Понтифика, не потому лишь, что он — выше нас по должности, но более потому, что его познания несравнимо велики с нашими. — Это именно то, что я и хотел сказать, фламин Эмилий. Вы, как и обычно, крайне проницательны, — Модестус столь ловко замаскировал растерянность за вежливостью, что Эмилий даже не подумал, насколько странно-неуместной была его реплика в этот момент. Обычно он придавал мало значения таким пустякам, как мнение окружающих, в особенности, если дело касается его целей. Сейчас же ему нужно было скрыть от Великого Цезаря то, что он заметил его интерес к этой девчонке. Эмилий так и поступил. Девушки начали подходить к тем, кто их звал через послушных рабов, или же прелестные служанки сами выбирали, к кому присоединиться: в основном это могли быть знакомые семьи. Торжествуя, фламин намеревался послать раба за незнакомкой в розовом, однако, проворный слуга Императора, одетый лучше остальных людей его положения, уже вежливо указывал желанной Эмилием девушки путь к августейшим ложам. Юноше осталось лишь скрипнуть зубами от досады — иного он позволить себе не мог. Авгур Публий же, зря времени не теряя, пригласил рыжеволосую Медию присоединиться к их «тухлой компании», как он беззастенчиво охарактеризовал молчаливых мрачных коллег по жречеству. — Авгур, Вы очень любезны, — промурлыкала Медия, заняв место рядом с Публием. Однако лукавый взгляд был направлен на самого молодого из жрецов, насупившегося и выглядящего несколько раздражённым. — Ваши друзья всегда такие смурные? Или только по праздникам? — Упаси скариум мне иметь таких друзей, — хохотнул Публий, с удовольствием разглядывая плавные изгибы тела девушки. — Если хотите их развеселить, дайте им самый старый и нудный фолиант, который только сможете найти. Увы, иные развлечения им недоступны. — Может быть Вы просто много не знаете, да? — Медия сладко усмехнулась, смотря не на Публия, но на Эмилия, который, не удостаивая её вниманием, бездумно ковырял мясо омара. — В этом Вы, домина, правы, — сухо заметил фламин и отправил в рот кусочек под возмущённый кашель авгура, подавившегося вином, стоило ему услышать подобную наглость. Тем временем Лайя учтиво отвечала на вопросы правителя планеты W Табита, который, впрочем, и пожелал пригласить столь ярко выступившую танцовщицу. Ни Император, ни Великий Понтифик не выразили недовольства. Однако, в отличие от соседки, Лайе разместиться рядом не предложили — слишком велика честь, да и истолкованно подобное может быть весьма превратно. Поэтому она стояла перед изобилующим яствами круглым столом, держалась безукоризненно спокойно и приветливо перед сильными космоса сего. — Прекрасная Лайя, я поражён тонкостью Вашей души, чуткостью восприятия! Иначе тараб не станцуешь, сколько ни старайся, — Табит очень тепло улыбнулся этой удивительной римлянке, уважающей культуру не только своего народа. — Почему Вы выбрали именно этот танец? Цезарь же понимал, что в развёрнутом варианте этот вопрос звучал несколько иначе: «Почему Вы выбрали этот танец, если он считается непристойным у вас, римлян?» Он безмолвствовал, лишь слушал и смотрел на Лайю с показным безразличием, так, будто вовсе не его выжигало изнутри пламя желания и яд неразумной ревности. Он умел подавлять чувства, когда это было необходимо. Также он украдкой наблюдал и за Понтификом, не сводящим глаз со служанки. В них не выражалось искрящееся восхищение Табита, подчёркнутое равнодушие Цезаря, но в глубине туманилась задумчивость. — Благодарю Вас за высокую похвалу, доминус Табит, — произнесла она на чистейшей латыни. — Мне доводилось видеть этот танец, и он показался мне таким живым, подвижным, полным захватывающей энергии... Поэтому я захотела научиться понимать его и исполнять. В этом мне очень помогла мой учитель, уважаемая Фабия. — Замечательно, прелестно! Музыку Вы сами выбирали или с учителем? — С учителями, доминус Табит. Нам помогала учитель пения Лаура, — Лайя смотрела не в глаза правителя, чуть ниже, но, при этом, сохраняя видимость зрительного контакта: она явно помнила своё положение, диктующее ей условия. — И представить сложно, как вам удалось угадать, это одна из любимых песен моей жены, — в глазах мужчины промелькнул отблеск нежности. — Я часто слышу её. Но, признаться, никогда не видел, как под «Тысячу и одну ночь» танцуют… Знаете, прекрасная Лайя, я обязательно это исправлю, приглашу танцовщиц и посмотрю, настолько же ли они хороши в исполнении, как и Вы. — Уверена, что намного лучше, — сказала Лайя, едва заметно улыбнулась. — Невиданная скромность, — Табит тихо рассмеялся в густую спутанную бороду, с одобрением и участием смотря на стоящую перед ним девушку, столь знатную, кажется, как он понял, она родственница Селесты из Манлиев, и столь умеренно-скромную, что правитель невольно задавался вопросом, каково было воспитание этой девицы, раз она так разительно отличается от чванливых матрон. — Позвольте, а у Вас не было родственников или предков из нашей звездной системы? Буду откровенен, Вы внешностью очень походите на наших девушек. От пристального взгляда Цезаря не укрылось кристальное спокойствие его служанки, когда она, соврав, задумчиво произнесла: — Мне доводилось слышать от отца, что среди наших предков были представители планеты Q Восточного созвездия. — Теперь я совсем не удивлён, почему Вы так хорошо понимаете тараб. Он — у Вас в крови — Полагаю, — Цезарь вежливо, но непреклонно прервал беседу, могущую завести его Персефону и Табита в ещё более неверные тернии лжи, — нам придётся отпустить Лайю, уважаемый Табит. По настроению гостей я вижу, что многие уже недовольны тем, что мы занимаем её слишком долго. Думаю, не стоит портить им настроение в столь знаменательный день, как Вы считаете? Разумеется, Табит не мог считать иначе, чем Император Нео-Рима. Хотя, по потускневшему взгляду, Цезарь понял, что новоявленный поданный был совсем иного мнения на этот счёт. — Спасибо, что уделили нам время, прекрасная Лайя. — Благодарю, что удостоили такой чести, — она склонила голову сначала перед собеседником. — Великий Цезарь, Великий Понтифик. Император на несколько мгновений провёл взглядом удаляющуюся девушку, которую суетливый раб уже торопливо подводил к столу, за которым возлежали Дойдорус Генуций и Клавдий Марций. Озадаченный он усомнился в том, не могла ли Лайя лгать ему с той же непроницаемостью во взгляде и лице? «Вероятно, Ботилда её слишком хорошо выдрессировала», — подумал Цезарь, больше к своему успокоению, чем из желания добраться до сути. Ведь он многократно проверял Лайю, и она выдерживала испытания. Стало быть, страх перед Ботилдой и жесткие тренировки той отточили выражение лица, глаз и тон голоса. Последнее, во что ему хотелось верить, так это в то, что его Персефона, такая трогательная, нежная, безумно желанная окажется второй Селестой. Цезарь стиснул зубы, подавив вздох. «Лайя всегда умела удивить меня. Однако этот танец… Платье, Юпитер, почему именно это платье она выбрала? Понимала ли, в кого перевоплотилась? Или остановилась на нём лишь из-за красоты? Узнаю лично», — он позволил себе на миг забыться в сладостной, мучительной мечте. — «Прикажу ей заплести эту же необычную причёску со звёздами, а затем лично выплету из её волос каждую, смотря в эти карие глаза, проклятые, отныне пленяющие меня». Он согнал наваждение властным желанием. Ничто не может контролировать правителя Всего Населённого Космоса. Даже его собственные чаяния. Цезарь верил в холодный разум и его победу над чувствами, которые он позволил заморозить ледяной непреклонной логике. Пир — не место для бесплодных фантазий. — Прекрасная ушла, — вздохнул Табит, смотря на устраивающуюся на ложе Лайю. — Вы долго скрывали такой цветок у себя во дворце, Великий Цезарь? — До тех пор, пока он не расцвёл во всей красе, — беззлобно усмехнулся Император, смотря на задумчивого правителя. — Полагаю, уход за этим цветком был безупречным, — туманно подчеркнул Великий Понтифик, словно бы невзначай взглянув на Цезаря, не дрогнувшего внешне, но внутренне. «Подозревает или прощупывает почву?» — в своём «друге» одном он никогда не мог предугадать ни настроений, ни поступков, ибо тот действовал, как тень: исчезал при малейшем луче света, в данном случае, истины. — «Или же подбирает наказание для шпионов, не сообщивших ему о моей новой служанке?» Он рассмеялся, пусть и мысленно, последнему предположению, ибо нечасто Понтифик не находил добычи в своей шпионской сети. — Об этом стоить спрашивать не меня, но Ботилду: она у нас главный садовод, — с прежним благодушием произнёс Цезарь. А тем временем Лайя силилась принять непривычную позу, попутно выслушивая комплименты Дойодоруса, которыми тот одаривал её щедрее, чем Ботилда нареканиями. «Я обычно на кухне ем, рядом с Клеменс, болтая обо всём, а не с остальными в триклинии. Девочки, вот, приспособились сидеть на стульях за столом, а я так и не научилась лежать правильно», — чувство неловкости усилилось, когда Лайя, нелепо качнувшись на левом локте, едва не завалилась прямо на легата. — «Какой позор! Стыд тебе и позор, дура! Обо всём подумала, но забыла научиться правильно находиться за столом». Клавдий Марций хрипло усмехнулся: — Волнуетесь? — Если только немножко, — Лайя тихо рассмеялась. — Просто я обычно сидела за столом. Не совсем ещё привыкла возлежать. — Родители держали Вас в такой строгости? — воин приподнял густую бровь, рассматривая сложное переплетение волос, в котором искрились и переливались серебряные звёздочки. — Мне воспитательница рассказывала, что женам надлежит сидеть за столом, а мужьям возлежать. Я впитала её наставления и не оспаривала их, — произнесла Лайя с улыбкой, сохранить которую было вовсе нелегко, учитывая опасность связанных с семьей вопросов и её крайне неустойчивого положения на ложе. — Отнюдь неплохо и удобно сидеть за столом во время еды, поверьте мне. — Верю, так как сам ем в такой позе, пока мараю бумагу, — Клавдий протянул девушке кубок с изрядно разбавленным вином. — Вино Вы пьёте или воспитательница тоже рассказывала, что в древности римские матроны не могли и помыслить о нём? — Рассказывала. Но я помыслить о вине я могу, а, иногда, даже осмеливаюсь выпить, — Лайя смягчила остроту милой улыбкой и с благодарностью приняла кубок из рук легата, тут же нашедшего ответ: — Хах, да Вы мятежная душа, как я посмотрю. — Не говорите такого, прошу! Для приличной девушки это оскорбление, — едва сдерживая смех, произнесла Бёрнелл, пригубив вина. Подслащённая мёдом пряность тут же обожгла губы, вдохнув в рот фруктовые ароматы. «Я постепенно расслабляюсь… Пусть и подумать страшно, что рядом мной сидят, то есть, возлежат, самые настоящие военачальники, адвокаты, сенаторы, я всё же постепенно вливаюсь в атмосферу происходящего. В конце коцнов, если не убоялась танцевать перед ними, то поддержать беседу уж как-нибудь смогу…» — Лайя поймала на себе одобрительный взгляд легата, — «Главное, что их не будет столь интересовать моя семья. Больше шуток и непосредственности, тогда и не вспомнят об этой опасной теме… А ведь полгода назад я бы не смогла даже вполовину так продержаться. Сказывается приобретённый слезами и трудом опыт». — Тогда как я могу загладить свою вину? — шутя поинтересовался мужчина, смотря на отблески огней в глазах собеседницы. — Хм, — Лайя в притворной задумчивости покрутила в руке бесценный серебряный кубок, едва веря, что она отныне имеет право пить из подобного, — пока что не знаю… Мне нужно время, чтобы придумать. — Женщины слишком коварны! — Это наше оружие, которым мы защищаемся от мужчин, — она взглянула на легата, не отводящего тёмных, почти чёрных глаз от своей молодой собеседницы. «Он смотрит с одобрением, в глубине его взгляда виден интерес, но никаких непристойных помыслов у него нет. В отличие от его товарища, я буквально ощущаю, как его взгляд скользит по моим бёдрам… Мерзко», — продолжая сохранять дружелюбное выражение лица, она пыталась не обращать внимания на излишний интерес Дойдоруса к своей персоне. Однако именитый адвокат не терпел, когда им пренебрегают, в особенности же женщины, на которых он нацелился. Со скрежетом придвинув к Лайе тарелку, он с придыханием промолвил: — Попробуйте эту клубнику, очаровательнейшая нимфа, быть может, её вкус Вам покажется более сладким, чем речи безнадёжно влюблённого в Вас поклонника! — Я таких речей не слыхала, поэтому сравнивать не могу, уважаемый Дойдорус, — кончиками пальцев подхватив ягоду за стебелек, Лайя, едва удерживая в узде жадность, мягко обхватила губами красную мякоть. Голод грыз желудок, а неловкость душу, потому что периферийным зрением ей удалось увидеть, как смотрел на неё адвокат. «Лучше бы не видела», — подумала она и едва проглотила кисло-сладкий плод. — За совет я очень благодарна: ягода действительно сладка, правда и кислинки в ней достаточно. Клавдий, с угрозой взглянув на друга, сказал: — Тебя отшили, старый похотливый козёл. Простите мои слова, Лайя, но до этого недоумка по-другому не доходит. — Не недоумок, а влюблённый поэт! — Я так и сказал. — О, сладость очей моих!... Лайя и Клавдий закашляли в унисон: служанка едва не подавилась клубникой, а легат мясом кабана. Однако возможная смерть друга и возлюбленной, кажется, вовсе не трогала замечтавшегося Дойдоруса. — … Не слушайте его скверные речи, он просто солдафон и нежен лишь с мечом, да щитом. К тому же у него жена есть… Несчастная матрона. Ей приходится ревновать мужа к железякам. Незавидная участь, не правда ли? Но я не таков! О, моя птичка, в своих речах я вознесу Ваше имя выше Палатинского холма… — Вот же актёр… — обречённо пробормотал Клавдий, подозвав жестом раба. — Не слушайте его, он всем такое говорит… — Такая у него работа… — отрешённо прошептала Лайя, всё же из вежливости выслушивая витиеватые словеса именитого адвоката. — Красиво говорить… — … За Ваш поцелуй! Всё это Вы получите за одну лишь нежность, прикосновение к жаждущим губам! — Дойдорус, опьянённый вином и желаниями, опасно наклонился в сторону в миг потерявшей краску лица собеседницы, которая, глянув на стол, быстро схватила за стебелёк налитую соками клубнику — Тогда закройте глаза и откройте рот, уважаемый… — О, я знал! Знал, что жар моих стихов растопит лёд Вашей сдержанности! О, милейшая нимфа! Египетская чаровница! — окрылённый мечтой Дойдорус повиновался словам Лайи, которая в тот миг, когда адвокат приоткрыл губы для поцелуя, засунула ему в рот ту самую клубничку. Клавдий, уже не сдерживаясь, захохотал и махнул рукой так, что едва не выбил у раба чашу с водой, которую тот подносил господину, дабы он омыл руки. Да и сидящие поблизости оценили шутку служанки, выразив своё веселье улыбками или смехом. Даже суровый конснул Сервий Ветурии показал своё отношение к происходящему: то ли устало, то ли осуждающе покачал головой и повернулся к младшему коллеге, едва сдерживающему смех. Цезарь же, к неудовольствию своему, вынужденный бездейственно наблюдать за этим возмутительным безобразием, удовлетворённо подумал, отпив холодной воды: «Умница, моя девочка». — Нежная, как поцелуй, — с улыбкой бросила Лайя, поспешно слезая с ложа. — Было очень приятно пообщаться, — произнесла она, повернувшись к оттирающему слёзы Клавдию. — Взаимно, ах-ах!... Мы обязательно должны встретиться вновь. — Всенепременно, Вы знаете, где меня искать, — Лайя наклонила голову в знак прощания. — Желаю вам приятно провести вечер, — на этот раз она обратилась к обоим мужчинам, после чего поспешила уйти, так как посланный Реммао раб уже начал от нетерпения переминаться с ноги на ногу. Отойдя от шока, покинутый «влюблённый», покручивая в руках одинокий стебелёк, решительно произнёс: — Нет, мой друг, нет, не отвратила она меня от себя этим хитрым трюком, но привязала лишь больше. Чем непокорнее добыча, тем интереснее охота и желаннее цель… Однако эти слова не долетели до слуха Лайи, напряжённого, чтобы улавливать выраженные идеи других людей. Она не могла вообразить даже в самом сладостном и дерзком сне, что её выступление произведёт настоящий фурор: многие гости желали поближе узнать талантливую танцовщицу, поразившую их не только выступлением, но и нарядами. «Некоторые знают о полотне… Я отвечаю им честно, что выбрала платье из-за красоты, делая при том вид, что не имею представления ни о женщине, ни о мужчине, изображённых на картине. Это может… скомпрометировать его и меня. Никому не нужные, вредоносные сплетни», — так думала она, отвечая на очередной вопрос, коих перед ней проносилась целая вереница… Усталость начала накатывать волнами на изнеможённое тело и душу; искрящийся блеск драгоценностей, начищенного мрамора и хрусталя ослеплять; слившиеся воедино ароматы блюд и парфюма лишать обоняния, а переливы музыки превращаться в долго тянущийся однотонный мотив. Однако Лайя не смела роптать. Понимала, что подобный шанс выпадает раз, и она будет корить себя сильнее, чем Дойодорус восхвалять её в своих стихах, если упустит возможность, позволит усталости сломить себя на финишной прямой… Лайя сразу приметила необычное одеяние раба клириков: бледно-фиолетовое с чёрными полосами и тяжёлым балахоном — разительно отличающееся от ярких или спокойных цветов одежд его собратьев по несчастью. Она шла медленно, но не потому, что хотела показаться излишне изящной: усталость свинцом разлилась в ногах, цепями сковала тело. «Мне пожелали удачи перед беседой с фламином Эмилием, септемвиром Модестусом и авгуром Публием. При этом Эмилия Валерия прозвали «зазнавшимся молокососом»… Весьма… Впечатляющее описание. А, главное, как бодрит перед встречей!» — стараясь шуткой успокоить встревоженные чувства, Лайя улыбнулась клирикам и чуть более тепло Медии — вот уж кому никому, к своему удивлению, она была действительно рада. «Знакомое лицо, какое бы выражение оно обычно не принимало, всегда приятнее видеть, чем неизвестные», — такая мысль пульсировала в её голове пока она приветствовала собравшихся. На этот раз ей удалось устроиться легко и почти без неловкости. — Почему же ты предпочла компанию двух ворчунов нашей, как там тебя… — снисходительно-насмешливый тон Публия сразу не понравился Лайе, уже начавшей понимать, почему её предостерегали и желали удачи. — Лайя, авгур Публий, — с холодным спокойствием произнесла она, решив не опускаться до уровня глупых пререканий с явно самовлюбленным человеком. — Меня к этому месту привёл раб и указал, что именно здесь мне будут рады. — Так и есть, Лайя, — мягкий сиплый голос семптемвира Модестуса развеял начавшие собираться тучи негодования в душе девушки. — Мы вам очень рады, не так ли, фламин Эмилий? — Безусловно, — сдавленно просипел он, при этом не выдавив из себя и тени улыбки. Лайя украдкой взглянула на этого юношу, который недавно столь беззастенчиво разглядывал её. «Он производит внушительное и в то же время необычное впечатление: кажется, будто его мысли всечасно перерабатывают информацию… И, вместе с тем, этот «вечный двигатель» словно бы уже выпитал из него все соки. Клеменс бы упала в обморок, если бы она увидела, насколько он худой, если не тощий», — она сделала такой вывод после того, как чуть ближе и внимательней рассмотрела его, по-своему справедливо отметив, что не ему возмущаться её заинтересованности… У него было узкое лицо, с выдающимся подбородком и остро очерченными скулами. Вообще, округлый подбородок — единственная часть его лица, имеющая мягкое очертание. Нос же, рот, брови и даже сами глаза напоминали заточенное лезвие ножа — не по форме, но по ощущению. Линия носа резкая, но без «римской горбинки». Губы небольшие, искривлённые в каком-то нервном недовольстве. Густые прямые аккуратные брови двумя толстыми чертами сведены к переносице. Его поразительную худобу были не в силах скрыть даже драпированные складки тоги и шерстяной слой ткани туники — парадное одеяние Эмилия свисало так, будто фламин одолжил его у родителя, а не облачался в него по праву занимаемой должности. Даже именитые портные и рабы были бессильны приладить наряд к фигуре аристократа… И потому чёрная смоль волос, небрежно стекающая густыми волнами по узким плечам и спине, бросалась в глаза смотрящей, заприметившей бледно-фиолетовую резинку, стянувшую пряди в хвост. «Он очень… интересный… Правда… Такой необычный и непохожий на классического римлянина, ну, в самом утрированном представлении», — Лайя отвела взгляд, чтобы не вызвать подозрения и заодно не смутить собеседника. — «Интересно, какой у него нрав? В действительности, не по описанию… Быть может, как и в случае с доминой Селестой, правду слишком приукрашивают…» Однако, вскоре ей предоставился случай убедиться в ложности своих суждений. — Благодарю за тёплые слова, септемвир Модестус, — Лайя мягко улыбнулась пожилому клирику, при этом заметив краем глаза, как лицо Эмилия исказилось, будто от судороги. — Позвольте узнать, о чём вы вели беседу? Я бы не хотела своим появлением прерывать интересный разговор… Однако Модестусу не дала ответить Медия, которая, лениво покручивая рыжий локон, со стуком отложила раковину какого-то моллюска и протянула: — Ой, был бы то интересный разговор! Так! Скукота одна — политика… — подхватив кончиками длинных ногтей упругий кружок виноградинки, она как бы невзначай бросила: — Ты ведь не интересуешься политикой? «Вот же!... Предательница! Могла бы уже хотя бы вечер…» — Лайя стиснула зубы от досады, однако, она прекрасно понимала, что всяк входящий в чертоги славы у её порога оставляет и надежды на снисхождение. Поэтому она спокойно ответила: — Так получается. — Плохо получается, Лайечка, ты ведь в резиденции живёшь, а не на каком нибудь занюханном Викулусе, где из новостей — сколько коров отелилось и кур передохло, — Медия и Публий рассмеялись удачной шутке, оставившей очередную рану обиды в израненной душе служанки, понимавшей, насколько дешевой была провокация. — Мы ведь с тобой, милая Лайечка, столичные девушки! Знатные! Разве пристало нам быть такими невежественными? Да в таких важных делах? Смотря в искрящиеся довольством и напускной невинностью глаза соседки, Лайя, попытавшись улыбнуться как можно более натурально, отчеканила: — Разумеется, следует быть осведомлённым… Просто за последний месяц мне пришлось заниматься другими, тоже важными делами и постигать то, в чём я была до этого невежественна. — Кропотать за книгами — занятие клерков, ученых и фламина Эмилия, — Медия томно взглянула на Эмилия, вновь проигнорировавшего её откровенные знаки внимания. — Тебе больше к лицу танцы, дорогая. — Рада, что ты оценила мои старания, — Лайя вперила взгляд в Медию, ответившую ей тем же. — Однако, как и всегда, красота в глазах смотрящего. Быть может, кто-то будет думать иначе… — Лично я знаю, в каком положении ты, Лайя, смотрелась бы просто превосходно, — Публий хищно улыбнулся, разглядывая миловидную девушку, точно ястреб добычу. — Вернее, позе… Сальный намёк или замечание — Бёрнелл не желала разбираться, что это было — оставили грязный след на её восприятии авгура как личности. Да и в груди запылала злость, ещё более распаляемая мыслью: «Как он смеет?!» Однако, раз прямо ничего непристойного не было сказано, следовательно, и возмущаться вслух бесполезно: это всего лишь её интерпретация, за которую её, Лайя не сомневалась, высмеют Публий и Медия. «Спелись хорошо… Впрочем, разве подобное не притягивает подобное?» — подумала Лайя и вдруг огорошила наглеца вопросом: — Вы разбираетесь в том, как надлежит ставить танец, авгур Публий? — Нет… — задумчиво и с меньшим энтузиазмом протянул он, явно пытаясь понять ход мысли собеседницы. — К чему такой вопрос? — К тому, что я пытаюсь понять, можете ли Вы дать мне правильный совет о позе и положении при постановке танца… — маска непроницаемости скрыла ликование, а краткая пауза послужила причиной для волнения авгура. — Вы ведь о танце говорили, авгур Публий? Не так ли? Взгляды собравшихся за столом, даже Медии, устремились на клирика, внезапно осознавшего, что его перехитрили и ловко загнали в ловушку. Так ястреб внезапно стал жертвой своей добычи. Признаться в том, что он имел ввиду Публий не мог — строгий взор Модестуса и выраженная в глазах ледяная злость Эмилия явно обрушатся на него градом упрёков и нравоучений. К тому же ложа августейших слишком близко. И Публию ли за столько лет не знать, каким может быть гнев Великого Цезаря, если оскорбят его служанку практически при нём? К тому же эта дрянь имеет какое-то отношение к Селесте… Повторять судьбу кастрированного за нерадивость несчастного Публий опасался. Потому, кисло усмехнувшись, произнёс: — Конечно о танцах, Лайя… — Тогда как Вы можете мне дать совет в том, в чём сами не разбираетесь по Вашим же словам? — Лайя приподняла в удивлении бровь и после тихо поблагодарила раба, налившего ей гранатового сока. Публий не нашёлся, что ответить — ему перекрыли все ходы, оставалось лишь стоять на своей позиции и молча ожидать, как события развернуться дальше. — Предлагаю, — произнесла Лайя чуть мягче, чтобы не накалить атмосферу, — каждому оставаться генералом на своём поле боя. Как Вы считаете? — Да, Вы правы… Моё замечание было неразумно, — сквозь зубы процедил авгур, мысленно внёсший свою неудачную попытку соблазнения в один из крупнейших провалов в жизни, а эту дрянь — выродка сволочи Селесты — в список врагов. — Как и всё, что ты говоришь, Публий, — презрительно бросил Эмилий и тут же обратился к Лайе: — Значит, Вы проводите жизнь не в одних лишь плясках? — Конечно же нет. — Тогда каких авторов Вы предпочитаете? «Будто на допросе», — она внутренней содрогнулась от напористости юноши, остроты его взгляда и тяжести воспоминаний об их первом невербальном взаимодействии. — Всех, чьи работы попадают мне в руки. У каждого есть чему поучиться, чем восхититься и над чем задуматься, — с дружелюбной улыбкой произнесла Лайя и отпила кислого сока. Для храбрости. — И Вы задумываетесь? — Да. — И к какому умозаключению пришли? — Эмилий, взбудораженный нетерпением, придвинулся чуть ближе к Лайе, так и застывшей с кубком в руке, держащей его у приоткрытых губ. — О… Эм… Я подумала, что Варрон прав, — пробормотала она, отставляя кубок, — когда, рассуждая об этимологии слова «septentriones» и выделяя его составную часть «triones», он предполагает… Кхм, что это не лишённое смысла дополнение слова, но производное от «trigona», так как три ближайшие звезды составляют собой тригоны, то есть, треугольные фигуры… Недавно я наблюдала за небом и убедилась в справедливости его суждений. «Сказала первое, что вспомнила… Пример яркий, вот и запомнился хорошо», — скрывать чувства из-за усталости и перенапряжения становилось всё тяжелее с каждым требовательным взглядом, направленным на неё. — «Чувствую себя ученицей на дополнительном по латыни… Когда позабывала склонения по роду. Такие воспоминания… о которых хочется забыть. Но, вот, не позволяют». — Д-да… Конечно, эта версия намного изящнее, чем та, в которой слово «triones» будто бы произошло от названия пригодных для вспахивания земли быков «terriones»… Вы… Да… Несомненно почерпнули неплохое рассуждение, — дрожащими паучьими пальцами он коснулся кубка вина, но тут же одёрнул руку от него, точно тот был раскалён от невидимого жара. — Не ожидал, что девушки читают такое… — Девушки читают разное… Просто мужам следует говорить с женами больше нескольких минут в день, чтобы это понять, — Лайя покачала головой и подумала: «Во всех мирах некоторые мужчины одинаково слепы». — Вот-вот, фламин Эмилий, не будьте Вы таким пренебрежительным по отношению к нам, — Медия мелодично рассмеялась, стрельнув обворожительными глазками в сторону Эмилия. — Что же нам поделать, что родились мы женщинами? Неужели только из-за этого Вы так пренебрежительны к нам? Лайя, решив сплавить докучливого собеседника Медии на время, потянулась к фруктам. «Мяса удалось покушать, пока с уважаемым Реммао разговаривали… Он сам предлагал, сетовал, что не ем ничего… А я хочу, просто помню, что не следует девушке на пищу налегать: может произвести неприятное впечатление. И ведь всё время говоришь — когда кусок в рот взять? Пока что лучше ограничусь виноградом… Подсказывает мне «шестое чувство» и моя спина, к которой прикован взгляд Эмилия, что пировать мне недолго осталось», — так, мысленно сокрушаясь, она потянулась к плодам. Стекающие по тарелке упругими лопающимися от спелости ягодами они казались полупрозрачными в феерии света триклиния. Однако взгляд Лайи зацепился не только за аппетитность вида ягод, но и роспись на фарфоре тарелки. Из-под зелёного нагромождения выглядывала чёрно-белая лисья морда, на которой кровавым рубином сверкал искажённый гневом глаз. Изогнутые передние лапы тянулись к задним собаки — белой, как молоко, с чёрными пятнами, извернувшуюся полукругом на одной половине тарелки. Белесые звезды заполняли пространство, разделяющее непримиримых зверей. «Тевмесская лисица и Лилап!» — воскликнула про себя Лайя и с большим усердием начала есть ягоды, чтобы освободить из-под них оставшуюся часть росписи. — «Такая необычная: явно современная. И очень, очень красивая, динамичная, эмоциональная». Однако она поняла, что одной ей не справиться с задачей достаточно быстро… Пока Эмилий вынуждено поддерживал беседу с Медией и Публием, скорее саркастично насмехающемся над юношей, чем обсуждающим с ним предмет разговора, Лайя обратилась к септемвиру Модестусу, который показался ей наиболее приятным собеседником за этим столом. — Вы не желаете отведать винограда, септемвир Модестус? Ягоды очень сочные и зрелые. — С удовольствием, Лайя, — клирик устало улыбнулся, отчего в уголках его губ заострились полосы морщин. — Спасибо. Я вижу, Вы очарованы Тевмесской лисицей и Лилапом? — Вы очень проницательны, — она улыбнулась, будто даже виновато, — изображение цветное, необычное и исполнено с явным знанием дела. — Вы увлекаетесь мифами старой Земли? — всё с тем же мягким интересом спросил он, отщипнув виноградинку. Его испещрённое морщинами лицо выражало лишь дружелюбие и интерес. И Лайя наивно, в глубине души, хотела верить, что в действительности он испытывает эти чувства. — Да… Эти сказочные, зачастую, очень жестокие и трагичные истории лежат в основе искусства старой Земли, да и современного тоже. Ведь даже стены триклиния, — Лайя приподняла голову и обвела восхищённым взглядом грандиозную фреску, — изображают свадебное торжество Пелея и Фетиды, где и появилось злосчастное яблоко… Они помогают понять смысл полотен и более проникнуться изображением… Наверное, поэтому я интересуюсь этим, хотя, знатоком себя назвать не могу. — Я бы поспорил, Вы осведомлены, поразительно хорошо осведомлены, — Модестус сипло усмехнулся и съел ещё одну ягоду, за другой потянулась Лайя, проклявшая себя и свой длинный язык. — Это делает Вам честь, равно как и Ваша скромность. Вы не кичитесь знаниями и проявляете их в нужный момент — редкое качество. И оно особенно приятно в собеседнике. Поверьте старику… — он коротко рассмеялся, а после со вздохом добавил. — И всё же прошлое должно кануть в Лете, каким бы блестящим оно нам не казалось… Откройте в сердце место новым знаниям и поймете, что они не уступают и превосходят древние. — Благодарю, Вы очень милы ко мне, септемвир Модестус… И Вы несомненно правы… Я правда пытаюсь… Однако закончить Лайе не позволил Эмилий, вклинившийся в разговор без особых раздумий о манерах и приличии. — Вы обратили внимание на тарелку?... — риторический вопрос. — Слава скариуму, я уже и помыслить не осмеливался, что кто-то из сидящих здесь способен анализировать окружающие знаки, а не бездумно перемывать кости окружающим, — Эмилий бросил взгляд на помрачневшую Медию, в тот же миг отвернувшуюся от фламина. — Передайте своей… подруге, или кем она Вам приходится, что ей не помешало бы хотя бы раз в неделю видеть буквы, иначе её последние извилины и те изгладятся в очаровательной головушке. Лайю поразила столь неприкрытая грубость. «Медия, конечно, не самый лучший человек — та ещё грубиянка и заноза — но я не могу позволить ему оскорблять её тогда, когда она сама не может ответить… Вижу по её помутневшему взгляду… И, чёрт, они почему-то говорили так тихо, что я толком ничего не расслышала…» — пальцами обхватив бархат подушечки, подложенной под левый локоть, вздохнула тяжело. — «Он явно сказал нечто, что ранило её сильнее пустых оскорблений». — Фламин Эмилий, я попрошу Вас быть избирательным в выборе слов, когда Вы говорите о моей соседке, — строго произнесла Лайя, встретившись с сочащимся презрением взглядом Валерия младшего. — Она — умная девушка, не Вам судить об её интеллекте: мы не на экзамене. — Отнюдь, пир — экзамен, на котором проверяется как интеллект, так и воспитание… «Ну одну его часть ты уже провалил», — пришлось изрядно напрячь силу воли, чтобы не высказать это вслух. — … К тому же, скариума ради, Вам ли её защищать? — Эмилий криво усмехнулся, беззастенчиво, нагло, разглядывая Лайю, её подрагивающие пальцы, плотно сжатые губы. — Её, такую пренебрежительную в отношении Вас? Как только терпите порицание от интеллектуально неодарённой особы, ума не приложу… — Мы видим лишь суму с чужими пороками, а к своим остаемся слепы, — хмыкнула Лайя, отвернувшись. Она устала, она так устала… — Прошу, если Вам нечего более мне сказать, оставьте меня. Я не намерена дальше развивать эту тему… Сплетничать. — И не подумаю оставить Вас… — Эмилий придвинулся ещё ближе, практически вплотную. Сквозь тонкую ткань платья Лайя ощутила плотность тоги, её тяжесть, прижатую к спине. Хриплое, прерывистое дыхание юноши запуталось в волосах, защекотало кожу шеи. Бёрнелл отчего-то стало страшно, не так, когда к ней полез с поцелуями Дойдорус — он был более решительным, чем Эмилий, — но иначе: холодная склизкая, точно нефть, тьма омыла её душу. Фламин Юпитера источал её, точно скважина «чёрное золото», которое должно было поглотить окончательно поникшую Лайю. «Давай… Последний рывок… И на свободу! В перистиль! Мне не хватает воздуха… Так плохо, тяжело, душно», — голос мыслей раздавался будто бы из глубины: приглушённо. — Фламин… — Тс, септемвир Модестус! Я ведь просто беседую с дорогой Лайей… — Эмилий вгляделся в её потухшие глаза и недовольно скривил лицо. — Разве не могу? Наконец-то достойный собеседник! Я не могу оставить Вас, Лайя! Цитируете Эзопа, рассуждаете о мифах, пленительно танцуете, — он понизил голос до свистяще-шипящего шёпота. — Давайте ещё поговорим… Например, о Тевмерсской лисице и Лилапе… — В… — только и успела промолвить она, прежде чем ощутила холод тонких влажных пальцев на своей горячей ладони. На миг ей показалось, будто к её руке присосалась медуза — безумная мысль, порождённая духотой и головной болью. «Возьми… возьми себя в руки! Это же фламин Эмилиий!» — внутренним криком Лайя разбила стекло иллюзии. Едва сдержала себя, что резко не одёрнуть ладонь, прикрытую его, более большой, но при этом удивительно лёгкой. — В… следующий раз… — прошептала она, приподнявшись, чтобы сойти с ложа. Лайя настойчиво освободила свою руку из хватки опешившего фламина Юпитера. — Погодите! В следующий раз, это когда?! — несдержанно вскричал он, чем привлёк к их месту внимание ближайших гостей, в том числе Великого Понтифика и Табита. И даже Цезаря. Доселе понурая Медия ойкнула и на выдохе произнесла: — Каков красавчик!... — Понтифик что ли? — Публий в искреннем недоумении уставился на знакомую, оставившую его замечание без ответа. Лайя, стараясь сохранять подобие спокойствия на лице, из последних сил напрягла гортань, чтобы выдавить вежливое: — Приношу свои извинения, фламин Эмилий, авгур Публий, септемвир Модестус, Медия… Мне нужно подышать свежим воздухом… Жара одолела меня. Благодарю за… приятную беседу. Однако патриций Валерий младший, презрев этикет в который раз, вопросил вновь, уже с большей настойчивостью: — В следующий раз, это когда?! Лайя! Ответьте же! — После этого раза, — бросила она, уже спешно удаляясь от измотавшего её душу стола, на котором осталась тарелка с Тевмерсской лисицей и Лилапом, за которым остался лежать взволнованный, взбудораженный фламин, который не бросился следом за ней лишь потому, что на его плечо легла рука коллеги Модестуса. «Выход! Выход! Я должна найти выход…» — повторяла она вновь и вновь эту мантру, едва разбирая устеленную блеклым туманом дорогу среди колоннады. — «Давай! Лайя! Ты выдержала те минуты беседы… Ты сможешь… Ещё чуть-чуть!» Она из последних сил сделала несколько шагов в открывшуюся тьму бесконечных, но ставших невероятно родными коридоров. «Свобода!» — мысленно возликовала она. И вдруг ощутила на себе тяжёлый, пронзающий тело взгляд, могущий принадлежать лишь одному человеку в этом триклинии. Под его надзором она покинула пиршество, так ни разу и не обернувшись.