РИМ: Реальность и Мечты

Знать не хотят дележей царская власть и любовь!

Овидий «Наука любви», 530

Лайя замерла ни жива ни мертва. Её взгляд и поднос уперлись в широкую грудь Первого человека Империи. Кубок, возмущённый такой резкой остановкой, завибрировал, грозясь в отместку опрокинуться прямо на пурпур туники. Бёрнелл, держащей серебряный круг двумя руками, оставалось лишь уповать на то, чтобы этого не произошло. Устрашённая мыслью о наказании сначала от Императора, затем от Ботилды за подобный проступок, она не сразу сообразила, что её талия отяжелена крепкой ладонью. А, когда осознание наконец-то дошло, румянец вспыхнул на смуглых щеках. Вместе с негодованием в мыслях: «Он опять за старое взяться решил?!» — Всё так же нерасторопна, — Цезарь усмехнулся, хрипло, с натугой. — Приветствую Вас, Великий Цезарь, — произнесла Лайя, холодя тон сухим церемониалом. — Я принесла Ваш лавандовый чай. Она не видела его лица — не могла. Для этого пришлось бы поднять голову — неописуемая дерзость со стороны безродной девицы. Однако Лайе и не нужен был зрительный контакт, чтобы знать — Цезарь раздражился. Его рука, продолжающая собственнически приобнимать её, сдавила талию чуть сильнее, до ощутимого напряжения. Между ними зажат серебряный поднос. О, хвала ему! Она боялась, до чего могло бы дойти, не будь между ними этой непреодолимой преграды. «Страшно… Очень страшно… Если бы я знала, что это такое, но я не знаю, что это за такое приветствие!» — подумала она, ощущая, как ноги начала бить мелкая дрожь, а в грудь вцепилось довольство, начавшее разрывать её своими когтями. Мучительно приятны его прикосновения. — «Пусть получает то, что заслужил. Закибербулил с порога после недели отсутствия. Бессовестный манипулятор». «Бессовестный манипулятор» тем временем выпустил её из плена рук и подхватил кубок. Резким жестом приказал ей следовать за собой. В огромной пустынной зале, в которой призрачным светом горели голлограмы, колоссами возвышались скульптуры, в которых был высечен он сам, но Цезарь не казался маленьким, незначительным. Виной ли тому высокий рост или же внутреннее величие, однако, именно он был владыкой, центром этой монументальности. Даже несмотря на то, что сегодня Император был одет в одну лишь тунику с длинными рукавами. Его голову не сковывал венец золотого лавра. — Недели было достаточно, чтобы ты так охладела к моим милостям, Лайя с Викулуса? — произнёс Цезарь, не оборачиваясь. Его громоподобному голосу вторил мягкий шелест подола платья, в котором «викулусанка» справила свой дебют. — Я не могу считать прошедшее время за неделю, Цезарь… — тихо произнесла она, мысленно не забыв добавить: «Дура мягкохарактерная. Он же издевается. Специально играет на контрастах». — Для меня оно пролетело как тысячу лет. Поэтому я не рискнула быть дерзновенной с порога. Простите, если это оказалось не так. Он шёл в направлении кабинета. Но внезапно замер. У самых дверей. «Я ведь не сказала ничего лишнего, нет?» — вопросила себя Лайя, смотря на идеально ровную широкую спину. Цезарь обернулся. Наклонил голову, чтобы опалить её холодом ледяного взгляда, который потеплел от неясного чувства, отдалённого подобного радости. — Твой голос звучал так, будто ты обижена на меня за что-то. Но, — он лёгким поворотом головы пресёк её попытку объясниться, — я рад, что ошибся. И также я рад, что ты выздоровела. Твоя внезапная болезнь обеспокоила меня. Лайя приложила все душевные силы, чтобы сохранить на лице спокойное выражение, тронутое лёгкой, а не широкой улыбкой счастливой влюблённой. «Он ведь позаботился о том, чтобы я лежала в поистине царском комфорте! Не может быть, чтобы его слова были простой вежливостью, которой он не особо то и страдает», — она опустила веер ресниц, чтобы за сокрыть за ним выражение глаз, могущих выдать её с головой. Тем временем Цезарь продолжал неприкрыто разглядывать свою служанку. Пристально, жадно, будто и он не видел её целое тысячелетие. Непривычно низко, до сводящей колени дрожи, звучал его глубокий голос: — Доктора долго не могли подобрать тебе лечение. Я изначально думал, что дело в отравлении. «Как я и предполагала! Это первое, что приходит на ум! Благо, тогда не попросила центуриона Десимуса позвать врача», — подумала Лайя, завороженно наблюдая игру мрачного света на искрящихся драгоценностях кубка. — Анализы показали, что это было ошибочным суждением. Это успокоило меня. Хотя бы потому, что дипломатический пир не должен был становиться второй свадьбой Фетиды., — он сделал шаг навстречу девушке, не подумавшей дрогнуть, оступиться. Она наблюдала за ним, как голубка за орлом, проявившим к нежной птичке несвойственное ему сострадание. Смертоносный коготь приблизился к лицу — Цезарь пальцами обхватил упругую прядь волос. Лайя с замиранием сердца наслаждалась этой, по-настоящему пугающей переменой в отношении, настроении к ней. Разомкнув сухие губы, Император промолвил: — Скажи, неужели ты помнишь те сны, которыми ты забылась? Неужели они были настолько невыносимы? «Это были не сны, а агония!» — хотелось вскричать ей. Рассказать о пережитом, прижавшись щекой к мозолистой руке. Но Лайя не посмела. «Это касается только меня. У него — своя агония. Уверена, ему редко снится что-то хорошее», — она не позволила себе даже крепче сжать поднос. Просто стояла, замерев, как та голубка, к которой мягкость проявил орёл. — Помню. Но, раз я проснулась, перенесла их, значит, не были они столь невыносимы. — Молодец, — ей хотелось забыться теплоте голоса, обычно леденящего безэмоциональностью или смущающего насмешливостью, которым Цезарь выводил слова, как чеканил легенду на монете. — Ты крепче, чем кажется на первый взгляд. Он устало кивнул в сторону кабинета. — Пойдём. Поставишь поднос, — стоило Цезарю приблизиться к железным створкам, как те тут же разъехались в стороны. — Затем я сяду на трон, а ты для меня станцуешь тот тараб, если не ошибаюсь. Лайя, смущённая его внезапным вниманием, похвалами, кивнула в ответ, прошептав лишь: — Нет, это правда был тараб… Наклонилась, чтобы опустить поднос. Взгляд императора, ни на миг не оставляющий её, пронзил лопатки, точно метко выпущенная стрела. Бёрнелл казалось, что остриё этой пристальности прошло сквозь тело и вышло в области груди. Непонятное, неизведанное ею чувство прожигало, словно в напоминании об опасности, которую могла представлять для неё нежность Цезаря. «Непонятно, на чём она зиждется», — так подумала Лайя, прежде чем обернуться. Отворачиваться, а также скрывать свой интерес, державный правитель, разумеется, не намеревался. Он не подозревал, какие треволнения бушуют в душе служанки. По крайней мере, так казалось ей, поспешившей выпорхнуть из таблинума вслед за Цезарем, который едва-едва притронулся к напитку. К беломраморному возвышению шли молча. Минула неделя. Однако, она, точно землетрясение, навсегда изменила ландшафт их отношений. Лайя остро ощущала, что ничего уже не будет прежним. Но, к благу или бедам ведут эти перемены, вот в чём вопрос. «И пусть сердце готово из груди выпрыгнуть прямо к нему в руки, но разум, о, эта безжалостная, но потому и справедливая часть личности, подбрасывает десятки теорий и предположений…» — она не заметила, как начала отмерять его чеканный, легионерский шаг. Пурпурные полы туники лишь едва колыхались, что удивительно, учитывая энергичную походку Императора. — «Пятнадцать широких шагов высокого человека от кабинета до трона. Никогда не задавалась вопросом, а как ему удаётся так достойно ступать, при этом не сбавляя скорости. Возможно, лишь мой короткий рост тому виной — я бы не угналась за ним, гуляй мы в открытом поле». Цезарь медленно опустился на высеченный из мрамора трон. Его не украшали свойственные римской мебели львиные лапы вместо ножек или любые иные изыски. Дорическая строгость линий, как определила её про себя Лайя, тем не менее, обладала не меньшей, если не большей, внушительностью, чем корнифская помпезность. Она явно указывала на то, что правителю, одиноко восседающему посреди пустынной залы, доказывать своё величие не нужно. Бессмысленно. Он итак властвовал над практически полностью покорённым Населённым Космосом. Лайя встала напротив него. Сложила руки на поясе в ожидании сигнала к началу. «Как в нашу первую встречу!» — ей хотелось улыбнуться той робкой тени себя, бесстрашно протягивающей руку помощи всесильному владыке. И сейчас, она не сомневалась, иначе бы не поступила. — «С разницей лишь в том, что тогда я стояла коленопреклоненной, а сейчас просто стою. И готовлюсь… не опозориться. Во второй раз». Упёршись рукой в мраморный подлокотник, Цезарь опустил голову на сжатый кулак. Лицо — безэмоционально и неподвижно. Взгляд — сосредоточен, но не холоден. Скорее выжидающе-задумчив. Ладонью он подал ей знак. — Без музыки? — решилась спросить она. «Композиция будет не цельная. Получится потеря красочного слоя — сама картина цела, но значительной части просто нет», — она стояла, с замиранием ожидая вердикта. Цезарь кратко усмехнулся. Этот рокот пронзил девичье тело волной слабости. «Повезло же ему с голосом, ведь можно ничего не говорить, когда даже твой смешок заставляет волноваться», — Лайя с каждым мгновением боялась представить, как будет выводить фигуры тараба прямо перед ним. Только для него. — Обижаешь. Сейчас начнётся. Не упусти момент, — он, не сменяя позы, наблюдал за нею. Дрогнувшей, когда зазвучали первые аккорды. Быстрее разума заработало тело, измученное гнётом нескончаемых тренировок-повторений. Шипящий перелив мелодии воплотился в первых покачивающихся движениях бёдер. Точно змея, вызванная заклинателем. Воспоминания о своём триумфе наполнили её дух уверенностью, а тело гибкостью, жизненно необходимой для исполнения. «Я словно вновь становлюсь загадочной, безымянной танцовщицей, прибывшей с далёких планет жары и пустынь», — Лайя, извивая губы в манящей улыбке, подчёркивала пылающими страстью чувств трясочками живот, грудь. Лёгкие, быстрые ноги выглядывали из-за шёлковой ширмы юбки. Быстро, мимолётно, чтобы скрыться за белизной покрова вновь. Глубокий голос Линдры, воспроизведённый в записи, казался пугающе чужим в покоях, где находятся лишь два человека. Однако, Лайя пыталась сосредоточиться не на родном звучании, но словах, которые оно вытягивало тягуче, как мёд: — Моя любовь, моя любовь, моя любовь… Ночь и небо, и звезды, и луна, луна. Из-за них я не сплю всю ночь… Она кружилась в очерченной синевой пустоте, точно белая бабочка, влетевшая в лишённую света пещеру. Полы её юбки порхали над холодным мрамором, словно тонкие, ещё не запятнанные грязью крылья. — И любовь, все из-за любви, все из-за любви, из-за любви… Любовь не дает нам спать всю ночь. Любовь — глоток счастья. «Горечи… если она разделена лишь с пустотой», — её сердце вопило в отчаянии, и разум уже не был в силах урезонить чувства, усиленные искусством, — квинтэссенцией эмоций. Лайя боялась поддаться тому, что владело ею на пиру. Тогда Цезарь был недосягаем — он был далеко. Сейчас стоит лишь сделать шаг — и она окажется у его престола. Изнурённая агонией видений, она боялась, что моральное истощение может столкнуть её в бездну вновь. «О, она не даст… увы, не даст мне спать ещё много ночей… Не ослабевает, не потухает пламя, но лишь разгорается сильней», — словно желая объять этот огненный столб взглядом, она подняла голову, начала медленно прогибаться в пояснице, чтобы лёгким движением вынуть из пучка невидимку. Каскад волос тут же укрыл её спину. Развернулась лишь на миг, чтобы продемонстрировать их шелковистую гладкость, показать тот вихрь чувств, захватывающий влюблённую, которая не может сомкнуть глаз ночью. Лайя не могла заподозрить даже в самых безумных предположениях, чем обернётся для неё этот пассаж… — О ком ты грезишь? — голос Цезаря раздался прямо за спиной. Он сам стоял позади. Близко. Дымный аромат схватил в тиски дыхание, замершее от страха, от неожиданности. — О чём Вы говорите? Я Вас не понимаю… — последнюю фразу Лайя относила не к одной лишь этой выходке. Опустив руки, которые подняла с изяществом до того, прижала их часто вздымающейся груди. «Милости, снисходительность, добрые слова — так на него непохоже! Он более чем терпим ко мне, однако, умеренно, а тут… я ощущаю себя будто…» — перед глазами разноцветными, насыщенными вспышками пронеслись пышущие роскошью полотна барокко, напоминая о французском дворе Людовика XIV. — «Фаворитка!» Однако далее образовать причинно-следственную связь ей не позволил он, перекрывающий силой слов пение Линдры, тягуче тянущей: — И любовь, все из-за любви, все из-за любви, из-за любви… Любовь не дает нам спать всю ночь. Любовь — глоток счастья. — Зато я понимаю, что тараб — танец, в который вкладывают не холодные академические умения, но свои впечатления, эмоции, переживания, — она слушала, но не видела; не чувствовала, но ощущала Цезаря, нависающего над ней, как утёс над головой неосторожного путника. — Иначе выйдет подражание, подделка, не оригинал. Табит оценил твоё исполнение. А он, в отличие от меня, насмотрелся тараба на несколько жизней вперёд. Следовательно, ты черпаешь эти впечатления из своей жизни. Вопрос… Повис в воздухе, вибрирующем от восточных мотивов, как Дамоклов меч, что, раскачиваясь на тонком конском волосе, мог в любое мгновение упасть на голову застывшей в страхе Лайи. — Любовь к кому не даёт тебе спать всю ночь?

***

Цезарь ждал ответа. Но, не со стоическим терпением, как обычно, а волнением, тонко граничащим со злостью. Чёрная желчь ревности проедала все внутренности. Доктор, безоговорочно верный правителю, отправлял ему через специальный порт, отделенный от общей системы связи дворца, сообщения о состоянии Лайи. О малейших изменениях и даже отсутствии таковых. Последние он получал первые четыре дня после того, как Ботилда сообщила ему страшную весть — девушка находится при смерти. Бредит, в сознание не приходит даже на краткий промежуток времени. Радость покинула Цезаря. Его покои вновь стали пусты, мрачны, холодны. Как и он сам. На заседаниях Сената к нему обращались в страхе, заикаясь, что раздражало и без того находящегося на грани Императора. «Сядьте и выскажитесь, когда вас отпустит. Мы собрались в курии, чтобы обсудить неэффективную налоговую политику на трёх последних присоединенных планетах, а не в школе, обучаться грамотной речи», — так, Цезарь сухо отсылал бледных почтенных отцов вновь занять их места в полукруглом мраморном зале, вмещающем в себя более пяти тысяч человек за раз. Даже Великий Понтифик почёл за благо не вылазить лишний раз из резиденции Ордена. С ним Цезарь делал вид, что его беспокоит затянувшееся воплощение их грандиозного проекта, а также множество более мелких дел — от пиратов до назначений глав патруля на планете Беотия. Селеста прислала ему переписку одного из назначенных губернаторов, который позволял пиратам, с учетом дележки добычи, останавливаться в воздушных портах его провинции. В конце стояла приписка: «Только сильно не бесись и верь в Лайю. Эта провинциалка, как я, и в жерле извергающегося вулкана отыщет щель, чтобы укрыться. Она не помрёт, в отличие от очередного заднескамеечника, на которого ты зыркнешь своим фирменным взглядом». Тогда Цезарь хмыкнул, отпив лавандового напитка, приготовленного Марком по рецептам его Персефоны. Селеста, несомненно, «умела поддержать». И, конечно же, от Императора не укрылось, что реставраторы, которых он нанял для работы над целым рядом найденных полотен, шастали к дверям её покоев с регулярностью, которой только Дойдорус похвастаться и мог . До тех пор, пока по приказу Цезаря преторианцы не спустили адвоката с лестницы. Однако более осмотрительные мастера быстро уходили, не доводя дело до крайностей. «Когда она только успела наладить контакт с ними? Где вообще они пересеклись?» — думал он, сидя за своим массивным столом, заваленным свитками, бумагами, устройствами. Цезарь смотрел в пустоту сумрачного кабинета. Смотрел туда, где обычно сидела она, читающая сочинение Варрона или Сквара, или любого другого грамматика. От мысли, что это могло более не случиться, он менялся в лице. Хмурил брови и закрывал глаза, до боли сжимая кулаки. О, Юпитер Наилучший Величайший, пусть это не свершится! И сейчас, перенёсший горечь разлуки, он, упиваясь чарующей красотой этой провинциалки, восполнял пустоту в душе её ароматом — пряным с нотками смородины. Неужели и тот сопляк, ученик Протерия, мог позволить себе большее в её отношении, чем он — державный властитель? После сообщения от доктора о переглядках Лайи и Акепсия, в Цезаре проснулась задремавшая во время пира злость. Гнев собственника, у которого пытались украсть то, чем он так дорожит. Под ударом его кулака глухо загудел мрамор столешницы. Ему нужно работать над речью. Однако вместо этого император перебирал все известные ему синонимы к слову «убью». В сумме могло бы выйти несколько глав для трактата о богатстве латинского языка. Он взял себя в руки. Сдерживался до этого момента, пока она не начала танцевать. «Неужели это — та самая полуграмотная птичка с дикой планеты? Та робеющая, стремящаяся не сломать язык о древнюю латынь служанка, подающая мне лавандовый чай?» — так он вопрошал, вопрошал себя, смотря, не в силах оторваться от любования прекрасным белым цветком чистейшего лотоса, Юпитеру ведомо каким образом, расцветшему в этом болоте ненависти и интриг. Лайя кружила в полумраке огромной залы перед высоким мощным троном. На нём за её движениями следил горящий мраком взгляд высокого мужчины в тунике, полы которой алыми волнами омывали мрамор ступеней. Её тело казалось струящимся, как Нил, горячим, как золотой песок Великой пустыни. Глаза, увлажнённые переживанием, горели, словно ярчайшие звёзды, те, что видны лишь в безграничной пустоте безводных степей. Она — живое напоминание другой… Но, щекоча тонкими пальчиками погребённые во прахе воспоминания, Лайя не стремилась быть похожей. Она была собой — другой. Прелестная, горящая внутренним, невидимым светом, она сияла под свисающими ало-золотыми штандартами Империи. Блистала, окружённая монументальными изваяниями из камня. Сверкала на фоне голограмм. Порхала у его трона. Цезарь не мог поверить своим глазам, ещё не начавшим его подводить. «Верно писал Плутарх о том, что «прекрасное влечет к себе самым действием своим и тотчас вселяет в нас стремление действовать». И пусть подразумевал далеко не то, о чём думаю я, но разве прекрасное — не высшая степень любого рода красоты?» — мысли стали тяжёлыми, тянучими, тягучими, как этот восточный мотив. Их плен, довлеющий невыраженными желаниями, более невозможно снести. И Цезарь, о, и не пытался более. Он устал обманываться, обманывать её. Знал, прекрасно понимал, что всё обернётся так. Лишь будущее было ему неведомо. Оттого терпение императора таяло быстрее, чем лёд в пустыне. — Я-я не могу сказать… — её макушка, — Венера, за что ему ещё и в росте разница, — дрогнула, когда Лайя замотала головой. — Это как по египетским поверьям, раскрыть истинное имя божества — обретаешь сразу неограниченную власть над ним. Был такой случай, когда… — Бесполезно заговаривать мне зубы, Лайя, — Цезарь осуждающе взглянул на неё, хрипло, невесело усмехнувшись. — Это было бы не под силу даже Цицерону, а он говорун явно получше тебя. Я жду ответа. — Вы считаете сильным в красноречии того, кто говорит правду? — упрямица не двинулась с места — ни физически, ни в споре. Цезарь вскинул брови от такой неприкрыто напористой контратаки. Он даже не пытался скрыть своего удивления — всё равно его лицо она не видит. Однако, узрит, как он может запугать, если не скажет треклятое имя любовничка, о котором так яростно печётся. — Решила перецитировать Сократа? Не выйдет, я знаю его пассажи лучше тебя, — император склонился, касаясь носом шелковистых прядей. Он горел от желания запустить в них руку, схватить, натягивая. Без боли, лишь слегка, в воспитательных целях. Хотя, он заметил про себя, Лайя пытался избавиться от его любопытства достойно. — Назови имя того, о ком ты так грезишь, Лайя. Его шёпот опалял чувствительную кожу уха. Бёрнелл хотелось наслаждаться и рыдать от безысходности. «Назвать первое попавшееся? А если раскроет? А если как-то пострадает этот неудачливо выбранный? А если спрашивает не просто так…» — она не могла шевельнуться, заставить себя бежать. Лишь слёзы, единственное, что подчинялось её воле — отныне она умела контролировать эти потоки. И потому, вопреки желанию, не плакала. Лишь неподвижно взирала на грозного орла, восседающего на облаке рядом с Громовержцем. Ощущала себя Ганимедом, схваченным этой безжалостной, хищной птицей, готовой пронзить добычу острыми когтями в любой миг. Однако и Лайя устала вечно быть добычей. Лёгкой. Она решилась. Стиснула зубы до едва слышимого скрежета. Порыв злости, усталости, жажды высвободился в резкости двух слов, простых, которые на латыни она знала в сам момент своего попадания в Нео-Рим. — Это Вы! «Хотел правду, пусть получит её! Может, хоть издеваться прекратит…» — изящные пальцы стиснули мягкую белизну лифа, расшитого синим и чёрным геометрическим узором, в подражанье колье с полотна Жан-Леон Жерома. Её дыхание стиснуло волнение. Страх довёл напряжение до апогея. Который рассыпался на сотни частиц, точно взорвавшийся фейерверк, когда Лайя ощутила сухие губы на своей шее. Она расширила глаза от неверия, от шока, от удовольствия. Когда-то один одногруппник попытался провернуть с ней нечто подобное, за что был награждён точным ударом техниками живописи по голове. Однако сейчас и стукнуть наглеца было нечем, да и не хотелось этого вовсе… В самых откровенных фантазиях она даже близко не представляла, насколько ей будет хорошо, от егоприкосновений. — Зачем?... — сдавленный шёпот слетел тихим вопросом с дрожащих губ. Цезарь ни на мгновение не прекращал ласкать её шею. Более — одним лишь жестом притянул к себе свою трепещущую голубку. Он упивался осознанием ещё одного триумфа. Он ликовал от мысли, что вся та чистота невинных чувств, искренних, как слеза ребёнка, дарована одному ему. Не тому красавчику-сопляку. Ему, желающему её, тянущемуся к ней, как Пигмалион к материализованной Галатее. «К церберу имущественные классы! К церберу приличия! К церберу любую разницу! Она любит!... Лайя любит меня!» — он остановился целовать у её плеча, укрытого тонкой тканью. Не надолго. Цезарь резко развернул её к себе. Раскраснелась, как заря, зарделась от смущения… Он никогда не желал её так, как в это мгновение. — «И ты станешь моей. Сегодня. Сейчас». — Затем, что ты мне важна, — он прошептал каждое слово, смотря на её пылающее лицо. Лайе чудилось, будто она ослышалась. Казалось, что спит, и видит не кошмары, но награду за перенесённые мучения — грёзы о несбыточном. Она позволила ему сдавить её талию. Не сопротивлялась, когда грубые пальцы обхватили подбородок, чтобы приподнять её голову, клонящуюся вниз под тяжестью взваленных на неё милостей. «Всё как в тумане: я ощущаю радость, но так отдалённо, словно она — тусклый фонарь в заснеженной тайге; я хочу что-то сказать, но язык будто уже не принадлежит мне; я хочу… забыться в этом мгновении, как и увещевала меня Лале-хатун», — Лайя прикрыла глаза, когда Цезарь провёл по её нижней губе большим пальцем, стирая бледную вишню помады. След остался на подушечке, у её щеки. Приподнялась на цыпочки, поддаваясь вперёд. Самое страшное — признание — уже растаяло в напитанном дымными и пряными нотками воздухе. Поэтому смысла бояться нет. Он понял её намерение. «Моя смелая девочка, молодец. Не нужно всё делать самому», — тихо усмехнулся и обхватил её губы своими. Мягкие… с оттенком помады, от которой срочно нужно избавиться. Цезарь желал ощущать её кожу, а не химию. Они слились в поцелуе рядом с троном, в том месте, где полгода назад Лайя сидела, несмело предлагая ему свою помощь. Такие дорогие обоим воспоминания. Могли ли тогда они подозревать, что окажутся здесь вновь в таком положении? Цезарь, прижимая её к себе, запустил руку в волны её волос, притягивая, вдавливая в себя в безудержном желании ощущать её полностью, всю. Лайя, упиралась ладонями в каменную грудь, тянулась на носочках, чтобы ему не пришлось слишком низко наклоняться. Она жалась к нему, льнула, словно волна, готовая в любой миг разбиться об утёс. Цезарь нахально проник языком в её рот и подчинил её своей воле, своему темпу, от которого у Лайи кружилась голова, сгорали лёгкие от нехватки воздуха, просто потому что она забыла, как дышать, что нужно дышать, когда её мечты стали явью. Более сладкой, чем любое лавандовое молоко. Лайя опалила его лицо вздохом, когда он подхватил её под бёдрами и поднял на руки. — Что творите то?!... — пискнула она, обхватив тонкими руками крепкую шею. — Спасаю себя от болей в пояснице, — Цезарь удовлетворённо хмыкнул, сжимая мягкие полукруглые бёдра. — Была бы выше хотя бы на десять сантиметров, не пришлось бы тебя тащить. — Я слишком тяжела для Вас? — Лайя не упустила шанса «закибербуллить» императора в ответ. — В сравнении с полной легионерской поклажей, ты — пушинка, — он выдержал драматичную паузу, прежде чем припечатать последними словами. — На крышке большого сундука. — Ах, да я быстрее египетскую мифологию пойму, чем от Вас доброе слово услышу! — она наигранно надулась, мягко поглаживая пальцами напряжённые мышцы шеи. Лайя уловила, как потяжелело его дыхание от её прикосновений. «Кажется, я могу отыграться… Главное, не в долг», — она осторожно провела мягкой подушечкой вдоль сонной артерии. Словно бы невзначай задела острый гладко выбритый подбородок и тут же опустила пальцы вниз, легко, точно пёрышком, очертила яремную ямку. Цезарь, несший её в направлении спальни, не сбавляя чеканного шага, вдруг ощутимо сильнее сдавил упругие бёдра. Его голос отливал непривычно низкой, даже для него, хрипотцой, перекатывающийся, как раскаты грома: — Доиграешься, Лайя с Викулуса, и я поимею тебя, как варваров в своё время. — Это как? — она решила уточнить для понимания тяжести наказания. — Жёстко, — отрезал он, резко опустив её на мраморную столешницу. К благу Лайи, пустую. — Но почему не кровать? — прошептала она сквозь стискивающие горло вдохи, когда Цезарь прижался губами к её шее. — Скучно, — бросил он, оторвавшись от желанной на миг. — Ненавижу банальность. — А я ненавижу падать — это больно, — Лайе тяжело давались слова, прорывающиеся сквозь тернии спутанных, обострившихся ощущений. — Вдруг я соскользну? — Только в том случае, если я тебя отпущу, — Цезарь положил тяжёлые ладони на хрупкие, острые плечи. Широкие, они укрыли их, как плащ. Взгляд — голубой, холодный; карий, тёплый, — соединились воедино в непреодолимой тяге жажды близости, такой жаркой, что, казалось, сам воздух вокруг них нагревался от разгорячённых тел. Тлело лишь несколько свечей, робко пускающих тонкие тени на стены блекло-красного мрамора. Однако, даже в полутьме, они прекрасно видели друг друга, и в то же время оставалось место для некоей загадки, неслышно крадущейся в просторной опочивальне. Её обладатель чётко произнёс: — А я тебя не отпущу, Лайя с Викулуса. Затем последовало резкое движение, тонкий вскрик. Он рывком спустил её лиф, оголяя весьма большую округлую грудь. Замер, желая разглядеть. Плавящийся оранжевый свет стекал по её оливковой коже золотистым отблеском, проникающим в ложбинку, теряющимся в белоснежных складках полуспущенного платья. Нежные соски затвердели от холода, — он ненавидел жару, поэтому покои лишь слегка прогревались, — и желания. «Сама Елена не была красивее», — подумал Цезарь, оглаживая взглядом сидящую на втором его рабочем столе викулусанку. Вопли патрицианского достоинства, страдающего от того, с кем он связывает себя узами более крепкими, чем одна совместно проведенная ночь, заглушил зов воспоминаний, потопили волны чувств, охватывающих его от одного лишь вида этой провинциалки. Которая, ему ли назло или же от объявшего её смущения, прикрыла ладонями груди. Лайя едва успевала следить за развитием действий этой эротической пьесы. «Какой стремительный, мощный… Я начинаю опасаться… он ведь взрослый мужчина. Не юноша», — пальцы, слегка сжавшие мягкие полушария, пронзила дрожь страха, напоенного хмельным венериным нектаром. Бёрнелл желала ощутить силу Цезаря на себе, но в то же время робость не покидала её души. — «Я никогда не была с кем-то так близка… Один раз закончился на том, что мы не смогли снять с себя одежду — так смущались. Больше я как-то не пыталась, не до того было… Не представляю, что может сделать такой опытный, взрослый, как он». Действительно, силы её воображения было недостаточно, чтобы разгадать все задумки, на которые способен жаждущий женщины мужчина. Тем более столь изобретательный, как Император Нео-Рима. Цезарь отошёл на несколько шагов, провожаемый её пристально-напряжённым взглядом. Обхватив обеими руками ткань туники, принялся стягивать её. Через голову. Иначе не получится. — Не бойся, Лайя, ничего плохого я с твоей грудью не сделаю. Нечего её защищать как казну. — Ваши метафоры достойны отдельного сборника… — она нервно хихикнула и поспешила закрыть глаза. По привычке, хотя сам Цезарь был бы отнюдь не против, если бы она смотрела на него в этот миг. — Под заглавием «Что сказать женщине, чтобы вызвать её недоумение. Сто советов от Великого Императора». — Составим. Я буду диктовать, ты записывать, — он усмехнулся и мощным, точным движением отшвырнул тирский пурпур на курульное кресло. Оно тут же оказалось погребено под складками ткани. — Предупреждаю, мой очаровательный писарь, я диктую очень быстро и без пауз. Цезарь приблизился к ней, всё ещё закрывающей как свои прекрасные глаза, так и груди. Он не раздражался: в конце концов подобное поведение лишний раз демонстрирует её невинную неопытность. Поэтому он предпочитал иметь дело с гетерами, к тому же, это менее хлопотно. Однако, Лайе… ей безумно, до сводящей жаркой дрожью чувства подходило быть такой… «Незапятнанной пороками», — подумал Цезарь, положив свои ладони на её, полностью укрыв хрупкие под своей защитой. — Чтобы к себе расположить рассвет, Я сравнивал с тобою день погожий… Лайя открыла глаза в изумлении. Неожиданный, мягкий поток поэтических строк поразил. Она не могла даже мечтать о том, что их отношения поставят её в такое положение. И уж тем более ей в голову не приходила и тень мысли, что сам Великий Цезарь будет читать ей стихи. «Я всё спрашиваю — не сон ли… И всё убеждаюсь, что — нет», — сердце пропустило мучительный удар, затем забилось сильнее, затрепетало как колибри вокруг цветка. Лайя открыла глаза и посмотрела на него, его улыбку, его морщины. Они проявлялись, собирались в единый веер у губ, кончиков глаз, крыльев носа. Прорезали бороздами лоб. Но, в глазах Лайи, не умаляли его красоту, ведь они — часть его долгой жизни. В которой внезапно появилась и она. — И смуглой ночи посылал привет, Сказав, что звезды на тебя похожи. Цезарь прошептал последние слова ей в шею, задевая обветренными губами кожу, оставляя их шершавостью практически прозрачные царапины на её мягкости. Сильнее всего колорит пряностей, кислинка смородины ощущались именно на шее. Ему хотелось испить весь этот аромат, смягченный теплом её тела. Такого желанного, что любое промедление казалось мукой. Нестерпимой. «Ход конём», — он победоносно усмехнулся и отнял её ослабевшие ладони. Лайя поздно поняла, что потеряла бдительность. Разморенная лаской, красотой строк, она позабыла, что имеет дело с лучшим стратегом Империи. «В наказание иметь уже будет он… меня», — подумала она и не нашла аргументов против. — «И всё же каков хитрец…» Осознав, что прикрываться больше не получится, Лайя решила воспользоваться возможностью. Он обхватывал её запястья лишь несколькими пальцами, словно боясь, что неосторожной хваткой можно переломать их как тонкие птичьи лапки. Она направила ладони к его плечам. Цезарь жест оценил. Лично помог её рукам обхватить плечи. Теперь его были свободны. И он не помедлил этим воспользоваться: развёл её колени. — И не вздумай противиться. Всё равно всё идёт к понятному завершению, — он строго взглянул на Лайю, в действительности уже намеревавшуюся стиснуть ножки. Вместо этого она сдавила пальцами выдающиеся мышцы. Её душу прожигало томное восхищение его силой. — Я просто… стесняюсь. Не противлюсь… Ведь… Всё это как естественная реакция, которая приказывает нам убирать руку от открытого огня, чтобы не обжечься, — она прерывисто шептала, смотря на его лицо, ведь опускать взгляд не позволяло смущение, робкий стыд. «Столько подобного на полотнах видела… Воспоминания о рисовании с обнажённой натуры вообще лучше приберечь до момента, когда попросят рассказать страшную историю… Но ведь реальность и мечты разнятся между собой как небо и земля» — дрожащая от страха и нетерпения она ощутила, как холодный шёлк, точно змейка, соскользнул по ногам, бёдрам. Декольтированная на три части юбка — крайне удобна для подобного рода действий. Ему даже не пришлось ничего поднимать — просто развёл полосы ткани в стороны. Лайя ощутила его ладони на внутренней стороне бёдер. Жгло. Стыдом. Желанием. Пальцами, невольно, сильнее сдавила плечи, такие твёрдые, точно каменные. Она смотрела ему за спину, на противоположную стену, утопающую в колыхающейся полутьме. Огромное, в рост Императора, зеркало поблескивало тусклым золотом чуть поодаль от того места, где удобно расположился сам державный правитель и его служанка. «Как хорошо, что не прямо перед столом! Каков был бы стыд видеть всё со сторо… ай!» — Лайя вскричала в мыслях, но губами словила лишь воздух, когда Цезарь снял с неё бельё. Она ощутила себя такой… беспомощной, беззащитной. «Отчего так стыдно? Я ведь этого так желала… Наивная романтичная дура», — кляня себя за несмелость, она совершенно случайно задела его волосы. Они оказались куда более жёсткими, чем выглядели. Однако тело его было лишено какой-либо растительности — торс и руки точно. Мраморная бледность придавала ему сходство со скульптурами, к которым Лайя прикасалась не раз за эти полгода. Но и самая прекрасная из них не вызывала в душе столько эмоций, перемежающихся, растворяющихся в кипящей буре страстей. Тех, что сорвались с губ испуганным писком, когда Цезарь, заставив её обхватить ногами его торс, приник к ней так близко, что Лайя своим естеством ощутила его эрекцию. Тех, что растали сладостным стоном, когда его губы легли на напряжённую грудь. Лайя откинула голову назад, забываясь в морфическом опьянении неведомых ощущений, сплавленных со стыдом, растекающимся румянцем по щекам. Эта чувственность сводила Цезаря с ума… Он давно жаждал видеть её такой, разнузданной, раскрасневшейся, отвечающей на его прикосновения, как струны арфы на талант музыканта. «Та ночь с гетерой, Орианной, кажется, — бутафория, подделка в сравнении с тем, что я испытываю сейчас… Столько лет не ощущал и тени подобного. Невероятно», — мысли не оставляли в покое его, даже когда он полностью отдался действию. Обхватив губами нежную жемчужину соска, умело ласкал её языком. Не слишком быстро, но и не медленно. Он знал, как удовлетворить и более прихотливую матрону, чем его Лайю. Он сжимал обеими руками её бедра, чтобы она, как опасалась, не соскользнула с мраморной столешницы на такой же мраморный пол. «Восхитительна», — думал он, упиваясь мягкостью её груди, упругости бёдер, что он сдавливал, сминал пальцами. Все сценарии, заранее распланированные, перемешались в единую кучу изображений, рассыпавшихся на фрагменты, что уже невозможно собрать в единую картину. И не нужно. Цезарь знал, как действовать в моменте. Продолжая мучить её бедро одной рукой, второй он проскользил выше. Вдоль выгнутой поясницы, к лопаткам. Резко притянул к себе. Лайя так очаровательно, глубоко выдохнула… хрупкие жаркие ладони сомкнулись на его шее, на которой от напряжения выступили крупные вены. Цезарь, ведомый распыляющим все здравые доводы нетерпением, вошёл в неё глубже, все болезненней порывисто. Такая тёплая, мягкая, манящая брать её вновь и вновь… «Мы точно не ограничимся одни лишь разом, моя прелестная нимфа», — подумал он, вслушиваясь в её негромкое, хриплое дыхание, едва-едва образующееся в стоны. — «Какая тихая… давно я таких не встречал». Цезарь повторил с правой грудью то, что он творил с левой. Переходя, обжигал ложбинку поцелуями. Лайя не могла пожаловаться на то, что он не был с ней нежен. Ещё лавирующем в море безумия чувств осознанием мира, а не одного лишь происходящего, она улавливала обрывки прочитанного о римлянах. «Очень немногие… были… нежны с женщинами… В основном то… как трио когда-то описывали мне… подошёл… поднял… и… сделал», — она была ему искренне благодарна за внимательность, которую он проявил к её неопытности. Последнее Цезарь намеревался активно исправить. За эту ночь. Он ощутил преграду. «Virgo», — он сипло усмехнулся. Тому ли, что знал, что таковой Лайя и окажется, либо мысли, невыносимой своей мерзостью. «Претит думать, что то склизкое ничтожество — её безграмотный женишок могло прикоснуться к этой невинной своим грязным… Лучше не думать. Не случилось, спасибо Юпитеру», — Цезарь, надавив на лопатки, притянул её ближе. Лайя вжалась мягкой грудью в его твёрдую. Глаза, эти одухотворённые глаза, она всё ещё закрывала. «Проклятье… Я бы хотел видеть её взгляд, когда она так возбуждена», — подумал он и хрипло выдохнул, когда его нежная нимфа мазнула мягкими губами по его нижней губе, подбородку. — Терпи, — пророкотал он в её приоткрытые губы, властно завладевая ими. — Терпи, милая. Боль должна пройти быстро, — добавил, разорвав неглубокий, но будоражащий поцелуй. — Это не самое страшное, что я терпела… — Лайя не заметила, как искренность высвободилась из плена уже самой пленённой сосредоточенности жаркими словами, опаляющими его губы. Лгать не было сил. — Мне так приятно, что Вы беспокоитесь… мой император…ай-х! Цезарь присвоил право называться её первым мужчиной со стремительной резкостью и быстротой. Лайя даже не успела понять, что произошло. «Точно зуб вырвали: раз и нет его», — забавное сравнение, рассмешив, успокоило. — «Мне ли, потерявшей мою невинность с любимым мужчиной, горевать?» Она не заметила, как тревожность и страх отступили, точно отлив, освободив место для приливающих радости, наслаждения и безумной лёгкости. Под напором Цезаря Лайя легла на столешницу. Ледяной мрамор холодил спину — сотни колких мурашек разбежались по коже. Горячее мужское тело обжигало груди, живот, ноги, которыми Лайя покрепче обхватила его пояс. Цезарь беззастенчиво вдавил её в поверхность. Упершись рукой, согнутой в локте, рядом с её головой, второй жадно провёл по раскинувшемуся вееру волос. Волнистому, рассыпающемуся шоколадным шёлком на белом камне. Золото огня размазанными бликами растекалось по густым прядям. — Венера всеблагая… — прошептал он, сжав податливый шелк между пальцев. — Вам нравится? — на выдохе произнесла Лайя, нежно задевая его волосы. Сливающиеся со тьмой, в которой пролегали широкие серебряные полосы. Эта седина придавала его виду благородство. Она указывала на значительный возраст мужчины, чья рука скользнула на её плечо. Точно назвать его Бёрнелл не могла. «Может удастся узнать?» — она бережно провела подушечкой пальца вдоль седеющих висков. Жёсткие. — Безумно, — признался Цезарь, не видя смысла ни скрывать… Ни медлить. Он, вжимая её в столешницу, наращивал темп с немилостивой быстротой. Она не могла сдерживать тихие стоны, набирающие децибелы с каждой секундой. Её стянутое напряжением тело пульсировало стремительно нарастающим, жарким чувством. Лайя выгибалась под ним, сводя Цезаря с ума своей несравненной чувственностью. Он до синяков сдавливал её бедро. Срывал с её губ гортанные хрипы, лаская острые ключицы… «Умопомрачительна. Я её не отпущу. Никуда. Моя», — в подтверждение своих намерений он запечатлел на её трепещущих губах клеймящий поцелуй. Лайя цеплялась за его спину, как срывающийся в пропасть за выступ скалы. И он был таким же, как этот утёс — мощным, испещрённым рельефностью, огромным. Рост Цезаря особенно заметен сейчас, когда он нависает над ней, давя одним лишь осознанием, насколько велика разница. Об остальном его достоинстве Бёрнелл старалась не думать, а получать удовольствие от самого действия и осознания, что он умеет себя контролировать, памятуя о различии в росте. Ему это давалось нелегко. Однако, он понимал, что войти полностью во время первого раза не получится без последствий для неё. Цезарь менее всего желал, чтобы она запомнила их первое соитие как болезненное. «Венера всеблагая, здоров ли я вообще, отдаваясь в своём возрасте и положении таким безумствам?» — предательская мысль подтачивала подкорку сознания медленно, вгрызаясь в самую суть его сути — рационализма. Который, как Цезарь ощущал, дал сбой. Непоправимый сбой. Отринув некое подобие сомнение — Цезарь ненавидел сомневаться, если решился на что-то, он с хрипом втиснул Лайю в столешницу. Она порывисто задрожала. Затрепетала, как бабочка, силящаяся врываться из опутавшей нежные крылья паутины. Лайя приближалась к кульминации… Вернее, летела, ибо плавным это она назвать не могла. Стремительным, порывистым, точно тайфун, сносящий всё на своём пути. Она позабыла обо всём: мысли разлетелись на сотни осколков, собирающихся в витражи отрывистых воспоминаний. Их первый поцелуй в тронной зале; она, читающая ему Овидия; его цепкие пальцы, держащие её подбородок на фоне «Триумфов» Мантеньи; слезы, пролитые у подножия статуи Венеры; ледяной взгляд, вперенный в спину её, бегущей из триклиния… Лайя не слышала, каким громким был её стон, — уши будто заложило. До неё лишь отчётливо доносилось увещевание Лале-хатун, сказанное в искрящейся рассыпчатым серебром пустыне: Откройся ему, и будь счастлива! «Была ли я когда-нибудь такой счастливой?...» — вопрошала Лайя себя, смотря в бок, на тяжёлый пурпурный балдахин, расстелившийся над монументальным ложем. Её тело обмякло. Силы покинули конечности за раз. Не была уверена, что сможет поднять и руку. Зато она видела его — увитую венами, напряжённую. Она, точно колонна, удерживала Цезаря над ней. Постепенно успокаивающееся дыхание ласкало его кожу, точно лёгкий бриз. Она сама казалась ему невесомой, лёгкой, поразительно хрупкой. Неземной. Цезарь не помнил дня, когда ощущал себя так хорошо, свободно, просто по-человечески счастливо. «Безумство какое-то», — подумал он, на выдохе заканчивая этот несравненный марафон страсти, с вплетенной в неё нежностью. Лайя ощутила, как его горячее семя опаляет жаром лоно. Последствия её не волновали. Их не могло быть. Она — бесплодна, как самая засушливая пустыня. Давно, сейчас кажется, что давным, её убила эта новость, поставившая крест на могиле семейной жизни. И никакое лечение не смогло его выкорчевать. «Может, сейчас оно и к лучшему — не нужно ни о чём беспокоиться», — она тихо усмехнулась и вздохнула, ощутив, как его шёпот коснулся её ушка: — Как ты? — Прекрасно, мой император. Цезарь хрипло усмехнулся, вызывая в её разнежившемся теле будоражащую дрожь. Прежде чем отстраниться, оставил ещё один поцелуй на исцелованной шее. — Теперь пойдём на кровать. — М-м-м… что?! — Лайя удивлённо вскинула брови, когда Цезарь подхватил на руки её, запутавшуюся в смятой ткани своих одежд. Она обхватила ослабевшими руками его шею и, смотря во все глаза на довольно ухмыляющегося повелителя Населенного космоса, произнесла: — А это… разве не много вот так сразу? — Для импотента — и один раз много. Для сильного мужчины подобное — прелюдия. Бёрнелл пробила дрожь от мысли, сколько этой самой мощи скрыто в Цезаре, раз после такой умопомрачительной прелюдии он спокойно несёт на руках её, уже ощущавшую себя тем самым импотентом. Босые ноги хлестко шлепали по мраморному полу. Лайя выдохнула, когда перина приняла в свои объятия её размякшее тело. «Наверное, слаба ещё после болезни — не хочется шевелиться. Однако…» — она с нежностью из-под ресниц наблюдала за склонившимся над ней Цезарем. — «Он меня расшевелит. Надо бы уже снять платье — помнется ведь». Она приподнялась на локтях. Волосы согревали спину, ещё оставляющую на себе холод мрамора. Подцепив пальцами пояс, намеревалась приспустить его. Но её тут же настиг предупреждающий легкий шлепок по рукам. Цезарь цыкнул. — Сам сниму. Лайя, хихикнув, издевательски прикрыла ладонями груди и легла обратно на спину. — Для меня это честь. — Только не хвастайся никому, что тебя раздевал сам Император, — завуалированное предупреждение, сказанное в игриво-шутливом тоне. — Я не хочу удостаивать такой же какого-нибудь жирного губернатора. Не выдержав, Бёрнелл расхохоталась. «Как он совмещает в себе серьёзность натуры и вот такое чувство юмора?» — она вздохнула, когда последний покров слетел с её тела на пол. — Я не люблю хвастаться. Но люблю вспоминать, — её сладкий шёпот замер на его губах. Пронзительно голубые глаза неотрывно смотрели на неё, не могущую прочесть это спокойное выражение некоего сокровенного чувства, пылающего в душе Цезаря прометеевым огнём. «Не обманываюсь — он не открылся мне. Лишь приподнял занавес, образовав тонкую щель, сквозь которую я, как тот юркий раб в комедиях, подсматриваю жизнь его чувств, потаённых мыслей», — раздумывая, Лайя касалась губами его лица. Очерчивала поцелуями острые скулы. Нежила морщины у глаз, переносицы, губ. Мягкие пальцы разглаживали волосы, растрепывая идеальную укладку. Цезарь не сопротивлялся — он наслаждался этой восхитительной интимностью, более значительной, чем любой секс. «Её искренность питает загнившую душу… Живительная, настоящая, чувственная», — он поймал её губы, захватил глубоким, проникновенным поцелуем. Упираясь одной рукой в кровать, второй он оглаживал её острые лопатки. — «Моя провинциалка. Моя Персефона. Моя…» Цезарь мягко перевернул её на живот. Лайя подчинилась его воле. Поцелуи жгли спину. Стоны обжигали гортань. Она закусила пурпур, чтобы не разрывать покои несдержанными, пошлыми звуками. Он уже был куда более резок. Каждый толчок сопровождался порывистым хриплым вздохом. Запустив пальцы в волны волос, сжал. Эта боль приносила мучительное удовольствие. Оно растекалось, расплавлялось, распалялось с каждым движением. Лайя задыхалась в удовольствии. Цезарь упивался наслаждением… Прошло несколько подобных игр прежде чем оба, обессиленные, спокойно укрылись одеялом. Собственнически сжимая её талию, Цезарь лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в её размеренное дыхание. Лайя устроила свою голову на его груди, — в фильмах так все делали, — и нашла это очень приятным. Она слышала, как билось его сердце. Могла ощущать его близость со всеобъемлющей полнотой. Её руки так же безвольно лежали на мужской груди. После того, как ей пришлось хвататься за мраморные столбы кровати, на которых держался балдахин, Лайя их практически не чувствовала… — Если что, на этот вечер и ночь ты летала к Селесте, — не открывая глаз, произнёс он. — Предлог можешь придумать сама. — Хорошо… — Лайя наблюдала за тлеющими свечами; все лампы Цезарь потушил. — Скажу, что она лично хотела поздравить меня с выздоровлением, поговорить… Домина Селеста — мой патрон. Ничего удивительного в этом не обнаружат. — М-г, моя умница, — император, не смотря, положил вторую руку на её пылающую щёку. Начал, разглаживая, вбирать в кожу её нежный жар. — Тебе придётся выпить одни таблетки, чтобы не забеременеть. Просто на всякий случай. Ты не хуже меня понимаешь… Она, пожалуй, едва ли не впервые позволила себе перебить Императора. О таком лучше предупредить сразу. — Не стоит беспокоиться об этом, Цезарь… Я, даже если бы и захотела, не смогла бы стать матерью, — Лайя тяжело вздохнула. Она видела перед собой сочувственное лицо врача, потерянное мамы — горько. — Этот Нил уже давно не дарует плодородие. Он резко открыл глаза. Эта новость поразила точным ударом молнии, сгоняя сонное наваждение. Цезарь посмотрел на неё — поражённо, сочувственно, с участием. Он более чем хорошо знал, какая это трагедия для матроны — не мочь родить наследников. Лайя подняла голову — и их взгляды встретились. — Как ты об этом узнала? От кого? — он смотрел строго, положив ладонь на линию скулы. — Мне несколько неудобно о таком распространяться… — Лайя виновато улыбнулась. Цезарь цыкнул. — Женщина, я прожил слишком долгую жизнь, чтобы меня можно было удивить простой физиологией. Если бы ты знала, что иногда творится в военном лагере, ты бы не стеснялась таких пустяков. — А что там творится? — любопытство подстрекало спросить, разум увещевал так не поступать. — Не расскажу, иначе спать спокойно не будешь, — неутолимая любознательность его Персефоны радовала, однако, подпитывать её ненужной грязью он не находил нужным. — Говори, откуда ты узнала о своём положении. Цезарь предпочитал избегать слова «бесплодие». Оно звучало, как приговор, и могло вогнать её в тоску. «Приказной тон не пропал… не мог, ведь он — непосредственная часть его речи», — Лайя не желала противиться, просто потому, что ей хотелось быть откровенной. Хоть с кем-то. Хоть когда-то. Поэтому, прильнув к его мозолистой ладони, она мягко укрыла её своею. Услышала, как хриплый выдох пророкотал в потрескивающей чадящими свечами тишине, полутьме. Такой спокойной, уютной. Ею хотелось укрыться, как тем одеялом, которое лежало на их обнажённых телах. — Как-то прозаично просто — у меня прекратилась овуляция. Мне тогда было где-то восемнадцать лет. Сначала вину перекладывали на болезнь, но я была абсолютно здорова. — Это тебе специалисты с Викулуса сказали? — голос Цезаря сочился скептицизмом, а его бровь дёрнулась в пренебрежении. «Опять лгать… Никогда не закончится эта череда обмана», — подумала она и выдавила из себя усмешку, иссушенную горестью. — Нет, наши предложили выписать доктора с какой-то другой планеты, уже и не вспомню названия… Он анализы провёл, была с собою переносная лаборатория или что-то на подобии. Подтвердил, что я — бесплодна, но не в следствии болезни. — И не сказал, что именно могло вызвать бесплодие? — он применил название рокового приговора, раз это сделала она сама. — Нет, не сказал… — на это Лайя ответила абсолютно честно. Никто из хороших, дорогих клиник после целого ряда постыдных осмотров и анализов не мог дать даже приблизительного ответа. Эта девушка отличалась и отменным здоровьем, и достаточно хорошим рационом питания. «Я отказалась от нескончаемого марафона по врачам и штатам. Учёба в университете, постоянные проекты отнимали все силы, всякое желание тормозить у очередного тупика, разворачиваться и поворачивать назад», — мысли расползались химическим запахом больницы, воспоминания о которой трудно стереть даже слезами, пролитыми над собственной роковой неудачливостью. — «По части последней я выиграла джекпот, собрала флеш-рояль… Не хочу думать о том, что мне придётся покидать его… Не хочу!» Лайя нежнее обхватила его ладонь. Прильнула к дорогому ей мужчине. Поёрзала для надёжности, не представляя, какие ощущения пробуждала в нём. Цезарь притянул её ближе к себе. Оставил поцелуи на довольном лице. Упершись губами в висок, прошептал, и его ледяной взгляд сверкнул сталью: — Кретин. Всё поправимо, можешь не сомневаться. Когда будешь готова, скажи, я порекомендую тебе настоящих специалистов. В Нео-Риме подобные недуги излечимы. — Он утянул её за собой, на аккуратно разложенный ряд мягких подушек. Удостоверившись, что разморенная, но довольная Лайя удобно устроилась, зарылся носом в её растрёпанные многими играми кудри. — А теперь — давай спать. Завтра нам обоим нужно возвращаться к прежней жизни. Желательно бодрыми. — Тогда спокойной ночи, Цезарь, — столь простые, но такие драгоценные слова. Лайя оставила невесомый поцелуй на его шее. — Пусть Вам приснятся добрые сны. Он ничего не ответил. Лишь притянул её к себе до невозможного близко. Сейчас, как никогда, Цезарь понял — счастью ни к чему слова.

***

Глаза удалось открыть с трудом. Достаточно великим, чтобы издать протяжный звук, похожий на хриплый вопль задыхающегося. Лайя забыла, когда в последний раз за полгода ей удавалось так хорошо высыпаться. «Ни кошмары, ни вещие сны, ни воспоминания — ничего не мешало спокойному отдыху», — она сладко потянулась на топкой перине. Размывающаяся картинка начала приобретать очертания… незнакомых покоев. Горящий пурпур покрывала, балдахина — такого над её кроватью и в помине не было — тусклый мрамор, а не молочно-бежевый шероховатый камень сразу активировали воспоминания о прошлой ночи. Бёрнелл подскочила, раскрасневшаяся. Не верила… поверить не могла, что увиденные ею изображения — это события недавнего прошлого, а не её бредовых фантазий. — Я и вправду была с ним… — прошептала она, проведя рукой по пустой стороне постели. «Холодная. Значит, встал значительно раньше и будить не стал», — на лице расцвела счастливая улыбка. Счастье, воодушевлённое мечтами о прекрасном, не столь далёком, как прежде, наполнило душу теплом и сладостью лавандового молока. Лайя, не сдержавшись, пискнула и, обхватив руками одеяло, изведавшее на себе страсть служанки и императора, упала обратно. «Не хочу вставать… не хочу идти в общие покои… Подползти бы к его боку со сборником стихов в руках и начать обсуждать написанное. Он бы точно пошутил об излишней чувствительности поэтов и преувеличении их переживаний, но похвалил бы размер и подбор слов», — мысли перебивало частое, гулкое дыхание. Перед глазами расплывалась алыми разводами парча. Но долго пролежать в блаженной праздности Лайя не смогла. Её грызла совесть. «Нельзя так нагло использовать милость Цезаря. Он, разумеется, обо всём уведомил Ботилду, она не будет бранить… Но, нечестно выходит по отношению к другим девушкам. Отлынивать без причины — признак лентяйки», — таковой ей не хотелось себя считать. К тому же, итак неделю провалялась… Лайя радовалась, что Цезаря поблизости нет. Не стыдно выпрыгивать из-под одеяла. И, тем не менее, пересекать царские покои нагишом тоже несколько боязно. В этом просторе она ощущала себя крохотной песчинкой — одинокой. «Как же он выдерживает груз этой пустоты?» — подумала она, разглядывая интерьер боязливо, как выползшая из норы лисица. Своё платье ей обнаружить не удалось. Подумалось, что его император, в порыве страсти, закинул под курульные кресла. Лайя, периодически поглядывая на «железный занавес» створок, присела на корточки, чтобы посмотреть под поверхностями, совсем немногочисленными. Рабочий стол, два кресла, столик с миниатюрной статуэткой Венеры розового мрамора и монументальная кровать — вся обстановка. «Унёс? Но зачем?» — подумала она, обхватывая озябшие плечи тёплыми ладонями. — «Пусто, холодно… так обстановка резонирует с его мыслями, состоянием души?» Ей нестерпимо захотелось согреть его изнутри лазурью своего света, могущего возвратить жизнь даже погибшим растениям. Тьма бежала от этого непереносимого жара. Быть может… «Угомонись, Прометей недоделанный. Ты его скорее ранишь своим неумением контролировать эту энергию, чем хоть как-то поможешь. Лучше найти… О, платье!» — её взгляд зацепился за чёрный шёлк. Собранный в аккуратную квадратную стопочку он лежал на одном из кресел. Стало стыдно за свою невнимательность. — «И ведь обивка — бежевая…» Лайя поспешила списать это на непривычку просыпаться в спальнях любовников. Она бережно взяла наряд. Мягкий. Тихо ступая по мозаичному орлу, подошла к высокому зеркалу, в которое он, несомненно, смотрелся каждое утро. Она смущённо выдохнула, прижав к груди холодную ткань. «Я никогда не ощущала себя такой… любимой, обожаемой, желанной. Как пел тот поэт…» — не заметила, как мысли обратились в слова: — Бесконечную ночь нам спать придется. Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню, И до тысячи вновь и снова до ста… Следы этих сотен тысяч поцелуев украшали её бедра, животик, груди. Цезарь дал волю сжигающей его страсти. «Лишь шеи и рук не касался, понимая, что их труднее всего прикрыть», — Лайя не могла поверить, что всё происходящее — явь. Она не растаяла, не растворилась в горьком напитке реальности, ибо она и есть реалия её новой жизни. Она медленно развернула наряд. Платье чёрное, от высокого горла до пят. Никакой вышивки, бахромы, бисера. Лишь золотая кнопочка застёжки на спине, открытой до середины лопаток. Полукруглое декольте уходило в золотую кнопочку пуговицы. «Как раз на том уровне, до которого я дотянусь своими короткими руками», — Лайя вдохнула тонкий, прозрачный аромат ткани. — «Приму душ и тут же надену! Цезарь, видимо, любит элегантность». Вчера ей посчастливилось узнать, что помимо личных терм комплекс покоев императора включал также небольшую, в сравнении с остальными помещениями, душевую комнату. Пока она скрывалась за запотевшим стеклом кабинки, Цезарь, вытирая мокрые волосы, объяснял новоиспеченной любовнице, что здесь он бывает чаще, чем в термах. «В них легко можно потратить полдня на самую банальную процедуру мытья. Достаточно нерациональное использование времени, ты не находишь?» — произнёс он и, получив сквозь гул текущей воды утвердительный ответ, неожиданно усмехнулся. — «Может тебе спинку потереть? У тебя ручки коротенькие, вряд ли достанешь». На это посмеивающийся император получил резко отрицательный ответ с прилагающемся к нему восклицанием: «Не коротенькие, а умеренной длинны!» Вход в эту обитель находился возле стыка двух стен, слева. Нужно было лишь приложить руку потайной двери. Встроенный сканер считывал отпечаток. До вчерашней ночи кроме Цезаря никто туда входить не мог. Однако он уверенно занёс след её ладони в базу данных. «Тебе ещё не раз понадобится. Пожалуй, стоит упростить жизнь и себе, и тебе», — так аргументировал свою волю правитель. Противиться ей Лайя, разумеется, не стала. Спустя пятнадцать минут она вышла из покоев. В приёмной было пусто. Тишина послужила ответом её гулким шагам в новых мягких сандалиях. Их Лайя обнаружила рядом с кроватью, пока искала обувь… «Вряд ли он кого-то принимает — предупредил бы, чтобы не вылазила… Мог и в покоях запереть, с него бы сталось», — она тихо рассмеялась и легкой походкой полетела к его таблинуму. — «Несомненно, он уже работает». Догадка её не подвела. Цезарь был облачён в простую белую тунику. Её рукава доставали до локтей, сейчас открытых, потому что Император, подперев голову кулаком, второй рукой набирая сообщение в планшете, активно давал кому-то либо приказ, либо нагоняй. Лайя не хотела его отвлекать. Остановившись у входа — сесть не осмелилась — терпеливо ждала, пока он закончит разбираться с каким-то бедолагой. Её взгляд скользил по нескончаемым штандартам и блестящим трофеям триумфальной процессии, никогда не прекращающей свой грозный ход. «Я заметила, здесь не достаёт последней части — императора на колеснице», — она увидела это давно, но лишь сейчас разгадала загадку. Возможно потому, что Лайя, после разделенной с повелителем страсти, растеряла крупицы былого страха перед Великим Цезарем. Этой ночью он для неё стал просто Цезарем, которого она любила не за царское достоинство. Все фигуры неустанно, неукоснительно шествовали к центру — мраморному рабочему столу. Именно за этой колесницей восседал Император, верша судьбы подвластных ему планет. «Никто иной, кроме него не может быть главой — инициатором — обладателем столь блестящего триумфа», — её дыхание вдруг спёрла эта мысль, жестокая, как петля, обвивающая гадюкой шею висельника. Во взгляде помутнелось. На миг Лайя вспомнила, кто </b>перед ней; кому она отдала всю себя; каковы могут быть у этого последствия… Но то был лишь проблеск секундного осознания. До того, как Цезарь поднял голову, и лёд его голубых глаз растаял. — Я боялся, ты вновь впала в кому, — его неизменная насмешливость, подкреплённая тонкой улыбкой. Он поднялся из-за стола и широким легионерским шагом настиг её за пару мгновений. Лайя не успела возмутиться такой оригинальной переработке «доброго утра», как он уже притянул её к себе. Цезарь, по-собственнически обняв «свою викулусанку», приподнял её лицо за подбородок и заклеймил её с утра глубоким, восхитительным поцелуем. «Манипулятор… бессовестный», — она, тая в блаженстве его нежности, положила ладонь на плечо, очерченную венами руку. Они наслаждались друг другом так, словно и сон был для них нестерпимой разлукой. — Не дождётесь, мой император, — прошептала Лайя, разрывая поцелуй. — Надеюсь, — протянул Цезарь, опустив руку на ключицы, скрытые под тонким чёрным покровом. — Пойдём, я ждал тебя, чтобы позавтракать. — А я надеюсь, что я не заставила Вас томиться ожиданием слишком долго. Она подарила ему нежную улыбку, он — поддержку в виде своей руки. Взяв его под руку, Лайя проследовала за Цезарем уже не в своём прошлом качестве служанки. Та покорно шла позади. «Отныне я — любовница императора. Звучит, как название бульварного романа или визуальной новеллы», — она про себя весело усмехнулась своим мыслям. — Отнюдь. За работой время летит незаметно. Цезарь провёл её вдоль стены позади престола. В дальнем углу, у обутых в мягкие сапоги calceus ног монументальной скульптуры полководца, сверкала металлом очередная раздвижная дверь. После того, как высокий спутник Бёрнелл приложил руку с сканеру, створки с легким скрипом разъехались. Он провёл её в сияющий белым светом триклиний, куда более меньший, чем тот, в котором он устраивал пир, но по площади таким же просторным, как вся императорская кухня плюс кухонька Клеменс. Первое, что поразило Лайю — простор. Второе — полотна. Цезарь намеренно остановился, чтобы она могла внимательнее, тщательнее рассмотреть обстановку. Беломраморные стены вдыхали в триклиний воздушность, неописуемую лёгкость и ещё большую свободу. Вдоль тянулся стройный, как шеренга, ряд колонн корнифского ордера со сложными, позолоченными капителями. Изогнутые акантовые листья, как бы окружающие декоративные завитки, идеально отвечали пышности росписи на потолке и позолоченным, тяжёлым рамам, в которые заключили полотна Старой Земли. Лайя запрокинула голову, чтобы охватить взглядом хотя бы половину масштаба фрески. Грозной, но величественной. Не узнать сюжет было невозможно, хотя бы потому, что он встречался ей не только в университете, но и учебниках истории в школе. «Лионель-Ноэль Ройер», — подумала она, смотря, как восседающий на белом скакуне галльский вождь Верцигенториг бросает оружие к ногам облачённого в алую тогу Гая Юлия Цезаря. Позади полководца стояли его легаты. Грозным золотом блестели штандарты легионов. Вдали, на желто-розовом, напоминающим рассветное, небе дымилась взятая Алезия. Закованные в цепи проигравшие во все глаза смотрят на своего предводителя, равно как и их суровые стражи — римские легионеры. Лес копий, голов, рук, тел. Лайе нравилось это полотно, она всегда находила его исполненным потрясающего мастерства, но лишенным излишне показной пафосности. Однако, сейчас, живя в мире, где подобная сдача в плен вождей многих народов происходила едва ли не каждый месяц, ей вдруг сделалось дурно от вещего ужаса реализма этого сюжета. «Такой… странный выбор сюжета для столовой. Ведь существует так много мягких, более спокойных историй», — Лайя поспешила перевести взгляд на развешанные по стенам полотна. — «Сейчас изменюсь в лице, и он подумает, что мне не понравилось или я вспомнила что-то, чем не делилась с ним — найдет предлог допросить. Не буди лихо, как говорит Сандра». Жан Вебер, Питер Пауль Рубенс, Шарль Лебрен, Ханс Тома… Авторов некоторых полотен Лайя не знала, так как видела их впервые. Вдали виднелись пустые мраморные участки. «Видимо, предназначены для картин, которые мы с уважаемым Протерием и Акепсием реставрировали», — подумала она. Получше бы рассмотреть изображённые ими сюжеты, но низкий голос вывел из транса задумчивости: — Я не сомневался в том, что ты по достоинству оценишь убранство. Но, предлагаю хотя бы прикоснуться к завтраку, иначе Марк обидется на меня и мою тайную гостью. Мозолистая ладонь щекочуще огладила обнажённое плечо. Нежность прошлась дрожью по телу. — Значит, я могу считать себя пленительной безымянной гетерой? — Лайя позволила себе тихо рассмеяться. «Неужели отныне в его присутствии не нужно сдерживать эмоции? По крайней мере, все», — она проследовала за ним к круглому столу. Он был высечен из белого мрамора с ножками в форме стоящих на двух лапах львов, чьи пышные гривы искрились тонкой позолотой. Широкий, но не сильно большой. Идеальный для трапезы максимум десяти человек. Бёрнелл искренне залюбовалась работой неизвестного мастера. Цезарь хрипло усмехнулся. — После такой ночи — вполне. Лайя, зардевшись смущением, отвернулась от насмешника, опустив веер ресниц. Он отпустил её, чтобы она могла занять место. Но не успела новоиспечённая гетера обхватить руками спинку, как Цезарь сделал это за неё. Отодвинув стул цвета нежной слоновой кости, с вымеченным на нём геометрическим меандром, кивком указал — приказал, в её мыслях, — сесть. — Спасибо, — она совсем растерялась такой невиданной куртуазности. Потому поспешила улыбнуться, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. — Тогда я буду Таис Афинской! — Хоть Аспазией, они всё равно не узнают имени, — его голос грохотал за спиной. Лайе хотелось, чтобы эта беседа длилась как можно дольше, текла как можно дальше, точно самая длинная в мире река. Внезапно Цезарь положил ладони на её плечи. Начал медленно разглаживать нежную кожу, издеваясь над собой и ней. Как тягуче приятно, сладостно интимно начал звучать его охрипший голос. — Хотя, я бы назвал тебя Фриной. По крайней мере, нагота твоего тела столь прекрасна, что даже я готов оправдать твои проступки. «Если бы всё было так просто…» — ей оставалось, вздыхая, надеяться, что о череде законопреступлений Императору никогда не станет известно. Но внезапная мысль её смутила: «Погодите-ка… где я уже успела накосячить?!» Выяснить это Лайя решила немедленно. Не без лёгкой шутливости. — Чем я Вас огорчила, мой император? Цезарь сжал её плечи и лишь после сел на своё место — аккурат напротив неё. Его голубые глаза сверкали игривостью азарта. Он не притронулся к еде, равно как и она, ожидавшая, пока старший… по всем параметрам начнёт трапезу. — Пока ты не выучилась говорить, как человек, ты огорчала мой эстетический вкус каждый день. — Лайя демонстративно покачала головой на эту несправедливую претензию. — Этим утром ты меня скорее поразила… — Цезарь намеренно издевательски выдержал драматичную паузу, желая пощекотать нервы любовницы, которой оставалось лишь голову ломать над причиной его «недовольства». — Я бы ни за что не заподозрил, что ты разваливаешься на всю кровать, как морская звезда. «А-а-а-а-а!!! Пропади оно всё пропадом! Пусть лучше за латынь ругает! Я же сейчас от стыда сгорю!» — Лайя не сдержалась и спрятала раскрасневшееся лицо в ладонях, чем повергла в хохот Цезаря. Казалось, что триклиний сотрясло землетрясение. — Я сейчас умру… — Только посмей. Я, в отличие от Орфея, тебя на свет дневной вытащу, моя Эвредика. Можешь не сомневаться в этом, — Цезарь потянулся к нарезанным кусочкам тёмного хлеба. По его изогнутым бровям и взгляду Бёрнелл, к своему счастью и сожалению осознала, что тут шутливость граничит с непреклонной уверенностью. — Но, серьёзно, ты выглядела безумно забавно. Настолько понравилась моя кровать? — После всего, что произошло… — Лайя опасливо последовала его примеру. Ей хотелось наброситься на сыр, оливки и сваренные вкрутую яйца как волку на отбившуюся от стада овцу. Только желание не предстать в глазах возлюбленного совсем уж нерасторопной, да к тому же дикаркой, не позволило ей действовать резко. К тому же, нелегко налегать на угощения, когда перед тобой сидит Император. — Мягкая перина — единственный способ избежать ломки во всём теле. Цезарь улыбнулся до боли самодовольно и совсем уж недобро. Лайя взглотнула и поспешила серебряной ложечкой наложить в тарелку несколько оливок. Её гложило смутное предчувствие: «Этой ночью мне ни одна перина не поможет…» — К тому же Ваша кровать в действительности очень удобна и просторна, — она положила два кусочка нежнейшего сыра рядом с хлебом и поспешила перевести тему. От очередной шутки подальше. — Я не успела поблагодарить Вас за платье, оно — прекрасно. Спасибо большое! — Рад, что понравилось. Чёрный изумительно оттеняет твою восточную красоту, — Цезарь поднял бокал и пригубил, как успела заметить Лайя, простой воды. — Этим вечером придёшь ко мне в нём. Я уже придумал, как буду его снимать. — Сразу или потом? — она опустила взгляд в свой бокал, наполненный такой же водой. На её позолоченной глади отражались искрящиеся не от блеска ламп, но счастья глаза юной Фрины державного правителя. — Потом, конечно же. Близость хороша, но умеренно. Ради неё жертвовать нашими книжными вечерами я не намерен. — И это хорошо, — Лайя подняла глаза и кубок. Цезарь, жуя оливку, наблюдал за ней. Казалось, это доставляло ему какое-то одному ему известное удовольствие. — Но где делось моё дебютное платье? — Я его спрятал. К чему тебе вечно конспирироваться, переодеваться у Ботилды из обычного в это? — А если оно мне понадобится для танца? — Зачем тебе это? Придумай новое. Ты в этом деле мастерица. Цезарь прожевал кусочек хлеба, смоченного оливковым маслом, с сыром. Лайя отдала предпочтение хлебу и оливкам. В образовавшейся тишине не было напряжения, лишь спокойная неторопливость приятной утренней беседы. — Почему ты выбрала именно наряд Клеопатры за основу своего? Его тон не звучал как-то заинтересованно, в голосе не проскальзывала нетерпеливость. Цезарь спрашивал её о том так же буднично, как если бы он поинтересовался, почему она предпочитает этого поэта тому. Поэтому Лайя даже на мгновение не усомнилась в том, что личного интереса в этом вопросе он не имеет. Банально любопытно. — Её так зовут? — но и «викулусанка» была горазда на хорошую актерскую игру. — А ты не знала? — он, скептически изогнув бровь, недоверчиво взглянул на её удивлённое лицо. — Откуда же мне знать имя этой красавицы? Под полотном подписи не стояло… — Значит так ты мыла полы, разглядывая картины? — прежняя весёлость вернулась в его голос. По крайней мере, Лайе показалось именно так. — В перерывах — да. Их красоту трудно игнорировать, — сказав, она взяла оливку. Продолговатую, плотную, кислую. Съела, закусив сыром с хлебом. Цезарь, потягивая воду, заметил на это: — И всё равно многие именно так и делают — игнорируют. Я — ярый противник такого подхода к любому делу, поэтому я сразу спрашиваю — что именно ты предпочитаешь на завтрак, ценительница прекрасного? Как ты могла заметить, — рукой, с зажатым в ней кубком, он очертил поверхность пышного стола, но накрытого с предельной скромностью, — я предпочитаю умеренность в пище. Аскетизм для моего положения. Не знаю, по душе ли тебе такое. Лайя за это время успела расправиться со своим завтраком. Омыв руки в небольшой глиняной чаше, поставленной сюда для этих нужд, — в ином случае такую бы поднёс раб, — она ответила на его предположение, на его взгляд, полнящийся задумчивостью. — Мне по душе всё, что можно съесть. Разве что кроме очень жирных блюд. — Значит, на пирах ты будешь голодать, — констатировал Цезарь с весёлым сочувствием. «Когда он улыбается, у него становятся видны морщинки в уголках глаз. Так мило», — своё наблюдение и оценку к нему Лайя благоразумно решила оставить при себе. — Там всенепременно подадут виноград. Я не пропаду, — она тихо усмехнулась, вспомнив тарелку с изображением Тевмесской лисицы и Лилапа, которых скрывали сочные крупные ягоды. — Напиток из него ты любишь? — Ничего против не имею. Но нечасто. — Умница, нет ничего хуже сильно пьющих женщин, и мужчин тоже, — этими словами говорил его опыт общения с разнообразным контингентом. — Алкоголь плохо влияет на мыслительную способность, поэтому я практически не пью. — А умеренно питаетесь, чтобы поддерживать здоровье? — Именно. В моём… — Цезарь осёкся. Нахмурив брови, демонстративно прокашлялся и даже выпрямился. Хотя, казалось, куда ровнее… — Положении оно лишним не будет. «Хотел сказать про возраст… Его гложит разница?» — Лайя хотела бы протянуть руку, чтобы обхватить его ладонь, уверяя, что для неё десятилетия пропасти не имеют никакого значения. В её глазах он никогда не выглядел стариком. — «Лучше не нужно. Пока что. Предупредительность тоже не всегда благо». — Без здоровья уже всё лишним кажется… — осторожно произнесла она и добавила, с видимым любопытством. — Та красавица, Клеопатра, кем она была? — Царицей и фараоном, если характеризовать одно лишь положение в обществе. — Он не был заметно против её вопроса. Откинувшись на спинку стула, смотрел прямым, острым взглядом на сидящую перед ним девушку — такую маленькую и хрупкую в роскошных тисках окружающего её великолепия. Она сидела прямо, со зримым напряжением, что не удивительно, так как она впервые разделяет с ним пищу один-на-один. Глубокий взгляд тёмных глаз собеседницы переливался интересом, задумчивостью, осмысленностью. Всё это было очень важно для Цезаря, который, усмехнувшись, покачал головой. — Её история, в отличие от жизни, долгая. Я могу рассказать лишь часть, так как у нас практически нет времени. — Я буду рада любому рассказу, — Лайя подхватила кончиками пальцев тёмно-фиолетовый с красной мякотью плод инжира. — Ведь всегда можно продолжить историю с того момента, на котором остановились. Мы ведь встречаемся не в последний раз… — Даже за сегодняшний день, — Цезарь беззастенчиво смотрел, как она кусает белыми зубками сочный плод. Жгучая, как солнце пустыни и, вместе с тем, нежная, как тень оазиса, она представляла собой идеальную модель для картины. Прекрасный экземпляр для триклиния. Сама же модель — прекрасная спутница для его вечеров и ночей… Он не желал отводить от неё глаз. — Начать, пожалуй, следует издалека — с Александра Македонского. Полагаю, ты прекрасно знаешь, кем он был… За неспешной беседой минуло полчаса. Пока Лайя самозабвенно слушала «лекцию» и грызла инжир, Цезарь, не притрагиваясь к сладостям, рассказывал ей о минувших днях с такой подробностью, знанием дела и глубоким чувством, что Бёрнелл невольно показалось, будто он поведывал ей не о минувшем Старой Земли, но своём… «Глупость. Такого быть не может. Просто он умеет увлекать историей… Мне кажется, он бы стал блестящим профессором в моём мире», — неизбывная боль кольнула сердце при воспоминании о родине… Уже совсем скоро Лайя стояла у выхода из его покоев. Цезарь не отпускал её. Прижимая, сдавливая в своих руках, ласкал её смущенное лицо, сплетал в глубоких поцелуях их языки, касался губами шелковистых волос… Ему будто бы претила сама мысль остаться без неё на целый день. — Как же быстро привыкаешь к хорошему, — констатировал он, уткнувшись носом в её шею. — Как же Вы правы, мой император, — прошептала она, аккуратно разглаживая и без того идеально зачесанные пряди. — Тс-с, аккуратнее с этим обращением, Лайя. С твоих очаровательных губ я воспринимаю его в крайне интимном контексте, — глухой рокот растаял в мягкой шелковой ткани. Но и сквозь её защиту Лайя ощущала жар его дыхания. И она млела от этой невероятной нежности. — Всё, беги, иначе я тебя обратно в свою пещеру утащу. — Я буду сопротивляться разве что чуть-чуть… для порядка, — Лайя хихикнула. Оставив нежный поцелуй на его гладко выбритой щеке, нехотя отстранилась. Цезарь покачал головой и бросил взгляд на какой-то мешочек на столе. Том самом, с которого когда-то сбросили сосуд, высвободив вино, что злосчастной служанке Лайе было необходимо вытереть… Её сердце захватило в раскаленные тиски смутное чувство ностальгии. — Беги, возьми. С утра тебе пришёл подарок от Селесты, — император улыбнулся, и в уголках его губ прорезались морщинки. — Она очень довольна тобой. Он смотрел как она спешно идёт к огромному камину. В его взгляде смешались нежность и тревога. Но Лайя не заметила ни то, ни то чувство, так как стояла к нему спиной. Подарок оттягивал руки. Это был увесистый бархатный мешочек монет. — Так много… — растреяно прошептала она, когда вернулась к ожидавшему её Цезарю. — Не волнуйся за домину, она не обеднеет. — Я просто… смущена, — она искренне не представляла, как нужно благодарить за такие щедрые дары. Не к месту, а, может, и наоборот, вспомнилось увещевание Акепсия. «Не просто так домина Селеста прислала мне это… Грядёт ли что-то?» — Лайя смотрела на подарок, как троянцы на деревянного коня. — «Будет ли мне так же плохо, как и им, принявшим этот дар?» Но выражать беспокойство перед Цезарем она не стала. — Поблагодари её письмом. Этого будет достаточно, — он солгал во благо своей голубки. — Надо постараться сочинить поскладнее. Лайя мягко улыбнулась и, прижимая к груди этот противоречивый дар, на выдохе прошептала: — До вечера, Цезарь. Пусть Ваш день принесёт Вам помимо хлопот что-то хорошее. В последнем Император сомневался так же, как Лайя в бескорыстной щедрости своего патрона. Но что не вызывало в нем и толики сомнений, так это осознание, что этот вечер… «Принесёт мне кого-то прекрасного», — подумал он, неподвижно смотря на монументальные створки закрытых дверей.

***

Дойти до общих покоев Лайя не смогла. Вернее, не успела. Ботилда перехватила её примерно после того, как она практически вышла из Императорского крыла. Грузная женщина, кряхтя и кренясь, как неповоротливый галеон во время шторма, настигла Лайю, которая могла бы вполне сойти за легкий парусник. — Вижу, подарочек домины до тебя дошёл, — управляющая прислугой хмыкнула, и её слоистый подбородок зашевелился на манер желе. — Ты натанцевала на большее, чем мешок сестерциев. Хотя… пес его разберет, что тебе полезнее будет. Широкая ладонь с короткими полными растопыренными пальцами указала не направо, куда и нужно было идти, чтобы достичь покоев девушек, а налево, туда, где располагался кабинет Ботилды. Лайя без лишних расспросов поняла, что ей необходимо следовать за управляющей. Как бы страшно не было. «Несомненно, домина Селеста потребует плату за свою помощь, за врученные мне деньги и ещё какой-то дар… Слишком много щедрот ввергают душу в сомнение, а достойна ли одним лишь выходом в свет я стольких благ», — нервно сжимая тёмно-кофейный бархат мешочка, который она придерживала за нижнюю часть, Бёрнелл безмолвно ступала за Ботилдой. Неизменное бледно-бежевое платье и заглаженный в пучок каштан волос резонировали с мраморными стенами, полом, колоннадой — такими же неизменными. Лайя научилась ориентироваться лишь по полотнам и скульптурам, прячущихся между стволами этих каменных деревьев. Она знала, что Ботилде не нужно задавать наводящих вопросов: она итак поведает ей о приказе своей домины. Её фиолетовые глаза, смотрящие с материнской добротой, служанка, ставшая таковой по воле этой женщины, забыть не могла. «Непременно нарисую её. Сил нет, как хочется взяться за карандаш и бумагу», — творческая натура, окрылённая идеей, воспарила в высь представлений о том, как будет лучше выстроить композицию. До тех пор, пока ворчливый голос не подстрелил эти мечтания как охотник дикую птицу. — Тебе повезло, — многозначительно заметила Ботилда, исподлобья взглянув на Лайю. Подол её нового платья черными волнами стекал по белым плитам. — Даже как-то слишком… вовремя домина решила наградить тебя тем, что необходимо каждой уважающей себя девице не сельского происхождения. «Не это она хотела сказать, подразумевая моё «большое везение». Этот пассаж — её мысли о нашей с Цезарем…» — Лайя осеклась, опустив взгляд на вышитый золотом меандр. Перемежающимися прямыми линиями он оплетал мешочек. Она внезапно осознала, что не представляет, каким известным ей латинским словом наречь её завязавшиеся с Императором отношения. Всё произошло слишком стремительно. И длилось так сладостно, чтобы морочить голову проблемой наименования… Ни о чём не догадывающаяся Ботилда продолжала вводить свою питомицу в курс дел. По пути им никто не встречался. В этой части дворца располагались в основном кладовые, в которых хранилась списанная мебель. Бёрнелл не находила удивительным то, что подобная уединённость пришлась по душе грозной женщине. «Она отвечает не только её предпочтениям, характеру, но и роду деятельности — можно выполнять поручения Императора, не опасаясь непрестанного наблюдения». — Сегодня как раз день покупок. На этот раз и ты попрёшься вместе с остальными шляться по столице, выбирать различные тряпки, — Ботилда хмыкнула, а Лайя не поверила своим ушам. — Тебе они сильно понадобятся. Да те, что покрасивше будут. «Теперь она будет завуалированно язвить, что я будто бы окрутить Великого Цезаря пытаюсь», — её не злил и даже не раздражал этот факт, в конце концов, последние полгода в устах Ботилды она кем только не была, кроме «Лайи». Поэтому колкие замечания ощущались ею больше как укус комарика, чем овода. — «Неужели и я смогу поучаствовать в дне покупок?! О, как здорово! Я никогда не видела столицу… Слышала, по описаниям она — восхитительна. Но, разве сравнится описание картины с созерцанием?» Нетерпение овеяло душу лёгким бризом волнения, вызывающего покалывание во всём теле. Лайя точно не ступала, но летела над холодной гладью пола. Теперь ей была доступна ещё одна традиция местного «гарема» — раз в месяц девушки всей гурьбой выбирались в город. Его посетить было можно в любой другой день, разумеется, однако, именно День покупок выделялся среди прочих. Он был пышным, блестящим, притягивающим внимание зевак. Служанки Великого Цезаря выезжали из резиденции в кортеже, окружённом как людьми, так и роботами-преторианцами. В иное время передвижение могло бы осуществляться на любом транспортном средстве. В паланкин садились уже в городской черте. Резиденция, как успела сообразить Лайя, находилась за ней. «Мне, разумеется, не разрешали ездить с остальными. Оно и понятно: все прекрасны, как будто модели, сошедшие с полотен Джона Уильяма Годварда, и я, уставшая, с ведром вместо сумочки и шваброй вместо зонтика», — Лайя едва могла поверить в то, что времена настолько изменились. Её измученная душа уже была более привычна сносить груз тягот, чем милостей. Результатом которых стало то, или те, кого увидеть Лайя никак не могла ожидать.