РИМ: Реальность и Мечты

Цезарю оставалось лишь бездейственно наблюдать, как она скрывается в дверном проёме, как в последний раз мелькает розовый подол, точно уносимый ветром лепесток. Он был горд за неё. Пожалуй, горд так, как никогда. Ведь именно на этом дипломатически важном вечере Лайя вела себя так благородно и вместе с тем располагающе-дружелюбно, что едва ли найдется один человек в этом месте, кто мог бы сказать, что эта девушка — не знатная особа, а провинциалка с полузабытой планеты. Цезарь был горд. Но Цезарь был также зол. На себя, за неспособность защитить честь его Лайи от поползновений клириков и одного адвоката, и на этих кретинов за их предосудительное поведение. «Была бы возможность, придушил бы… Или приказал бы всыпать им несколько ударов розгами. Но, увы, у императора чаще, чем у всех связаны руки в подобного рода делах», — он быстро набрал краткое сообщение на датападе, спустя шесть минут после того, как ушла Лайя. — «Я могу сделать для тебя только это. Надеюсь, оценишь… Уже вновь жду встречи с ней. Старый дурак». Он не опасался того, что Великий Понтифик может задастся ненужными вопросами: Цезарь часто пользовался датападом на пирах, чтобы связываться с организаторами или решать вопросы. Неуместность его не заботила — Империя слишком огромна, чтобы Император мог позволить себе не выходить на связь с подданными целый вечер. Однако, во избежание даже малейших подозрений, он отправил приказ Пуду: тот должен был распорядиться, чтобы к императорскому столу подали особое вино вековой выдержки. «Если Понтифик хоть о чем-то догадается, то её жизнь окажется под угрозой. Серьёзной угрозой. Старый хрыч будет подозревать то, что не было сказано», — Цезарь ответил на сосредоточенный взгляд главы жречества своим безэмоциональным, неподвижным. — «Он ненавидит Селесту. Сожалеет о содеянном. Несколько покушений провалилось. И больше всего его пугает, что она может возыметь влияние надо мной, тем самым уменьшив его долю в управлении Империей. И как ей не добиться этой цели, как через свою прелестную молодую «родственницу» — так подумает он». В перистиль вошли рабы, бережно держа кратер с драгоценным вином за две ручки. — Готовится что-то особенное, Великий Цезарь? — поинтересовался Табит, с интересом смотря на приближающихся слуг. — Да, нам несут особое вино, что старше нас всех, возлежащих здесь, — Император взглянул на Табита, тут же отведшего глаза: он не находил в душе сил выдержать этот взгляд. «Служанка Цезаря должна быть вне подозрений», — подумал он, взглянув на Понтифика, чьи мысли он хотел бы, но, увы, не мог разгадать.

***

«Как же тут чудесно! И так свежо… Как в горах… Голова кругом идёт от воздуха, от всего», — Лайя с удовольствием вытянула ноги, не заботясь о приличиях. Здесь, на скамейке, в её любимом месте возле лимонного дерева, она скрылась от гостей, решивших погулять по перистилю, и от фламина Эмилия, который мог бы выбежать следом за ней. Не сразу, но спустя время. «Если что, тут до зданий для прислуги — рукой подать. Я лучше его знаю, как там ориентироваться… Даже в глубине сада безопаснее, чем на пире. Впрочем, что удивительного? Тут людей нет», — уперев локти в колени и положив голову на раскрытые ладони, Лайя согнулась под весом усталости, чувств, мыслей. Хитро заплетенные волосы безжизненной змеёй свесились с плеча. В их густоте сверкнули серебром звёзды. «А как старалась… Из картона сделала. В несколько слоёв. Покрыла краской, лаком, блеском… Помню, как удивлялись девочки, но помогали мне и им такое занятие пришлось по душе», — шуршащий, точно тревожимая ветром листва, смех оглушил тишину. — «Хочешь жить, умей находить выход: раз бриллиантов и серебра нет, можно сделать вид, что и вовсе в них нет нужды. Гостям, вроде как, понравилось… А ему? Что он подумал?» Лайя устало покачала головой и пробормотала: — Чего думать? Ты — никто в сравнении… Не тебе о таком грезить, не тебе надеяться… По щекам потекли слёзы. Одна, другая, третья… Их уже невозможно было остановить — силы все истрачены за вечер, за все эти долгие, нелёгкие месяцы. Лайя содрогнулась: всё внутри начало разбиваться, как будто одним, последним выстрелом, уничтожили последнего воина, сдерживавшего напор врага. Защита трескалась, раскалывалась, разлеталась вдребезги. Из её груди вырвался протяжный, хриплый вздох и нечто невообразимое, недоступное для затуманенного печалью восприятия. Лайя открыла щиплющие от слёз глаза и в шоке воззрилась на свои руки. — Ч-что?... Они источали лазурный свет, окутывающий пальцы, ладони, точно шаль, странным образом обмотанная вокруг рук. Лайя не могла поверить тому, что видит. Она слишком долго ждала, и вот тут, неожиданно Свет ответил на её мольбы. — Получилось… — прохрипела она, до конца не понимая, что делать с новоприобретённой силой, и как для начала вообще потушить этих светлячков, пока никто не увидел. «Ещё тогда получилось… Во время танца… Я это ощутила, но теперь оно вырвалось в полной мере и…» — её затуманенный слезами взгляд упал на пожухлые ирисы, опустившие свои резные головки. Видимо садовник-раб либо запил, либо был сражён ещё какой-то бедой, раз не проявил достаточного тщания при уходе за имперскими цветами. Вне всяких сомнений, за это он получит хорошую трёпку от главного садовника — свободного человека. — А ну-ка, посмотрим, что может сотворить свет… — Лайя едва удержалась на ногах, резко поднявшись со скамейки. Качнулась. Устояла. Присела на корточки и поднесла овеянные ореолом лазури руки к мёртвым цветам. «Пожалуйста, вдохни в них жизнь вновь! Спаси спину несчастного от побоев! Прошу…» — молила Лайя, воображая, как энергия, наполняя растения, возвращает им жизнь. С кончиков пальцев сорвалась голубая искра… Падающей звездой скатилась во тьме… Целый поток искр волной омыл мертвецов, вдруг зашевелившихся, задрожавших, поднявших бутоны к сияющей луне. Ирисы расцвели в ещё большем блеске, чем раньше. — П-полу… Серьёзно? Ешки кошки… Получилось! — пропищала Лайя, боясь оказаться услышанной. — Да я настоящий Гэндальф! В этот самый момент она услышала тяжёлую поступь и лязг доспехов. Кто-то из легионеров приближался к этому месту. Лайя с испугом посмотрела на руки: обычные, тронутые мозолями, но не мистическим светом. «Повезло… Только где спрятаться?» — только успела она подумать об этом, как проход загородила высокая мускулистая фигура мужчины. Грубо очерченное лицо с выделяющимся полукругом подбородка заковано в металлический шлем, увенчанный поперечным гребнем crista transversa. Он щетинился, алел на фоне тёмно-синей тьмы небосклона. Совсем как плащ paludamentum, закреплённый золотой фибулой с гербом Империи на левом плече. Тяжёлая ткань струилась по металлическим кольцам панциря lorica segmentata, отливающим угрожающим блеском в холоде сияния трёх спутников планеты. Золотом сверкнули медальоны на увитых вензелями поножах. Лайя напряжённо проследила за рукой центуриона, скрывающейся под крупными драпировками. Она уже давно заприметила, запомнила, что военные носят меч-гладиус с левой стороны. Страх сдавил, сжал горло в стальной, как отблески света планет на доспехах центуриона, хватке страха. В первую очередь, его породило непонимание причины его появления: несомненно, в эту часть сада солдат его положения просто так забрести не мог. Хотя бы потому, что во время пиршества наслаждение праздными прогулками — прерогатива гостей, а не военных. «Следовательно, его послали за мною… И передали мои координаты по датападу: я, ведь, не стоит забывать, чипированная. Любой мой шаг легко проконтролировать Ботилде или…» — во рту пересохло от волнения, вычерченного на сердце одним лишь воспоминанием о нестерпимом взгляде, прожёгшем её спину. — «Цезарь». Значит, бояться нечего. «Он не причинит мне зла. Я ведь следовала слово за словом предписаниям Ботилды, и ни один гость не заподозрил во мне «дикарку», как мило охарактеризовала бы меня она», — вспомнив начальницу, она улыбнулась про себя, внезапно пришедшей, забавной мысли: «Если бы мне задали вопрос, кого я боюсь больше: центуриона или Ботилду, пожалуй, с ответом я бы затруднилась до её первого грозного оклика». Лайя ощутила расслабляющий прилив спокойствия: разумный вывод, подкреплённый шуткой, усмирил вспенившуюся панику. Её сложенные руки, лёгшие на воздушную ткань платья, казались литыми из бронзы листьями лавра. Она, понимая, что от внимания опытного солдата не ускользнула прекрасно известная ему попытка сбежать, произнесла с лёгкой улыбкой. Отнюдь не формальной вежливости, более — обременённой грустью усталости. — Приношу свои извинения, я испугалась, услышав шум. — Не хотел напугать, домина Лайя, — низкий с надрывно сиплыми нотками бас вывел непривычное, в употреблении к ней, слово. «Домина» — высшее обращение, на которое может рассчитывать женщина. И, Бёрнелл не представляла, что столь скоро после её дебюта «девушку», «дикарку» и «деревенщину» с пренебрежением обратят в ничто лишь несколько букв. Она остолбенела от удивления, граничащего с шоком. Благо, центурион, сжимая крепкими пальцами рукоять, продолжил излагать причину своего прихода. Иначе мучиться бы ей с ответом ближайшую минуту… — Мне приказано сопроводить Вас в Ваши покои. Отдавшего приказ он не назвал. Однако, и не нужно было. Лайя своим умом дошла до личности этого инкогнито: «Как говорили мои коллеги: есть два стула… Кхм, в данном случае три. На одном — Служба безопасности дворца, которая, несомненно, имеет мои координаты. Им смысла посылать за мной кого-то нет, ведь я не пытаюсь проникнуть в места, где меня быть не должно, и не силюсь сбежать. К тому же они, вместо того, чтобы отвлекать центуриона от патрулирования, просто что-нибудь намудрили бы с моим чипом, и я бы упала на месте. На втором, ух, — Ботилда. Она могла узнать о произошедшем в триклинии… Возможно, во избежание скандалов и досужих сплетен, — фламин Эмилий мог бы, не приведи Бог, последовать за мной, — она бы и отправила кого за мной. Но был бы это простой легионер, никак не начальник центурии. Остаётся лишь последний стул… трон, на котором сидит тот, кто мог бы отправить по мою душу хоть легата: всё в его власти». Громоздкая логическая цепочка выстроилась, звено за звеном, пока Лайя, следуя чуть впереди мужчины, выводила его из запутанного лабиринта сада. Неоновая подсветка окрашивала насыщенно-голубым лишь первые ряды живой изгороди: даль чернела во тьме. Её Бёрнелл оставляла позади, вместе с любимым лимонным деревом и ирисами, переживающими свой второй расцвет благодаря её магии. В девичьем шаге угадывается плавность, а в поступи центуриона годы выправки. Их путь лежал вдоль нескончаемой мраморной колоннады террасы. Однако, не с той, сверкающей стороны, где парочками или группками стояли гости с кубками в руках, а другой — одиноко утопающей во мраке. Лайя не знала, какие помещения расположены в этой части. Здесь ей ещё не доводилось быть. «Он ведёт меня в обход. Видимо, Цезарь велел ему сделать так во избежание неудобных вопросов, которыми меня обязательно засыплют гости. К тому же добрый септемвир Модестус, хоть и пытался задержать фламина Эмилия, но вряд ли ему удастся отвратить того от затеи погнаться за мной», — непонятный порыв подтолкнул её обернуться, прежде чем ступить за порог массивной мраморной двери, которую легионеры поспешили открыть при виде знакомого плюмажа начальства. С замиранием сердца Лайя наблюдала, как сухощавая фигура патриция Валерия рассеяла компанию высших сановников. Он, в чёрной тоге, среди белизны их одеяний, казался вороном, волей Фортуны залетевшим в стаю белых голубей. Не одаривая и толикой внимания возмущённых, он рьяно, рассеянно, хищно озирался в поисках упорхнувшей добычи. Таковой ощутила себя Лайя. Она слабо — силы иссякали посекундно — возблагодарила Цезаря за заботу и дальновидность. «И представить страшно, какой бы выдалась наша с фламином игра в прядки. Его настойчивость, сплетенная с навязчивостью, выпитывают последние силы из собеседника», — она поспешно скользнула в коридор, задев подолом, напоенным ароматами и лёгкостью, ногу одного из легионеров. Он хотел бы повернуться, в надежде, что прекрасная девушка сделала это с намерением. Однако, убоявшись наказания от сурового начальства, продолжил, горестно вздыхая, нести службу. Убранство ранее невиданных коридоров не привлекало её внимания, умерщвлённого усталостью. Её гнетущая тяжесть свинцом наполняла каждую клеточку тела, уже кажущимся и не её вовсе. Безмолвие разрывало лишь частое дыхание Лайи и отчётливый чеканный шаг центуриона. Его имя она решила узнать. На всякий непредвиденный случай. — Я могу узнать, как вас зовут? — Десимус Невий, домина, — низкий голос, отражаясь от каменных стен, рассыпался осколками тупой боли в голове служанки. Которая, тем не менее, просто крепче сжала руки, не выказав ни лицом, ни тоном своего страдания. — Благодарю за то, что сопровождаете меня, центурион Десимус, — ноготки впились в тонкую кожу у запястья. — Мне и вправду хотелось бы провести время в своих покоях, а не на скамейке в укромном уголке паристиля. — Недовольны обществом? Она краем глаза уловила усмешку, в которую сложились тонкие, рассечённые трещинами, сухие губы Десимуса. Рукой он указал ей на арочный проход, ведущий направо, и, как выяснилось, к полукруглому мраморному холлу. Он расщеплялся на три хода, утопающих в холоде бело-голубого света, и широкую, расплывающуюся длинными ступеньками лестницу. Лайе хотелось взвыть от осознания, что ей придётся отдавить каждую прежде, чем она достигнет нужного этажа. — Да не то чтобы… — протянула она упавшим голосом. — Скорее устала. — Пиры — утомительное дельце, — мощным кивком Десимус подтвердил своё высказывание. — Вверх по лестнице, направо, метров сто и Вы окажитесь у своих покоев. — Даже поверить не могу, что так скоро… — Лайя нервно рассмеялась. Сощурила глаза, чтобы сквозь сыпучую вуаль туманной дымки разглядеть каменные возвышения. «Странный тут свет… Какой-то расплывчатый, неровный», — она хотела было глянуть на вышедшие из строя светильники. Но даже малейший наклон головы сулил съеденному вновь выйти в этот мир. Она почла за благо не двигать ею вовсе. — Правильно ли я поняла, что вам не нравятся пиры? — разговор, хоть и высасывал силы, однако, Бёрнелл ощущала, что именно его нить ещё держала её над пропастью беспамятства. Сиплый, сильный голос Десимуса не давал ей упасть во тьму. «Меня отравили? Дура… Кому ты нужна, чтобы яд на тебя расходовать? Устала… переела может быть», — сжимая похолодевшие пальцы, она со страхом, по-детски знакомым, ощущала беспомощность, когда дрожь в очередной раз волной сотрясла тело. Хотелось, как в далёкие годы, позвать маму, наивно уповая на всесилие её знаний. Однако родительницы рядом не было. Зато, позвякивая доспехами, сбоку шёл воин, который, несомненно, сориентируется, если усталость окончательно припечатает её. — Правильно, домина. Я — не любитель групповых попоек. Хотя, конечно, о вояках говорят иначе. — Стереотипы убивают истину… — шёпот слетел с поддрагивающих губ. Лайя смогла найти силы улыбнуться. — Эх, к сожалению, домина, не только они, — Десимус, сипло усмехнувшись, огляделся. В пустоте длинной полосы коридора тянулись лишь тени воина и дебютировавшей служанки. Его парадные доспехи тускло сверкали грозной сталью в отблесках пламени, купающегося в полукруге огромных чаш. В одной из них сожгла письмо другу та, в чьих волосах сияли серебром звёзды. Рядом с высоким мощным центурионом в полном боевом облачении, хрупкая домина, в нежно-розовом платье, казалась и вовсе хрустальной. Лайя остановилась перед заветной дверью. Повернулась, чтобы попрощаться с новым знакомым. Её карие глаза встретились с непроницаемыми, чёрными, угольными в полутьме. «Хоть бы не упасть прямо здесь — позора не оберусь», — она сделала глубокий кивок в знак признательности, знак прощания. — Было очень приятно познакомиться с вами, центурион Десимус. — Взаимно, домина Лайя, — мышцы каменно-неподвижного лица зашевелились, изображая дружелюбие. Но его тут же оттенило беспокойство. — Вы выглядите хре… — осёкшись, он кашлянул. — Неважно. Может, вам доктора позвать? «Всё ещё хуже, чем я думала…» — собрав крохи оставшихся сил, Лайя широко улыбнулась и чуть качнула головой. — «Нельзя доктора звать. Полежу — пройдёт. И без того моё отсутствие может показаться странным… А, если каким-нибудь образом прознают, что ко мне врача направили, то начнут шептаться об отравлении и подобных вещах, могущих пустить коту под хвост дипломатический вечер». Она сомневалась в том, что её самопожертвование будет оценено. Впрочем, Бёрнелл не требовалось чье-то одобрение. Осознания того, что с милыми представителями Восточной звездной системы Нео-Рим не будет вести себя, как хозяин с нелюбимым рабом, ей было достаточно. — Не стоит, это несерьёзно. Банальная усталость. Я, как и вы, не любитель групповых попоек. Десимус усмехнулся и покачал головой. — Как знаете, домина. Доброй ночи. Он резко развернулся, собираясь уходить. В вате спутанных мыслей Лайя уловила ту, нужную ей именно в этот момент. Вдогонку она бросила: — Вы можете, пожалуйста, передать отдавшему приказ мою искреннюю благодарность? Центурион Невий повернул голову. Кровавый гребень crista transversa алел на фоне мраморной белизны стен. По их гладкости стекали тени ночи. Чувство, которое расфокусировавшееся зрение изморённой девушки не смогло идентифицировать, растеклось в черноте неподвижных глаз. — Могу. Передам. Успокоенная его заверением Лайя скрылась за дверью, с тихим шипением разъехавшуюся после её прикосновения. Она не помнила, как сняла сандалии и платье, вытащила заколки… Вытащила ли вообще? Предметы потеряли значение и очертания для неё. Она забыла определение для каждого из них. Упершись коленями в жестковатый матрац, Лайя не могла бы и поведать об различии между им и кроватью, не то, что историей названия «семизвездья». Её губы прошептали имя сестры прежде чем тело размякло, и она провалилась в неспокойное забытье.

***

На следующее утро Ботилда разбудила девушек на целых пять! часов позже обычного. Пир закончился около трёх. Измождённые, но довольные служанки Цезаря желали только одного — сна. Однако их начальница придерживалась стоической истины: «Хорошего должно быть понемногу». Потому, безжалостно, она хлопала в ладони и, не жалея связок, прогоняла прочь Гипноса . — Подъём, подъём, бездельницы! Термы никто ради вас, таких рассяких, второй раз разогревать не станет! Опоздаете, плескаться только в фригидариуме будете! Послышалось первое копошение. Линдра подала голос: это было неразборчивое восклицание резко проснувшегося человека. Ворчание, шорох тканей, скрип матрацев и топот легких ног заполнили комнату. — Каков был вечер! Вы Великого Цезаря то видели? — Медия, запустив зубцы расчёски бежевой слоновой кости в рыжие волны волос, взглядом прожигала врезавшийся в память образ на зеркальной глади. — Его сложно не заметить, — Урания отвела кончик винно-бордовой помады от губ, что скривила в издевательской полуухмылке. — Наша Лукилла как заметила, так и не отводила глаз. — Замолчи! — взвизгнула та и даже, от переизбытка чувств, выпустила из рук нежно-розовое платье. — Правда глаза колит, — хмыкнула черноокая и расхохоталась. — А наша деревенщина хорошо отделала того петушка. Кстати, где это она? Медия опустила глаза, нахмурив брови. Со вчерашнего вечера, отмеченного горечью грубости красивого патриция, она не прекращала думать о той защите, которой её окружила эта викулусанка, точно полководец циркумвалацией вражескую крепость. «Почему ты так поступила? Чего хочешь добиться? Расположения? Просить что-то удумала?» — тихое частое дыхание оставляло дымные следы на зеркальной поверхности. В ней отражалось бледное растерянное лицо красавицы. — «Почему не унизила после всех обид, которые я тебе учинила?» Лукилла, побаивающаяся провинциалку после памятного случая, нервно повела плечами. Наклонилась над своим сундуком из сандалового дерева. — Отдыхает после своего дебюта. — Триумфального, — заметила Урания, задумчиво прикусив не накрашенную нижнюю губу. Она убедилась, в очередной раз, что в их рядах появилась настоящая Елена, могущая стать вторым яблоком раздора. Вопрос лишь: между кем и кем? Линдра и Фелиция, только что вышедшие из душа, забеспокоились при виде задёрнутых портьер. Ни шевеления, ни звука не доносилось из алькова подруги. Непорядок. — Эй, Лина, а чего это наша Лайя не выглядывает?... — Фелиция, прижимая к полной груди баночку с розовым маслом, вопрошающе взглянула на подругу. Сведя тонкие дуги бровей, та покачала головой. Тронутые влагой пряди не шелохнулись, прилипшие к чистой, мокрой коже. — Не знаю, но узнать хочу, — она решительно, в отличие от Фелиции, зашагала к спальному месту подруги. — Сейчас придёт Ботилда и всыплет ей по первое число. Тонкие, костлявые, как у гарпии, пальцы впились в мягкий бархат. Оттянули его в сторону, впуская бледный свет в кромешную тьму, в которую укуталась Лайя из Викулуса. Безжалостная девушка из Вителиев схватила одеяло и резко сдёрнула его со скрутившейся в комок танцовщицы. — Я понимаю, ты вчера отличилась, но это не повод… — строгий голос Линдры оборвался. Одеяло выпало из рук. Она невидяще, не веря, взирала на неподвижную подругу. Её грудь едва приподнималась из-за дыхания такого сиплого, как если бы она за ночь постарела на лет шестьдесят. Фелиция, обзор которой загораживала стройная, как дорическая колонна, спина Линдры, встревоженно прошептала: — Хей, чего застыла? Что там стряслось?... Она вышла из транса, из алькова. Повернулась медленно, точно жрец, прочитавший на внутренностях жертвенного животного ужасное предсказание в преддверии грядущего сражения. В её глазах застыл тот же ужас, что и у того священнослужителя. С тонко очерченных губ сорвалось резкое, внушительное: — Срочно зовите врача!... Прошу… Лайя умирает!