РИМ: Реальность и Мечты

В её глазах сгущалась тьма. Вязкая, склизкая, как клубок пиявок, копошащихся, покрывающих одна одну, пытающихся впитать соки друг друга. Давящихся снедью и лопающихся от её переизбытка. Зловонная, мерзкая жижа заполняла гортань. Лайе хотелось сплюнуть эту дрянь, хотелось дышать. Однако её желания в Нео-Риме существенны лишь для неё одной. Исполнить их может лишь она. А воплотить в жизнь задуманное Бёрнелл, увы, как ни пыталась, как ни рвалась — не могла. Белый овал безликого существа в чёрном одеянии преследовал её. Он взял материал для своего облика из смрада процесса жизнедеятельности пиявок — людских пороков. Тьма настигала её Свет. Скрюченными когтями порывалась схватить; оскаленными зубами разверзнутой пасти разодрать на куски; ненасытной глоткой проглотить. Лайя то убегала, то давала ей бой. Сплетая полосами света порождения злобы, растворяла их в яркой, ослепительной лазури Леты, иной, той, в которой истинный мрак, забываясь, обращался во благо. Она была милостива. Она становилась агрессивна, когда когтистые пальцы тянулись к кулону на её шее. Мощной волной энергии она отталкивала от себя жадные, жаждущие руки. Собственный вопль мантрой повторяется из минуты в минуту: «Не позволю! Не смей прикасаться к Лале-хатун!» Лайя видела её в краткие минуты забытья… Она жила её воспоминаниями. Она вдыхала пьянящий мёд ароматов цветов богатого сада падишаха. Она вдумчиво сочиняла трактат об ином взгляде на наследие Платона. Она сидела в отдалённой беседке вместе с валашским принцем. Их окружала ночь, рассыпавшая нескончаемые созвездия по своему полотну. Сливаясь в запретном, а оттого ещё более желанном поцелуе, они пили напиток Венеры, прося ещё. Ужаленные игривым Амуром тайком спали на одной кровати, самой этой дерзостью презирая всевозможные устои, попирая мораль, выталкивая этику за дверь. Как искренне Лайя желала им счастья! И как велико её страдание от понимания, что оно миновало несчастных возлюбленных! Бросаясь на колени, изранивая себя осколками воспоминаний собственной души, она отчаянно, до скручивающий тело боли молила: «Даруйте им счастья! Прошу! Пусть будут вместе! Они заслужили этого, они так страдали ради этого! Вознесите, молю, вознесите их души, как некогда творил подобное громовержец Зевс! Разве не могут и они звёздами стать?!» Мучение усиливалось, как и гнетущая, безответная к её воззваниям тишина. Падая в бездну, разрываемая на куски агонией боли, Лайя окровавленными губами пела катулловы стихи: «Чтобы сиял не один средь небесных огней многоцветных// У Ариадны с чела снятый венец золотой… Пусть сияют их души рядом со звёздным её венцом». Но видела она и Лэствилл. Резвящуюся на заднем дворе коттеджа Милли, гоняющуюся за щенком их огромной и толстой, но удивительной подвижной, овчарки Майи. Мама и папа, как всегда, спорили о каких-то недоступных её пониманию бинарных числах. Злобный сосед, старик Фантомхайв, грозился выбить с птиц долги за всю склёванную вишню. Лео и Сандра, в обнимку лежа под тенью раскидистого дуба, разглядывали облака и угадывали, на что они похожи. Влад, вдали от суеты, читал сборник лучших стихов румынских поэтов. Даже её начальник Винсент, громогласно отчитывая кого-то по-французски, был здесь, правда, за забором, стоял возле своего «Рено», о которое облокотился Ноэ, лениво поигрывающей монеткой в руках. Эти воспоминаниях ненадолго наполняли душу холодом облегчения. Один лишь вид родных лиц заживлял гноящиеся раны. Лайя, безвольно лёжа в осколках прошлой жизни, тянула растерзанную, со содранной кожей руку к этому свету. Но лишь для того, чтобы ощутить его тепло. Знала, что ей недозволенно быть там. Не сейчас. Отныне её дом — ледяная мраморная клетка дворца великого Цезаря. Он, державно восседая на каменном троне, над которым раскинул мощные крылья золотой орёл, смотрел в даль. Смотрел и видел неизвестную жизнь, ей не принадлежащую, её не касающуюся. Складки его пурпурной тоги стекали по ступенькам кровавыми волнами. Это была кровь всех завоёванных, растерзанных земель. Дрожащая, трясущаяся от боли и холода Лайя хотела и в то же самое время не могла оставить это место. Его, созерцающего белёсую пустоту с безразличием владыки, чьё чело увито тяжёлым златом лавра. Он был един с этой пустынной залой. Он — составляющая ледяной мраморной клетки дворца. Он — его сердце. Лайя, приколоченная к полу раздирающей душу агонией, снизу вверх смотрела на неподвижную фигуру, должную воплощать символ власти Империи над Всем космосом. «Тогда почему я вижу в нём человека? Простого, со страхами, воспоминаниями, надеждами, своими радостями… Обманываюсь, ослеплённая любовью?» — так думала она, прижимаясь виском к каменной тверди. В неё она уперлась руками, находя во мраморе надёжную опору для изнывающего от боли тела. «Нельзя оставаться здесь. Нужно бежать. Я замёрзну, застыну, загрубею», — сцепила зубы, измазанные запёкшимися следами крови. Пышные волны волосы неряшливыми колтунами свисали с изодранных плеч. Её любимый голубой хитон порвался, превратился в тряпку более дырявую, чем решето для просеивания муки. Тьма, страдание, одиночество пропустили её душу через такое за… Лайя не знала сколько. Она вообще забыла о концепте времени. Его здесь не существует. «Я вижу свет… свободы!» — она, словно заворожённый мотылёк, направилась на встречу белым лучам, изливающимся из арочного прохода за спиной Императора. Волоча за собою растерзанные крылья, этот мотылёк упорно полз к манящему его свету, обещающему нечто пока-что неизвестное, но, несомненно, прекрасное. Громоподобный голос заставил её замереть. Застыть. Засомневаться. — Не оставляй меня, Лайя из Викулуса. «Не почудилось ли мне?» — она обернулась, шею сковало судорогой. Не верила, боялась позволить трепещущей душе впитать в себя сладость этих слов. Он не шевельнулся, не изменил позы, не обернулся в её сторону. Тем не менее, смотря на ведомую лишь ему жизнь, Цезарь видел и её. — «Неужели мне, полуграмотному пришельцу, удалось стать частью мира столь могущественного человека благодаря лавандовому чаю, нелепым рассуждениям и анцу? Странно то как…» Лайя замерла. И отвернулась от света лишь на миг, с одной только мыслью: «А, может, нужно остаться?»

***

Тонкий, надрывной писк будильника с монотонной изощрённостью истязал слух. Она пыталась игнорировать эту пытку. Бесполезное занятие. Неугомонный намеревался и дальше оглушать благодатную тишину своей свирелью. Лайя, скривив лицо, точным ударом правой попыталась сбить проклятый с тумбочки. Однако, вместо будильника пострадали костяшки пальцев. — Ауч! Это что за ядерный реактор такой?! — вскричала она и резко открыла глаза. Белый свет ослепил. Пискнув, зажмурилась. Прекратила дёргаться. Осознание происходящего пока что не пришло, поэтому она предпочла не делать лишних движений. Вообще никаких. «Я ведь легла спать после выступления… Мне ещё так дурно стало, что перед глазами всё плыло… Точно ли я вино выпила, раз Морфей отвернулся от меня? Я и вообразить не могла, что во сне можно перенести столько мучений», — мозг, восстанавливающийся после коматозного состояния, начал, как только запущенная программа, постепенно анализировать образы реального мира, не пьяного кошмара. — «Однако, чувствую, нет, знаю, что не были это простые галлюцинации. Мефис, либо кто-то другой, не мене злобный, был реален, как мои руки, как я сама». Лайя начала осознавать, что проспала она отнюдь не одну ночь. «Я не пила так много, чтобы забыться в неразумном бреду. И отравить не могли, так как повода тратить на себя ресурсы я пока что не давала. Вероятно, усталость меня подкосила… Вопрос лишь, насколько?» — размышляя, она медленно приоткрыла сначала один глаз, затем второй. Первое, что заметила — простор. Её альков — тесный, вмещающий лишь её кровать. Клетушка под парчовым покровом. Эти покои явно больше, хотя бы потому, что между её ложем и стеной вмещается чьё-то кресло и место ещё остаётся. Стены розового мрамора будто бы непрестанно озарены разгорающимся рассветом. Золотые прожилки тянутся точно разводы на воде. Их оттенок гармонирует с лепниной под потолком, изображающей вьющиеся виноградные лозы. Длинные светодиоды посылают мягкий белый свет, едва отличимый от солнечного. Лайя замерла, восхищённая красотой места. Но, ещё больше, росписью на потолке. — Как же… невероятно, — прошептала она одними пересохшими губами. Пурпур полупрозрачного шёлка накидки прекрасной юной девы смешался с водой, слился с розовыми облаками, расступающимися у её очаровательной головы. Белизна легчайшего платья подчеркивала воздушную нежность её кожи, розоватой у щёк и локтей. Богатый золотой пояс, круглая застёжка на рукавах, драгоценный жемчуг украшали хитон. В её каштановые волосы вплетён венок из розовых, желтых и белых цветов. Геба — богиня юности — коленоприклоненная, протягивала тяжёлую золотую чашу огромному коричневому орлу. Сложив мощные крылья, он склонил сильную шею, чтобы зачерпнуть клювом нектар. «По мотивам Сэра Генри Уильяма Бичи», — улыбаясь, подумала Лайя, сложив руки на животе. Искусство вновь унесло её мысли прочь от ужасов реальности и снов. Её сердце трепетало от безумного предположения, что не случайно из всех покоев во дворце Императора он отвёл ей именно эти, облагороженные именно этим мифологическим сюжетом. Однако смута безжалостного мира проникла в сердце. «Я не могу продолжать лежать вот так… бревном. Радостным, но всё же бревном. Нужно выяснить, что произошло… Как со мной, так и за время моего незапланированного выходного», — Лайя нехотя повернула голову и обнаружила, что к её руке присоединены катетеры какого-то прибора, похожего на монитор пациента. Чёрный экран расчерчивали голубые линии, отображающие пульс и… ещё какие-то показатели, о которых несведущей в медицине Бёрнелл оставалось лишь догадываться. Взглянув вновь на бежевое кресло с полукруглыми подлокотниками, она подумала: «Значит, ко мне либо кто-то приходит, либо постоянно сидит. Иначе, зачем бы его сюда поставили?» Лайя посчитала разумным подождать медсестру, быть может, сладкоголосую Устину. Проваливаться в бездну кошмаров вновь она не желала, поэтому решила просто полежать, разглядывая потолок. Благо, несколько пуховых подушек, непривычно мягких, топких, были созданы как раз для подобного созерцания. «Заодно соберу мозаику из воспоминаний о произошедшем… О будущем поразмышляю. Хотя, что отныне делать — не представляю. Всё закончилось слишком резко, я ведь даже не знаю, как прошёл пир, и какая отныне роль уготована мне во дворце», — она приподняла дрожащие руки, ещё казалось бы недавно излучающие ярчайший свет. Обычные ладони, расчерченные линиями, тронутые коркой мозолей у некоторых пальцев. — «Нужно понять, как использовать эту силу. Вдруг…» Раздались крики. Такие знакомые, что сердце заныло в беспомощной нежности к их обладателям. — Родненькие, ну дайте же хоть глазком взглянуть! Она ведь не чужая нам! А ни весточки, ничего не слышно о её здоровье! Скрипучее причитание Протерия хрипло прервал незнакомый мужчина: — Сказано вам, отец, уже десятый раз за день! Не велено никого к домине пускать! — А чего тогда какая-то женщина то входит, то выходит из её покоев? Но и на дерзкое заявление Акепсия у, как поняла Лайя, легионера был заготовлен ответ: — Это медсестра, парень! — Сатурин, не объясняйся перед этими, — второй страж её покоя, обладающий более высоким как голосом, так и, видимо, авторитетом грубо пресёк попытки коллеги растолковать визитёрам ситуацию. — Сказано нет, значит, нет. А, продолжите наседать, я вас, как того придурка, за шкирку вытолкну. «Сразу невольно Дойдорус на ум приходит… Но не мог же это быть он, не мог же?» — надежда такая же слабая, как и её голос, самой же Лайе кажущийся чужим, инородным. Она пыталась воззвать к суровой охране, предупредить их о том, что пришли её друзья. Однако перебранка четырёх распалённых злостью мужчин полностью перекрывала возгласы едва оправившийся после болезни девушки. Протерий и его верный ученик уходить явно не намеревались, пока хотя бы самую малость не выведают об её состоянии. Лайя, впадающая в неконтролируемую дрожь от одного лишь воспоминания о беспроглядном одиночестве, была готова расплакаться от счастья. Она в действительности приобрела значение для кого-то в чуждом ей мире. «Не хочу их больше беспокоить. И медсестра, одной ей только известно, когда придёт. До воплей моих дела тоже никому нет. Следовательно…» — её задумчиво-хищный взгляд упал на безвольно свисающие провода датчиков. — «Я пойду на преступление. Самая лучшая отговорка — захотелось в уборную. Запомню, как крепятся, сама после надену так… как предположительно и было». На последнее ей оставалось лишь надеяться. Обхватив пальчиками разноцветные кабеля, она с чувством выполненного долга вытащила их из-под тонкой ткани нательной рубашки. Показатели упали — прибор пронзительно запищал. — Тише же ты! — прошептала Лайя так, будто бы аппарат был живым. На неразумный шаг её подтолкнули страх, раздражение и желание каким-нибудь образом заставить машину умолкнуть. Не прошло и полторы минуты, как железная дверь разъехалась в стороны. Внутрь ворвался уже знакомый ей доктор с растрёпанными белыми волосами. Словно полководец, он вёл за собой отряд медиков в длинных бело-голубых рубахах и штанах. Устиния бежала в арьергарде этого небольшого войска, восклицая: — Только на секундочку вышла!... В проём тут же просунулась кучерявая макушка реставратора. Их взгляды пересеклись. Он вскинул в удивлении брови, широко раззиннув золотые глаза. Она неловко улыбнулась и поспешила показать большой палец равно до того момента, пока тяжёлые створки вновь не схлопнулись. До напряжённого слуха донёсся грозный высокий голос: — Пошли вон отсюда! Не… Конец предложения до неё так и не долетел. В отличие от ругани врача: — Ну и, скажи на милость, какого морского монстра ты творишь?! — светлые брови изогнулись, став похожими на две идеальные арки. — Зачем полезла к приборам?! Я и моя команда чуть лёгкие не выхаркнули, пока бежали сюда. Думали, найдем тело, а не живую, лыбящуюся шутницу. На этот случай у Лайи был заготовлена одна контратака, сметающая подчистую все аргументы. И пусть стыд залил щёки румянцем, но ещё более позорно признать свою нетерпеливость, ставшую причиной стольких проблем. Поэтому, поглубже вздохнув, она робко обхватила кончиками ногтей тесёмки шелкового бантика у рукава. Тихо призналась: — Я сильно в уборную захотела. Кто-то из медперсонала икнул. Доктор от переизбытка чувств хлопнул себя по лбу рукой, отяжеленной датападом. Устиния понуро опустила голову, виновато произнесла, подав ладонь: — Пойдём, дорогая, проведу…

***

Спустя полчаса Лайе удалось с трудом отделаться от доктора, не перестававшего ни на минуту ворчать. — Я думал, меня в карцер бросят за то, что угробил тебя. А, наоборот вышло, угробить решила ты нас всех, — такое и много подобных замечаний пришлось выслушать Бёрнелл, пока её физические показатели анализировали на специальном миниатюрном ноутбуке. Такое название небольшому, с две мужские ладони, устройству она дала. Про себя, разумеется. «Сама ведь виновата, нечего было торопиться… И как вообще забыла, что данные с этих штук приходят докторам! О, вот она — всеразрушающая мощь глупости!» — её взгляд задумчиво обводил разноцветные провода, тянущиеся от USB-портов к её руке, неподвижно лежащей на прикроватном столике. Его столешница — круг мрамора, отливающего спелым персиком. Ножки — ароматный искусно выточенный сандал. — «Зато будет мне уроком на будущее… Раз чувствуешь, что план — дерьмо, значит, скорее всего, так оно и есть». Ворчащий мужчина оставил её лишь после того, как резюмировал: — Здорова. Я сообщу об этом и дам тебе знать, можешь ли ты возвращаться в свои покои. Только… — держа мини-ноутбук под мышкой, доктор хмыкнул. Пригвоздил её к резной спинке кровати розоватого оттенка. Лайя взглотнула под гнётом неподвижной суровости взгляда. — Попробуй сбеги сама или выкинь ещё какую-нибудь шутку. Она медленно помотала головой, поспешила сказать, пока он не ушёл: — Отныне я буду более благоразумна! Пожалуйста, простите за то, что я причинила вам и вашей команде столько беспокойства! Ответом ей послужил усталый вздох доктора и тихий стук схлопывающихся створок. Лайя ощутила облегчение. «Наверное, этот случай станет байкой среди медиков. Будут передавать её от одного к другому как увещевание о том, насколько безмозглыми могут быть некоторые пациенты», — не переставая ругать себя, она спрыгнула с кровати. Матрац — высокий, настолько мягкий, каким кажется облако, поднимал её над уровнем земли вместе с основанием кровати, держащейся на мощных ножках, исполненных в виде атлантов. Лайя, если сидела, едва доставала кончиками пальцев до пола. Он, как оказалось, был выстлан искусной мозаикой. Ее осколки образовали, мастерством неизвестного художника, орла, расправившего широкие крылья над бурлящим морем. Ей было жаль попирать ногами такую красоту. «И, непонятно ведь, чем я заслужила право занимать покои, достойные претора или целого консула», — шлёпая босыми пятками по ледяному полу, она приблизилась к сундуку. Его приметила ещё в то время, пока прятала взгляд от осуждения доктора. Полукруглую крышку укрывал тяжёлый бордовый ковёр, увитый золотым греческим меандром. — «Не одним танцем ведь и подыгрыванием политической интриге… Неужели домина Селеста выторговала их для меня? В благодарность за усердие? Быть может, и ей сыграло на руку моё участие в этом спектакле… Или же он сам выделил мне, посчитав, что удостоилась?... Я так боюсь…» Обхватив пальцами замок, Лайя, как была в согнутом положении, застыла. Волосы были собраны заботливо принесённой Устиной лентой в низкий хвост, который немного соскользнул на бок. Её взгляд вперен в тонкую золотую прожилку, тянущуюся от колонны к месту, где стоял сундук. «Его вердикта. Не представляю, как он оценил мой танец. Впрочем, услышу его, как осуждённый приговор — чётко, без прикрас… Ещё и болезнь эта, внезапная, но вполне закономерная. Я слишком долго, много нервничала», — она покачала головой. Отдаляться от реальности на продолжительное время не хотелось. Её ведь ещё уважаемый Протерий и чуть менее уважаемый Акепсий ждут. Если не под дверью, то где-нибудь в крыле для слуг. Не хочется, а придётся обращаться к кому-то из рабов с просьбой позвать реставраторов. Иначе доктор снимет с неё скальп. Бёрнелл подозревала, что и физически, и ментально. — Это… это всё мне, что ли? — только и смогла прошептать она, смотря на переливающиеся шелка. Всевозможные цвета и оттенки драгоценной ткани завораживали, притягивали желанием коснуться. Ощупать. Осознать, что это — не сон. Впрочем, так Лайя и не думала, содрогаясь при одном лишь воспоминании о пережитых кошмарах. О породившем их она решила поразмыслить позже, когда окончательно придёт в себя после недели коматозного состояния. «Нет записочки… Даже самой маленькой, намекающей на личность дарителя», — Лайя с величайшей осторожность приподнимала платья, просовывала руку между ними. Подозревала, что послание может быть спрятано. Бесплодные попытки. Она невольно ощутила себя героем компьютерной игры, прошедшим сложный квест и получившим за него награду. — «Впрочем, ситуация действительно чем-то напоминает игру. С одним лишь исключением: если погибнешь, переродиться не получится». Она содрогнулась от этого мрачного утверждения. Не заметила, как прижала к груди ванильно-жёлтый хитон, такой восхитительно мягкий, холодно-скользкий. Полная противоположность её лёгкому, но всё же грубоватому повседневному одеянию. К этому же ещё шёл тонкий золотой поясок, который она положила на крышку сундука. «Поэтому нельзя забываться. Одна победа — ещё не повод терять бдительность. Тем более теперь, когда я получила доступ к силе своей души. Нужно же подумать о том, как её обуздать, чтобы она творила магию не вопреки моей воле», — Лайя поспешила к кровати. Сбросив с себя ночную рубашку, полностью нагая, принялась оборачивать вокруг груди строфий — аналог бюстгальтера. Цельная полоса ткани. Ей казалось, что латынь выучить легче, чем понять, как быстро и правильно завязывать этот «недолифчик», как она обозвала это нижнее белье. Поэтому Бёрнелл пошла на хитрость: чтобы не вызывать гнев Ботилды медлительностью, заранее связала несколько таких узлов. После, получившуюся конструкцию, натягивала через ноги на грудь. «Быстро. Удобно. Эффективно», — так охарактеризовала своё «изобретение» Лайя, в момент, когда все получилось, ощущавшая себя едва ли не Дедалом. Белый свет мягко очерчивал нежные изгибы женского тела. Оно отливало насыщенным оливковым оттенком. Жёлтый цвет прекрасно лёг поверх мягкой кожи. Золотой поясок выделил, подчеркнул высокую полную грудь. Драпировать ткань Лайя не умела — таким искусством могли похвастаться немногие, если вообще какие-либо, свободнорожденные. Специально обученные рабы творили чудо со складками как тог, так и любых других одежд. Поэтому она оставила всё, как есть, так что хитон стал более похож на обычное платье. Волосы расчесала новым, роскошным гребнем слоновой кости. Оборотную сторону украшала вырезанная птичка, порхающая над цветами лаванды. Лайя, уже догадывалась, что таинственным дарителем была не Селеста — та бы непременно оставила бы ей записку с пояснением порыва невиданной, неожиданной щедрости. Но изображение… оно развеяло последний туман сомнений. И сердце её ликовало, а разум урезонить его не мог. И в воздухе всё витал один единственный вопрос: Почему?... Почему? Она приложила руку к сканеру. Створки разъехались. Стоило Лайе выйти за порог покоев, как на неё тут же уставились две пары глаз. Преторианцы, закованные в доспехи, с удивлением вскинули брови при виде домины, спокойно стоящей на своих двух ногах. «Они ведь знали, что охраняли тяжелобольную… Неужели я пережила и это?» — она не позволила мыслям выйти наружу, в отличие от улыбки, слегка неловкой. Впервые её охраняли настоящие солдаты. «Что сказать, чтобы не сильно опозориться?» — подумала Лайя и тут же ляпнула: — Как обстановка? Преторианцы переглянулись, но уже между собой. Не удивительно! Не каждый день услышишь такие пассажи из уст благородной матроны! «Кажется я слишком близко к сердцу приняла описания сражений в некоторых книгах», — она сложила руки на поясе, чтобы скрыть нервозность. — «Даже при падении лучше сохранять лицо… Это я тоже поняла из наблюдений. В любом случае, я скоро перееду обратно и едва ли больше увижу их… Хотя, отныне станет больше одной байкой о странной девушке». Петтруги — юбка из широких кожаны ремней, крепящаяся к дублету — качнулись, когда преторианец, стоящий слева, обернулся, чтобы домина оказалась в его поле зрения. Это был тот самый обладатель хриплого голоса, которого отчитывал другой, с высоким, несущий свой пост по правую сторону дверей. Он оказался молодым — не более двадцати семи. Из-под аттического шлема с лунообразными нащёчниками проглядывали тёмные кудри. Глаза — голубые с сероватым отливом. Черты лица мягкие, за исключением большого носа с истинной «римской» горбинкой. Разомкнув полные губы, он чётко произнёс: — Практически спокойная, домина. За исключением некоторых придурков, которые шастали здесь несмотря на приказ никого к вам не пускать. «Цезарь так заботится обо мне?» — Лайе хотелось верить в это. К тому же взбудораженное сознание подкинуло последний сохранившийся в памяти эпизод переломного в её жизни вечера. Посланный им центурион Десимус Невий ведёт её по полутёмным прямым, как стрелы, коридорам. Она окончательно запуталась, задыхаясь в нежданных, непонятно какими делами заслуженных милостях Императора. — «Повторю слова великого Сократа: я знаю то, что ничего не знаю». — Они назвали свои имена? — Бёрнелл смотрела на преторианца, но не прожигала взглядом. Она не ощущала себя властной над этими воинами. В действительности, никакого права командовать она не имела вообще. И даже дерзостно думать об обратном, в её то положении вчерашней поломойки. Однако юноша излишней скромностью не страдал. Беззастенчиво разглядывая нежный изгиб рук, пышные ресницы, оттеняющие мягкий взгляд, он явно приосанился, пытаясь казаться мощнее и больше. Лайя заприметила эти признаки заинтересованности. Не сразу, но всё же… — Дойдорус Генуций Авентин — самый настойчивый. Он шастал возле двери ваших покоев два дня, — преторианец скорчил презрительную гримасу. — Грозился лечь спать у порога и проснуться… О, цербер, как он там выразился… Вот, проснуться, когда: «Нежная ножка прекрасной нимфы ступит на хладный труп погибшего от любви поэта». Лайя не удержалась от смешка и шутки: — Проснуться он, видимо, решил тенью в Подземном Царстве. Оба преторианца поддержали её версию ухмылками. — Не беспокойтесь, домина, я его лично с лестницы спустил, — темноволосый юноша произнёс это с достоинством Геракла, совершившего ещё один подвиг. — Его вопли достали консула Сервия, когда он гостил неподалёку. Ещё был фламин Юпитера — Эмилий Валерий… Весёлость испарилась в миг, когда перед внутренним взором танцовщицы предстал болезненный облик худощавого патриция с длинными чёрными волосами и необычными, как у домины Селесты, фиолетовыми глазами, прожигающему её душу чёрным пламенем необузданной жажды. Общения. Близости к ней. Лайя сильнее сдавила левой ладонью правую, дрогнувшую, как тогда, от прикосновения холодных цепких пальцев, так похожих на щупальца медузы. «Значит, мою туманную отмазку он принял за обещание… Фламин Юпитера — это намного более могущественный человек, чем сенатор и адвокат. Он входит в состав Ордена Клириков… И, более того, в его командный состав. Не знаю точно, после кого он идёт по главенству. Однако, если Юпитер — верховное божество римского Олимпа, то и его фламен должен быть верховным жрецом», — от этих мыслей холодок прожигал тело, покрывшееся гусиной кожей. Лайя в полной мере осознавала, что такого влиятельного патриция просто так с лестницы не спустишь. И не откажешь его притязаниям без последствий. А всё только начало налаживаться… — … Этот именем Flamen Dialis требовал пустить его к вам, домина. Но я, — преторианец вновь как бы невзначай обозначил свои заслуги перед милой матроной, — ему строго выговорил, что будь он хоть самим Юпитером Наилучшим Величайшим, я бы не нарушил высочайшего приказа. — Вы очень ответственно подходите к своей службы. Уверена, отдавший высочайший приказ будет вами очень доволен, — Лайя улыбнулась юноше поддерживающе. Он же воспринял этот знак как поддержку своего бахвальства, поэтому, под усталый вздох товарища, ещё сильнее выпрямился, демонстрируя Бёрнелл всю стать армейской выправки. — Надеюсь на это. А, вообще, между нами говоря, домина, фламин этот очень странный. Бледный, как поганка, нервный, не знает, куда руки деть… — Лайя могла, разумеется про себя, согласилась с таким точным психологическим портретом одного из Валериев. — Если встретиться с ним захотите, вы всегда можете рассчитывать на мою защиту. Если бы у Лайи было два лика, как у Януса, она бы могла увидеть, как второй преторианец сдавил пальцами переносицу, зажмурив глаза. Такое состояние девушка бы сразу охарактеризовала как «испанский стыд». — Это делает мне честь, — она продолжала улыбаться, давя зарождающийся в груди смешок. — Кто-нибудь ещё приходил? — Девушки — этих я к категории «придурков» не отношу. Они с первого раза понимают, что раз велено не пускать, то иначе я не поступлю. — Сердце Лайи ёкнуло от этих слов. Во рту пересохло, горло сдавило от переизбытка тёплых чувств. — Их звали Фелиция и Линдра. Ещё, если говорить про придурков, изо дня в день тут шастают двое — Протерий и Акепсий. Греки. С лестницы их я не спускал, Протерий всё же старый человек. Но второго, помоложе, нужно отправить вслед за Дойдорусом. — Прошу, простите их назойливость, они просто переживают за меня, — она неловко хихикнула. — Сегодня они не приходили ли? — Минут пятнадцать назад выпроводили голубчиков, — заметил второй преторианец, решивший, что пора спасать домину от хвастовства товарища. — Позвать их? — О, это было бы замечательно! — Сатурин, сбегай, найди раба. Пусть приведёт этих… кхм… — мужчина со складчатым лицом, у щеки рассеченным шрамом, прокашлялся, опуская изначальное наименование назойливых визитёров. — Греков. Лицо юноши заметно помрачнело — он явно желал подольше побеседовать с красивой девушкой. Однако приказы начальства в армии, как обычно, так и преторианской не подлежат обжалованию и обсуждению со стороны нижестоящих. Сатурин кивнул и бросил Лайе на прощание, сверкнув ослепительно белыми зубами: — Не успеете оглянуться, я буду здесь. Когда эффектно развивающийся алый плащ скрылся в одном из высоких арочных проходов, второй воин устало проскрипел: — Простите этого дурака, домина. Молодость работает в нем вперед мозгов. Лайя, уже догадавшаяся к этому времени о намерениях молодого бойца, кивнула, с пониманием произнесла: — Ничего страшного, таков удел юности — воспевать любовь. С таким перефразом Проперция взрослый мужчина не согласиться не мог. Через двадцать минут юркий низкий раб привёл к дверям её покоев запыхавшегося Протерия и энергичного Акепсия. Всё это время Лайя провела за беседой с преторианцами, с интересом слушая подробности о воинской службе. Она заприметила периферийным зрением, с каким неудовольствием Сатурин проводил сияющего самоуверенностью Акепсия. «Ревнует? Мамочки, а стоило всего лишь поменять платье!» — щёки начали пылать смущением, разгоревшимся ещё больше после того, как она осталась с реставраторами наедине. Протерий, ожидаемо не изменившийся за неделю, прошаркал к Лайе, замершей возле выведенного мозаикой орла. Обхватил её ладони своими мозолистыми, морщинистыми, но ещё крепкими и не дрожащими, пожилой грек с радостью воскликнул: — О, Лайя, мы с моим учеником так беспокоились о тебе!... — Говорите за себя, учитель, — хмыкнул Акепсий, но без прежней издёвки, скорее играючи. — Я ни одной минуты не волновался. — Вот же лгун бессовестный! Врёт и не краснеет! Странно, что оратором не сделался с таким то талантом, — пригрозив суровым взглядом ухмыляющемуся юноше, он вновь повернулся к Лайе, нисколько не обиженной деланному безразличию молодого реставратора. — Не слушай его, Лайя. Этот врунишка каждое утро, так как я встаю раньше его, когда приходил в мастерскую, справлялся о тебе… — И это вы ещё меня оратором кличите, а сами придумываете небылицы получше всякого демагога?! — Акепсий уставился на посмеивающихся Протерия и Лайю с недовольством раскрытого шпиона. — Тоже мне заговорщики нашлись. — Эгей, мой недогадливый ученик, лучше не произноси таких страшных слов во дворце, — голос пожилого грека мгновенно потускнел. В нём говорил опыт прожитых лет. Акепсий, — Лайе оставалось только молча завидовать такому самоконтролю, — в лице не изменился. Лишь золотые глаза скользнули на переливчатые тёмно-жёлтые тессы на клюве грозно кричащего орла. Бёрнелл стало не по себе. Она нежнее, крепче сжала ладони пожилого реставратора. «Мы должны не забывать, что находимся под вечным надзором в этой мраморной клетке», — исчерченное морщинами лицо Протерия расплылось перед её глазами, видящими великолепную мраморную залу, трон и величественного правителя, с золотым лавровым венком на голове. Она вздрогнула. Поспешила отогнать непрошеные воспоминания сменой вектора беседы: — Ну что же вы стоите, уважаемый Протерий, присаживайтесь, вот, в кресло, — Лайя под руку повела оживившегося реставратора к тому самому креслу, в котором, как оказалось, возле неё денно и нощно дежурили сиделки. Через плечо она бросила взгляд на Акепсия, с неподдельным интересом рассматривающего фреску на потолке. — И ты, Акепсий, тоже как-нибудь устройся. — Без. Проблем, — раздельно произнёс он с таким хитро-довольным выражением лица, что у Лайи не было и сомнений… «Он обязательно выкинет какую-нибудь гадость», — подумала она, придерживая пожилого Протерия за руку, пока тот со старческой медлительностью опускался в кресло. — О, а кресло то какое мягонькое, удобное! Чистый пух! Мальчик мой, может быть и нам такое прикупить? — Протерий, поёрзывая на топкой седушке, с удовольствием откинулся на бархатную спинку. — Ага, на какие деньги? Одно такое, небось, в увесистый мешочек сестерциев обойдется! А еще после, при перелёте, проблемы на границах начнутся. Подумают, что мы его утянули у кого-то. Акепсий, как и мысленно предвещала Лайя, вытворил очередную проказу. Осмотрев покои в поисках достойного для себя сиденья, он остановил ищущий взгляд на широкой кровати, которую Лайя, перед тем, как выйти, аккуратно заправила. Ни слова не говоря и ни чуточки не стыдясь, Акепсий плюхнулся на роскошное ложе. Заложив руки на затылке, положил на них голову. — Вот это я понимаю, достойно устроиться! Протерий, воздев руки и глаза к небу, страдальчески воззвал к богам всего римского пантеона: — О, боги, вразумите этого обалдуя, ибо не под силу сделать это людям!... Клянусь Аполлоном, я должен был знатно нагрешить, чтобы мне в ученики достался такой несносный варвар! Акепсий, мальчик мой, на кой ты полез на кровать? — Наша отныне уважаемая домина танцовщица сама предложила мне устроиться как-нибудь. Я лишь последовал её совету, — молодой реставратор довольно улыбнулся и поиграл бровями, смотря на Лайю, которая, скрестив руки на груди, закатила глаза. — К тому же, учитель, когда я ещё смогу поваляться на такой кроватке? Когда свадьба, кстати? Пригласишь нас? «Он ни капельки не изменился. Хотя, странно было бы, если бы за неделю передумал меня донимать… Всё же Акепсий — такой демон, какой он есть», — Лайя, сама невозмутимость, начала передвигать к кровати второе кресло, стоявшее только у противоположной стены. — «Его не изменить. И не нужно. Я принимаю этого наглого ворчуна таким, каким он является». — Когда будет, тогда и приглашу. С чего ты вообще взял, что это случится скоро? — она опустилась в мягкие вельветовые объятия, позволив себе вытянуть ноги. Неприлично, но удобно. — Разве тебе не будущий муженек-сенатор обеспечил такую роскошь? — Акепсий расширил глаза и приподнял брови, открыто демонстрируя крайнюю степень удивления. Поёрзал на топком матраце, пытаясь поудобнее устроиться. — Что-то мне мало верится в то, что такой полуслужанке-полуоборванке, какой ты была ещё неделю назад, — вспомни свой голубой хитон, — вдруг ни с того ни с сего выделят шелковое платье, такие роскошные покои и такую мягкую кровать… Отродясь на такой не валялся. «И я, Акепсий, и я», — Лайя безмолвно поддержала друга, но не в его восхищении кроватью, а, скорее, непонимании происходящего. — «Не могу поверить, что я, занимая столь низкое положение в иерархии, занимаю покои, которые должны принадлежать истинной домине. Госпоже над подчинёнными, а не швабрами и тряпками». Однако вслух делиться своими мыслями и страхами не стала. Покачала головой и, развеяв улыбкой мрачность какой-либо безрадостной задумчивости, произнесла, пока Протерий не начал отчитывать своего единственного ученика: — Я тоже не привыкла на перине почивать, — спина отозвалась натуженной болью воспоминаний о первых ночах на новой кровати. — Домина Селеста милостиво наградила меня за выступление. — Да, Лайя, милая, как же там всё было на пиру? — Протерий вторгся в беседу вперёд Акепсия. По злорадному прищуру золотых глаз понял, что тот собирается колко пошутить. — Тебя так усталость скосила, небось. Ты, вон, и к нам бегала, и танцевала, и учёные книги читала. Хоть у молодости энергии, как у кошки жизней, но всё же и те у неё заканчиваются. А ты себе прямо спуску не давала. — Уважаемый Протерий, право, вы слишком добры ко мне… — в собственных ушах её смущённый шёпот заглушало безумное сердцебиение. «Я так счастлива… вдруг благо посыпалось на меня, точно из рога изобилия», — изящные пальцы обхватили розовое дерево подлокотников, обтянутых бежевым бархатом высочайшей пробы. Лайя ощущала себя чуждой этой роскоши, впрочем, смягчённой нежными тонами. Он явно знал, куда её селить. Она рассказала реставраторам всё, кроме политической интриги и подробностей перепалки с членами Ордена. Лишь вскользь упомянула, что среди его членов лишь один — септимвир Модестус — не напугал её излишеством нрава: либо слишком развязного, либо слишком снобистского. Протерий, почёсывая длинную белую бороду, тяжело выдохнул, осуждающе заметив: — Жречество — тёмное дело. Особенно для непросвещённых. Лучше, дорогая Лайя, поосторожнее быть с ними… Не внушают они мне доверия. Я их законов, о том же запрете реставрационных работ произведений Старой Земли, как не понимал лет пятьдесят, так до сих пор мыслью до сути дойти не могу. — Даже самому легковерному идиоту они не внушат ничего, кроме страха и… — Акепсий не отводил взгляда от изображённой на потолке юной Гебы, почивающей старого орла из драгоценной чаши. — Не в таком месте будет сказано, чего. Женщина, лучше поищи себе мужа не из Ордена. — Тебе я мужа точно там поищу, авось образумит, — Лайя тихо, не без коварного дружеского злорадства, засмеялась в ладонь, в то время, как Протерий наполнил покои зычным скрипучим смехом. — Теперь мы с дорогой Лайей придём на твою свадьбу, мой любвеобильный ученик! — Ага, сразу после церемонии её бракосочетания со старым пердуном в тоге, — пробурчал жених поневоле. Повернув голову в сторону девушки, восседающей в кресле с самым довольным видом, пригрозил ей пальцем. — Мой муж всё равно побогаче будет. Твой ещё придёт деньги занимать. — Размечтался! Это ты у нас пороги отбивать будешь! В такой шутливо-непринуждённо атмосфере беседа протекала равно до того момента, пока не послышался шум голосов — это доктор переговаривался с преторианцами. Акепсий, какова реакция! тут же вскочил с кровати, на которой его быть не должно. Лайя тоже поспешила подняться, чтобы забраться на безобразно смятое парчовое покрывало. Весь его вид явно указывал на то, что на постели кто-то лежал. А, учитывая, что среди визитёров был молодой человек… Даже наличия пожилого Протерия под боком не смутит сплетников, а ещё более раззадорит их на сочинение самых невероятных небылиц. Акепсий уловил ход мыслей Лайи. Без лишних слов он подхватил её на руки. — А-а-а, ты что!.. — только и успела выкрикнуть она, поражённая быстрой сменой событий. Ладонями упёрлась в льняную хламиду светло-бежевого оттенка. Даже сквозь два слоя ткани она ощущала, насколько крепкой была грудь этого юноши, похожего более на молодого атлета, чем реставратора. Однако, если Лайя и почувствовала волнение, то только из-за того, что её без проса оторвали от твёрдой поверхности пола… Но лишь до мгновения, пока Акепсий не скинул свою упирающуюся ношу на мягкую кровать, как мешок картошки на телегу. Уважаемому Протерию оставалось лишь молча наблюдать за разворачивающимся безобразием. Помочь многострадальной служанке он не мог — не успел бы даже встать. Словами его единственного ученика отвратить от задуманного можно в крайне редком случае. При условии, что достаточно времени для чтения пространных речей. Как раз такового у них не было… «Вот же!... Ну я ему!... Устрою!... Помощник из него, как из Зевса верный муж», — подумала она, спешно переворачиваясь на спину. Сбоку послышалась усмешка. Акепсий чинно опустился в кресло, как раз в тот момент, когда створки двери разъехались, впуская доктора вновь. Тот не удивился, заметив у ложа больной неизвестных лично ему греков. Бёрнелл поняла, что Сатурин и Гней предупредили его о посетителях. «Поэтому он и остановился, и мы услышали… Не представляю, какой бы позор на себя навлекли, если бы он застал нас в прежнем положении. Впрочем, компрометирущим оно было разве что только в том, что пациентку вытолкнули с ее законного места», — она приподнялась на локтях, размышляя и надеясь, что её волосы не растрепались после непродолжительного полёта. — «Я ему это припомню. Специально ведь сделал. Ну, погоди у меня, любитель свадеб!» Лайя и Акепсий обменялись взглядами. Мимолётными, ничего не значащими. Доктор заметил это. Но ничего не сказал. По крайней мере им. — Твои показатели, что самое поразительное, в норме. На протяжении четырех дней твой организм никак не отвечал улучшением на наше лечение. Мы сменили курс, перейдя к более сильным препаратам… Ты на удивление быстро встала на ноги. Однако, — светлые брови сомкнулись к тонкой переносицы, — ещё три дня тебе придётся сделать необходимые уколы. — Чтобы избежать рецидива? — робко предположила Лайя. Она стояла рядом с кроватью, положив ладонь на полукруглую спинку. Спокойствие сохранять легче, когда рядом друзья, а не незнакомые вышестоящие люди. И всё же, при внешней невозмутимости, её грудь изнутри прожигал страх, а мозг осознание: «Это — не последствие одного лишь переутомления. Это — следствие пробуждения магии и влияния Тьмы. Одно лишь непонятно, как Мефис меня настиг здесь? И имеет ли он доступ к этому миру? И, если так, то…» Её размышления прервал доктор. Параллельно набирая что-то на сенсорном экране датапада, он говорил с ней: — Да. Твой случай — необычен, морской монстр меня раздери. Я… — он кашлянул, поперхнувшись собственной ложью. — Не хочу рисковать. После рекомендую тебе, если возможность появится, слетать на серные источники, на Байи. Курорт, прямо скажу, не из дешёвых. Но нервишки там подлечат как следует, — доктор окинул придирчивым взглядом компанию, занимающую всю мягкую мебель в покоях. — Ко мне попадать реже будешь. Лайя, закивав, поблагодарила доктора за его заботу и терпение. Тот, буркнув: «Я ведь клятву Гиппократа давал», скрылся за проходом, из которого, словно того и дожидаясь, вынырнули двое рабов. Один — высокий, как жердь, и мускулистый, точно скульптура атлета. Другой — такого же выдающегося роста, но не телосложения. Кожа обоих — смуглая, как у самой Лайи, даже на пару оттенков темнее. Вьющиеся волосы отливали жжёным каштаном. — Мы от домины Селесты, домина Лайя, — произнёс мускулистый, низко поклонившись. — Нам велено помочь вам перенести вещи в ваши покои. Бёрнелл сильнее сжала плавную, лакированную линию древесины. Её высокая грудь вздымалась от частого дыхания. Поразительная, непостижимая уму смена отношения слишком резка, чтобы привыкнуть к ней за несколько часов. «Личная охрана, новые платья, внезапно присланные доминой люди — всё это сводит с ума. Я не понимаю, кому должна быть благодарна, чья щедрая рука осыпала меня драгоценными дарами. Часть из них — Цезаря. А часть — домины или всё его?» — Лайя отчего-то ощущала страх. Безнадёжный. Безотчётный. Линдра непрестанными наставлениями научила её понимать — никто и ничего в этом месте не дарует «просто так». Однако, и Цезарь учил её безропотно принимать то, чем одаривают, так как без помощи, особенно в её положении, долго не протянуть. Лайя решила сплавить два совета. Держа в голове напоминание о том, что не стоит впадать в неконтролируемое ликование раньше времени, она, тем не менее, безропотно и без лишних вопросов приняла помощь неизвестного данайца. — Из вещей у меня только сундук, без ковра, — она плавно подошла к сандаловой сокровищнице, таящей слои драгоценной ткани. — Могу я узнать, как вас зовут? — Мирза, — представился мускулистый, почтительно кивнув. — Нуман, — произнёс хриплым голосом второй, так же выразив своё уважение. У Бёрнелл сердце обливалось кровью горечи за судьбы этих несчастных невольников, захваченных в плен во время войны, которую вёл никто иной, как тот, чьи дары они сейчас понесут по роскошным коридорам дворца. От этой мысли её начинала бить холодная дрожь. — Мирза, Нуман, я буду очень благодарна вам за помощь, — произнесла Лайя, чуть более сипловатым, чем обычно голосом. Рабы не смогли скрыть удивление такому сердечному отношению. В их тёмных глазах промелькнули проблески неподдельной благодарности той, которая обращалась с ними как с людьми, а не живыми вещами. «Видимо, отдавший приказ был более суров», — подумала Лайя, наблюдая, как две пары приученных к тяжёлому труду рук с натужной тяжестью подняли сундук, весящий больше самих одежд. Ей так хотелось облегчить их ношу! Но, увы, в этом случае ей оставалось лишь стоять и смотреть, как Мирза и Нуман скрываются за дверным проёмом. Вскоре она вместе с уважаемым Протерием и Акепсием направились туда же. Лишь перед тем, как покинуть свою неимоверно роскошную палату, Лайя подняла взгляд на потолок. Коричневый орёл, глотая нектар из рук юной девы, взирал на неё сверху вниз проницательным чёрным глазом. Совсем как тот, чей образ преследовал её даже во снах. Она ощущала себя голубкой — следующей жертвой хищной птицы. Такой же беспомощной, задающейся тем же вопросом, что и поэт Катулл: «Что же делать, скажи, ежели нам верить уж некому?» Ответа Лайя не знала.

***

Она сидела на мраморном борту тепидария. Смотря на изображённых мозаикой нереид, которыми восхищалась ещё в первый день своего пребывания в Нео-Риме, не представляла, что и сама казалась ожившей её частью. Потерянной морской нимфой. Длинные волосы убраны в высокий пучок, чтобы их не коснулась вода, стекающая каплями по высоким грудям, мягкому животику, бедрам и ногам, частично погружённым в прозрачную поверхность. Золотые отблески тёплого света добавляли градиент в тёмно-коричневые оттенки тьмы. Она расползалась по открытому пространству, между мраморных колонн, стекая тягучим дёгтем с потолка. В итоге мрак попадал в воду, растворялся в ней, и тепидариум казался практически чёрным. Это была её инициатива. Лайя попросила не включать все светильники, ссылаясь на то, что от слишком яркого света ей, ещё едва-едва отошедшей после болезни, становится дурно. По-настоящему она хотела окунуться в атмосферу, резонирующую с ей душой. Ту наполняла тьма неизвестности. «Давай, Лайя, шевели поршнями. Поотвечаешь на всю ту макулатуру, что тебе твои кавалерчики прислали. И всё, на сегодня у тебя дел больше нет, чумная», — Ботилда, яростно почёсывая бок, своим фирменным командным тоном гневного центуриона оглашала перед Бёрнелл расписание её нового дня. — «После зайдешь ко мне». Уже тогда она смутно догадывалась о причине вызова. Не могла управляющая прислугой огласить волю Императора перед греющими уши девушками. Уже наедине, за плотно закрытыми железными дверями, женщина, хромая, подошла ко столу, чтобы, опершись на него рукой, возвестить: «Начинай вспоминать свой танец, Лайя. Великий Цезарь ждёт, что сегодня ты исполнишь его лично для него. В том же своём платье. Хорошо ещё, что перед тем, как слечь, ты его сложила нормально. Иначе рабыням бы пришлось попотеть, чтобы выгладить шелк. После того, как лавандовый чай заберешь, заходишь ко мне, тут переодеваешься. Мне не нужно лишних толков на кухне. Нигде. Понятно объясняю?» Лайя вздохнула. Напряжёнными руками обхватила острые колени. Вес собственного тела казался ей неподъёмным. «Ботилда то понятно объясняет, в своей обычной манере. Неясно лишь, как объяснить его желание. Разве недостаточно я станцевала в первый раз? Зачем ему лично смотреть? Понравилось так?» — наивные предположения боящейся взглянуть истине в глаза. Ведь лик той не менее страшен, чем у Справедливости. И, чтобы спрятаться от него, Лайя сомкнула веки. Она увидела перед собой радостные лица подруг — Фелиции и Линдры. Те стиснули её в объятиях до такой степени, что Лайе почудилось, будто её хотят одновременно и поздравить с выздоровлением, и придушить за то, что заставила их изнывать от волнения. «Ну ты! Только попробуй ещё раз так себя переутомить! Лично спустимся в Подземный мир и за пятку твою тень на свет выволочем!» — так пригрозила ей Линда, сжимающая дрожащие от тихих слез радости плечи. «Мы боялись, что ты умрёшь! Дышала так слабо, так слабо! Я понимаю, красота то она стоит жертв, но не таких же! Пожалуйста, не вздумай в следующий раз изнурять себя!» — Фелиция, меньшая ростом, чем её подруга, ухватилась за талию Лайи, руки которой обвивали плечи родных людей. Даже трио и то выразило своё удовольствие видеть её… В своей манере. «Рада, что ты не откинулась», — Урания подмигнула её черным глазом. — «Без тебя здесь стало бы слишком скучно». «Жива и жива, чего кричать так сильно», — пробурчала Лукилла, прячась за плечом старшей подруги. «Хорошо, что тебе легче стало», — сладко протянула Медия, не добавив в мёд своих слов дёгтя издёвки. Лайя поняла, что та была ей в какой-то степени благодарна за то заступничество перед фламином. От которого, как и от многих, с кем ей довелось беседовать, пришло письмо. Линдра и Фелиция, любопытствуя, пытались заглянуть хотя бы глазком в послания. Но Бёрнелл строго блюла тайну переписки. «Ничего интересного там нет», — уверяла она, прикрывая ладонями острые знаки из-под пера Эмилия Валерия. «Он скучный, как унылая собака, я знаю. Но всё же что-то из себя да выдавил», — Линдра нависала над согнувшейся над своим столиком Лайей, как Колосс над портом Родоса. Уперев руки в бока, подруга явно не намеревалась уходить, поэтому Лайе пришлось снять оборону, успокаивая себя, что всё равно ничего личного в короткой записке не было. «До меня дошли печальные вести о вашей болезни, матрона. Я испытываю надежду, что моё письмо застанет вас в добром здравии. Когда это произойдет, будьте столь любезны более точно обозначить, когда произойдет «следующий раз». Я тогда же прибуду в резиденцию, чтобы побеседовать с вами обо всём, что может интересовать благородный ум». Фелиция, потеснившая подругу, игриво хихикнула, ткнув ту в бок локтем. «А наша Лайя отхватила то лакомый кусочек! Валерии — это же ого-го какой знатный род. Наравне с родом патрона твоего отца, Ветуриями, к которому старший консул нынешнего года принадлежит. Патриции из патрициев». «Червивый огрызок», — Линдра, согнувшись в три погибели, восторга веселящейся подруги не разделяла. — «Лучше не сунься к таким знатным, Лайя. Без родословной и приданного хотя бы в сто талантов тебе там делать нечего». «Я и не пыталась», — призналась вчерашняя поломойка. Притянув к себе плотный лист белой бумаги, выданной Ботилдой, она обмакнула в чернила пышное перо неизвестной птицы. Тяжёлый выдох вырвался из теснимой противоречивыми чувствами груди. — «Хочется отказать, но, увы, не можется. Слишком важный человек, чтобы его отказами баловать. Подобную щедрость он не оценит». Письмо от Клавдия Марция, легата Цезаря, принесло ей куда большую радость, чем мрачное признание молодого Валерия, пугающего её излишней, жесткой напористостью. «Когда я узнал о случившемся, я искренне расстроился. На вечере вы выглядели такой веселой и здоровой, что никто бы и заподозрить не смог бы, что вас сразит подобный недуг. Как только вы окрепните, напишите мне ответ. Иначе я полысею от волнения, и солдаты будут смеяться над лысым, как колено, начальником». Лайя и её подруги искренне расхохотались, одобряя остроумие Клавдия Марция. Ему она ответила первому, затем уважаемому Реммао, который, внезапно, выразил беспокойство о её состоянии как от своего имени, так и от имени верховного правителя Табита, решившего во избежание огласки не писать ей лично. Бёрнелл поняла: опасался, что письмо перехватят, прочтут и истолкуют превратно. Она вновь ощутила неимоверное давление неподъёмных стен, испещрённых «ушами» правителя. Из каждой щели тянулись руки, готовые схватить компромат у забывшегося, и с удовольствием доставить его в высокие покои. О, новый безжалостный мир! Впрочем, подавленность духа разбавили фальшивые слёзы любовного плача Дойдоруса, воплощенные в нескольких страницах письма. Фелиция упала на кровать Лайи от смеха. Линдра начала икать. Самой Лайе понадобилось несколько минут, чтобы руки перестали дрожать от едва сдерживаемого хохота, вызванного такими и подобными пассажами: «… Моё сердце грозится иссохнуть от любовного томления, в которое ввергли меня ваше остроумие, румянец ваших нежнейших ланит! В редких сновидениях, ниспосланных мне Морфеем, я вижу вас, рдеющую от моих искренних речей столь неподдельным девичьим стыдом, что я тут же просыпаюсь, бессознательно кричу ваше имя пустоте одиноких покоев!...» Лайя решила похвалить язык именитого адвоката, в самом деле заслуживающий внимания. Отправлять краткий ответ на подобные элегии казалось , как минимум, неуважительным по отношению к блестящему ловеласу, приложившему немало сил, чтобы сочинить такое послание. «Если бы только оно было вполовину искренним, то я бы, может, поддалась сладости его речей», — с улыбкой произнесла она. На это замечание Фелиция ответила грустным «трунь» кифары, а Линдра махнула рукой, с зажатым в ней яблоком. Лайя со вздохом погрузилась в тёплую воду. Чернота тут же захватила её в свои тиски. Ведя руками, она пускала круги по поверхности. «Какая аллегория на наши с Мефисом силы: его Тьма начинает волноваться от прикосновения моего Света, и наоборот. Раз так, следовательно, ему удалось коснуться моей энергии, пока я лежала в беспамятстве. Один вопрос лишь — как? Он рядом? Он просто осведомлён о моём местонахождении? Он на каком-то метафизическом уровне ощущает меня? Илинка что-то рассказывала о сплетении нитей сил…» — зачерпнув воды в ладони, Бёрнелл расплескала её по лицу. Оно напряглось: мышцы окаменели от сосредоточения сознания. Она гулко выдохнула. — «Непонятно. Путано. А я не додумалась даже заметку в телефоне оставить… Беззаботная жизнь порождает непосредственность». Запрокинув голову, она обратила внимательный взгляд наверх. Мраморные перекрытия, соединяясь с друг другом по кривой, образовывали впуклости. Сводчатый потолок напоминал ей бутон огромного цветка, которому никогда не суждено раскрыться, — только увянуть, обрушив мощные каменные лепестки. Лайя так и застыла посреди тепидариума, устремив ищущий взор ввысь. Приложила мокрые ладони к левой груди, там, где отчаянно билось сердце. В неподвижной тишине и воде спокойствие кажется более достижимым, чем когда бы то ни было. «Этот потолок — та граница, сквозь которую я как бы ни хотела, но не могу прорваться. Пока что… Если прислушаться к себе, к ощущениям, бурлящим в теле, я чувствую, как инородная, неизведанная, непонятная мне энергия наполняет его, как тепло очаг», — она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, чтобы в полной тишине на миг один прислушаться к себе. — «Всяк да позна­ет себя. Так действовать и буду. Толку ломать голову о том, имеет ли Мефис возможность проникнуть в этот мир — ноль. Я не знаю ничего ни о его способностях, ни о силе, что он культивировал в себе за долгие годы. Если бы у него была возможность добраться до меня, я бы уже здесь не стояла. Следовательно он, как кот, рыщущий у аквариума: поверхность скребёт, но рыбе бояться нечего». Лайя даже позволила себе усмехнуться: метафора показалась ей особенно искрометной с учётом того, что подумала она об этом в воде. Спустя сорок минут она уже стояла у государевых покоев с неизменным серебряным подносом в руках. Кубок, с чеканным ликом Беллоны, испускал пар, напоенный травянисто-сахарным ароматом лаванды. Лайя сохраняла спокойствие благодаря воспоминаниям о той радости, с которой её встретили Марк и даже Руфус! «Слава последователям Асклепия, ты в порядке!» — воскликнул Марк, широко улыбаясь Бёрнелл, смущённой бурными восторгами. — «Я очень переживал за твоё состояние. Доктора донимать бесполезно было — он ограничивался туманными ответами. Медицинская тайна, как и военная, — пренеприятнейшая штука. Я могу порекомендовать тебе рецепты укрепляющих чаев…» Руфус, ради такого случая даже оторвавшись от фарширования поросёнка, сложил крупные руки на груди и протянул, устало закатив глаза: «Ты в прошлой жизни точно не курицей был, Марк? Кудахчешь уж больно много. Эта змеюка, уверяю, нас всех переживёт!» «Это вы к тому, чтобы я оплатила ваши похороны?» — хитринка проскользнула в голосе Лайи, лукаво глянувшей на Руфуса. В ответ тот тот только фыркнул и с кривой улыбкой бросил: «Ещё не хватало у бабы в долг на такие важные дела брать. А, вообще, не доставало мне твоего яда. Без него мы тут совсем запарились из-за господина главного имперского душнилы». «Ну кто-то же должен душить твою грубость, Руфус», — примирительный тон невозмутимого Марка был встречен градом восклицаний. Началась очередная, ставшая Лайе столь родной, перебранка двух разных поваров. Однако иллюзия развеялась, когда створки дверей начали медленно разъезжаться перед ней. Роботы-преторианцы смотрели в мрачную даль невидящим алым пламенем глаз. «Как страшно! Даже перед пиром не так волновалась, как сейчас!» — крепче сжав поднос, глубже вдохнула тёплые пряные ароматы, которыми рабыни умастили её размягчённое после теплых вод тело. На выходе вошла внутрь. Лайя подозревала, что ей едва ли удастся остаться незапятнанной позором собственной неловкости и недальновидности. Однако она всё же осмелилась понадеяться, что не в самом начале их встречи после недельного перерыва. Но… Стоило ей только ступить внутрь покоев, как фигура Императора появилось из темноты со скоростью вспышки молнии в ночи. «Мамочки! Ай! Разолью!» — единственное о чём успела подумать она, прежде чем ребро подноса упёрлось в каменную грудь. Лайя поспешила было отступить, но её манёвр пресекла тяжёлая рука, властно обхватившая её за талию.