РИМ: Реальность и Мечты

Как только Ботилда и Лайя оказались в небольшом кабинетике, расположенном в тупике, — самом конце крыла — две девушки, с любопытством разглядывавшие книги из большой плетенной корзины, тут же подскочили. Ботилда, устало закатив глаза, тяжело выдохнула, точно лошадь, проскакавшая не одну сотню стадиев. Неповоротливой рукой указала на улыбающихся, неизвестных Лайе дам. — Познакомься, Лайя, твои новые личные рабыни. «Мои… кто?!» — брови поползли вверх, и контролировать естественную реакцию организма на шок было попросту невозможно. И не нужно. Здесь явно были все «свои». Судя по выражению девушек, они едва сдерживали смех. Растерянность на лице новоиспечённой любовницы Цезаря воистину была уморительна. Глаза распахнуты, поднятые брови образуют складочки на лбу, полные губы без каких либо признаков помады приоткрыты. Она была морально готова к любому повороту событий, но не такому. Ботилда страдальчески прокряхтела, прежде чем опустилась на стул. Движения ей стали даваться явно с большим трудом, как успела впоследствии заметить Лайя. Но пока что она во все глаза смотрела на молодых красавиц. Их точёные силуэты очерчивал бледно-голубой свет таблинума. — И за что мне это наказание… — пробурчала женщина, подперев дряблые щеки ладонью. — Та, что слева — Рея. Невысокая, чуть ниже её ростом, шатенка сделала два шага вперёд. Длинные волосы убраны в простую косу, перекинутую через правое плечо. Её кожа — молочная, бледная, как нежнейшая слоновая кость, казалась прозрачной под насыщенно-виноградной легкой тканью платья. «Точно воздух под покровом ночи», — мысли Лайи, восхищённой такой прелестью, пустились дрейфовать по волнам поэзии. Рея казалась её живым воплощением. Струящееся платье оставляло полностью открытыми руки и ложбинку между грудей, прикрытыми широкими полосами ткани, переплетающимися у шеи. Такой тонкой, точно лебединой. Её лицо было слегка вытянутым, но наделенным мягкостью черт. Даже горбинка на носу и та казалась небольшой. Глаза — миндалевидные, голубые, смотрели на Лайю с неприкрытым любопытством, искрящимся смешинкой. Рея низко поклонилась ей, сложив тонкие руки на поясе. — Для меня честь приветствовать вас, госпожа, — её голос звучал несколько отрывисто, высоковато и резко, при этом не портя впечатление от её красоты. Лайя, поняв, что и ей требуется дать ответ, наклонила голову, как бы скрепляя их знакомство незримой печатью. — Я тоже рада приветствовать ва… — она вовремя осеклась, нарвавшись на суровый взор Ботилды. — Тебя, Рея. — Вторая — Сильвия. Названная не заставила себя ждать: вышла вперёд и остановилась рядом с подругой. По крайней мере, такими отношениями мысленно связала Лайя двух девушек. Её кожа была чуть темнее тоном, но не менее гладкая, идеальная. Рыжие волосы — не такие яркие, как у Медии, скорее с более золотистым отливом, — были заплетены в такую же косу, как у Реи, тоже перекинутую через правое плечо. В целом, образ Сильвии полностью повторял облачение Реи, различаясь лишь по палитре. Платье этой девушки было бледно-оранжевым, очень близким к цвету мякоти хурмы. Однако её лицо отличалось большей остротой черт, а сама его форма была близка к квадратной. Глаза — сильно вытянутые у кончиков смотрели на Лайю с хитринкой легкого коварства, заключенного в тёмной, практически черной радужке. — Для меня честь и радость приветствовать вас, госпожа, — произнесла Сильвия, совершив аналогичный поклон. — Мне тоже приятно и радостно приветствовать тебя, Сильвия, — Бёрнелл соединила их знакомство кивком головы. Ей хотелось задать столько вопросов Ботилде! «Неудобно при них… Ведь именно их появления в моей жизни они и касаются», — бросив украдкой взгляд на Ботилду, с каменной неподвижностью рассматривающей неловкую сцену, она заприметила, что женщина в неудовольствии скосила нижнюю губу. Лайя приготовилась получать нагоняй. — «Она всегда так делает перед тем, как начать отчитывать кого-то… Ей претит тратить время на тех, кто ничего не понимает с первого раза. То есть…» — она выдохнула, сильнее стискивая мешочек. — «Таких, как я». — Рея, Сильвия, шагайте за дверь. Резкий приказ — неукоснительное повиновение. Переглянувшись, точно синички, испуганные старой вороной, девушки вылетели вон из таблинума. Лайя осталась в привычной ей обстановке — тет-а-тет с Ботилдой. Та, бросив взгляд на датапад, начала что-то выводить на экране, нехотя снизойдя до объяснения «простых истин» этой провинциалке. — Не пялься на них так, будто людей в первый раз видишь. И не общайся с ними как со свободными гражданами, иначе разбалуешь и они тебя перестанут слушаться. Ещё и помыкать начнут слабохарактерной дурехой, — она подняла темные, слезящиеся, как у бульдога, глаза на Лайю, спокойно внемлющую гневной речи. — Домина Селеста тебе не для того этих девиц определила. Теперь ты — её племянница. Значит, криво-косо имеешь отношение к Манлиям, через якобы родство с доминой. А у любой благородной девушки должна быть хотя бы одна личная рабыня. Ты, по мнению домины, заслуживаешь двух, да ещё красивых. Понимаешь, что это значит? Лайя ответила неприкрыто честно: — Не совсем… — Тьфу! Платье из шелка напялила, а как недотепой была, так и осталась, — Ботилда резким движением вытянула свиток из корзины, стоящей рядом с той, откуда Рея и Сильвия потихоньку таскали книжки. — И ещё эти идиоты на мою голову, не могут тсаворит от изумруда отличить… Пустоголовые обезьяны, превысят смету ради пары камушков… Она яростно нажала на экран несколько раз прежде, чем окончательно отвлеклась от устройства на Лайю, которой хотелось провалиться хоть землю, но не стоять и краснеть от несправедливых упреков. «Спорить с ней не буду. Когда она в таком настроении, лучше молча снести обиду, чем позже расплачиваться за неуместную дерзость», — ей хотелось верить, что такими словами в ней говорит здравомыслие, а не трусость. — Теперь насчет тебя, «племянница», — она издевательски медленно растянула звуки последнего слова, клеймя в Лайе осознание её нового положения каждой буквой. — Красивые рабыни — это статус, влияние. Красивая девушка на невольничьем рынке стоит ого-го сколько. Как два таких мешочка или того больше. А твои так вообще на диво недурны собой. Так что теперь все будут видеть, что твоя «тетушка» горда за племяшку, которая чего-то да добилась сама, без её влияния и денег. «Боже… как страшно слушать такие речи!» — Лайе хотелось закрыть уши руками, лишь бы звуки разбивались о преграду ладоней, не долетая до неё. Такие жесткие, безжалостные, ранящие осколками этой беспощадной реальности. — «Рея и Сильвия — люди. Но их воспринимают как вещи, как новые украшения, которыми можно похвастаться перед подружками. До чего же безумен этот мир! Как я хочу домой!» Сочувствие к судьбам несчастных стискивали гортань, грудь, вздымающуюся порывисто, часто. Лайя опустила голову, не находя в себе сил смотреть Ботилде в лицо. Управляющая прислугой же интерпретировала этот жест по-своему. — Твои соседки будут держать рты закрытыми, если не захотят, чтобы их зашили. Рабыни помогут тебе собраться. Если что, домина может связаться с тобой со дня на день, я через них тебе передам её послание. А теперь, ступай, — Ботилда махнула второй рукой, до этого безвольно, безжизненно свисающей со скривленного плеча до самого пола. — И не смей опозорить домину! Она тебя мигом запихнет в ту вшивую дыру, откуда ты пришла. Не сильно рассчитывай на мимолётные милости… Последнее предложение пронзило её сердце, как гладиус плоть очередного врага Нео-Рима. Ботилда несомненно говорила о Цезаре. Непременно намекала, что для Великого правителя какая-то там викулусанка — развлечение на несколько ночей. И не стоит даже уповать на то, что он не бросит её, как Тезей Ариадну, одну, ненужную, позабытую. «Не правда! Вся ваша злоба — чушь! Он не…» — хотелось выкрикнуть да слов не находилось. Латынь расплывалась на звуки, не собирающиеся в слова. Лайе хотелось рыдать. Она жаждала высказать своё сомнение в её уверенности в мимолетности увлечения. Однако возразить было нечем. Цезарь ей ничего не обещал, кроме того, что они встретятся этим вечером. И Лайя беззаботно согласилась, ведь… Любила, зная, что будущего у них нет. — … и забирай эту корзину с книгами. Домина тебе передала. Это от её дочери, та, как и ты, вечно что-то читает. Лайя очнулась от мимолётного забытья. Мысленно дала себе пощечину, приводя взбудораженное сознание в некое подобие чувства. «Разнылась! Добровольно согласилась на всё, нечего жаловаться. Лучше спасибо скажи… И окажи Рее и Сильвии самый радушный приём. Мне не под силу искоренить рабство, но я могу хотя бы сделать это ярмо более легким для кого-то», — размышляя, она взялась за плетенную ручку, к которой сбоку крепился светло-розовый бантик. Корзинка оказалась достаточно тяжелой, чтобы Лайе пришлось стиснуть зубы, поднимая её с места. — Я обязательно выражу свою благодарность в письме к домине и её дочери, так же, как и сделаю всё, чтобы не подвести ничье высокое доверие, — её сиплый, натуженный голос вызвал лишь усмешку у Ботилды. — До свидания и… хорошего вам дня. — Ага, ползи, давай, иначе без тебя уедут… — бросила женщина, не смотря на хрупкую девушку, тянущую неподъемную ношу к двери. Лишь в мгновение, когда створки практически схлопнулись, она добавила: — Лайя. А та смогла выдохнуть только после того, как днище корзинки с глухим хлопком опустилось на мраморной пол. «Какая удача! Мне пожаловали целую библиотеку», — подумала Бёрнелл, покачав склоненной головой. Густые пряди, щекочущие спину, всё ещё хранили тепло и неистовство его прикосновений, поцелуев. Она же всё пыталась разгадать, почему именно её волосы стали его манией. Послышался легкий перестук шагов. Рея и Сильвия остановились по левую и правую сторону от госпожи. — Позвольте мы донесём эту громадину до ваших покоев! — голос Реи раздался слева. — Вы надорвётесь, если будете таскать такие тяжести, госпожа, — справа говорила Сильвия. Лайя мысленно досчитала до трёх, чтобы успокоить бьющиеся в безумстве мысли, которых, точно бабочек в банке, домина Селеста одним щедрым жестом элегантной руки заперла в новой реальности. «Я привыкну… обязательно привыкну», — подумала она, выпрямляясь. Голубые глаза Реи и чёрные Сильвии наблюдали за ней с внимательностью зоолога, обнаружившего новый вид животного. Бёрнелл постаралась представить «свою породу» хотя бы в приемлемом виде. — Я премного благодарна за вашу обеспокоенность, Рея, Сильвия. Но до моих покоев идти достаточно далеко, я боюсь, как бы корзина не была слишком тяжела для вас. Я могу позвать кого-то из мужчин, чтобы он помог донести. Рабыни переглянулись. Но прочесть выражение взгляда хотя бы одной Лайе не представлялось возможным. Первой заговорила шатенка Рея: — Не переживайте, госпожа… Но её тут же перебила рыжеволосая Сильвия: — Не стоит беспокоиться о нас, госпожа, мы намного сильнее, чем кажемся. Зато Бёрнелл удалось заметить убийственный взгляд, которым шатенка одарила свою рыжеволосую подругу. «С ними скучно не будет», — посмеиваясь про себя, новоиспечённая госпожа дала «добро», и рабыни, в действительности играючи, подхватив неподъемную для их хозяйки ношу, зашагали энергичным шагом за ней. Решив не терять времени даром, — путь предстоял неблизкий, — Лайя надумала порасспрашивать девушек. «Пока что ничего личного: откуда их привезли, как обходилась с ними домина Селеста… О подобном не хочется говорить с малознакомой дурехой, которую саму недавно отчитали. Лучше пока что придерживаться нейтральных тем», — она обернулась на рабынь. Те, помимо того, что несли целую библиотеку в корзине, умудрялись разглядывать окружающее их великолепие, утопающие в пурпуре, застывшее в мраморных скульптурах, колоннах и облицовке, пестрящее полотнами на стенах. «Подоплека для разговора обнаружена!» — Я бы хотела узнать… Как вам резиденция Великого Цезаря? — аккуратно начала Лайя, выдержав давление взглядов двух красавиц. Однако напористым оно не было, скорее любопытствующим. — Мне нравится, особенно пурпурные драпировки! Выглядит очень величественно, а… — Рею опять перебила Сильвия, которой тоже не терпелось высказаться: — Впечатляюще. Скульптуры кажутся настоящими людьми, просто покрашенными белой краской… Подруга взяла реванш и разбила стройный ход речи рыжеволосой девушки замечанием: — Вот-вот, непонятно, как из куска камня можно такую красоту вылепить, — острый взгляд голубых глаз стрельнул на Сильвию. Та, скривив полные губы, хмыкнула: — А мне непонятно… Ну, неважно. Все три девушки прекратили разговор, когда мимо прошли люди в черных плащах, окаймленных фиолетовыми полосами. У Лайи похолодела рука, которую неделю назад фламин Юпитера сжал своими тонкими влажными холодными пальцами. В голове его высоким, резким голосом зазвучали строки из письма, сквозящего настойчивостью, нетерпением. Она боялась увидеть его худосочную фигуру среди клириков. Однако, к её великому облегчению, его среди группы не оказалось. Лишь когда шаги членов Ордена затихли вдали, Лайя позволила себе высказаться: — Мне кажется, важно, Сильвия. Так как отныне вы… — на миг запнулась, пытаясь подобрать наименее категоричный глагол. — … живете здесь, то вам будет лучше, да и интереснее, и приятнее узнать побольше о дворцовых особенностях. Я тоже в первое время смущалась из-за всего, так как подобного отродясь не видела. Сильвия и Рея вновь переглянулись. Видимо, как поняла для себя Бёрнелл, так они вели диалог, когда не могли использовать слова. — Спасибо за понимание, госпожа… — протянула рыжеволосая Сильвия потеплевшим, несколько более расслабленным тоном. — Хоть у домины Селесты тоже этого добра навалом, но у неё в основном стоят статуи каких-то девушек. А тут мужчин больше… И почему-то у них всех маленькое, ну… достоинство. Лайя ощутила, как её уши начали наливаться жаром смущения. Ей пришлось буквально прижать мешочек к груди, чтобы не выронить его. Засосы, оставленные немилосердным в своей страсти Цезарем, тягуче заныли от резкого касания. «Какой же он кровосися», — шуткой, услышанной в каком-то из виедеообзоров «Сумерек», пришлась как никогда кстати для девушки, пытающейся заглушить приступ боли и неловкости. — А тебе лишь бы об одном! — Рея фыркнула. — Простите её, госпожа, она на всю голову извращенка! — Не слушайте её госпожа! Она сама — трусиха. Пялилась на эти недо-достоинства, а спросить боялась. «Госпожа» поспешила вклиниться в перепалку, пока эмоциональная беседа не разлетелась гулким эхо по коридорам. Тем более, вдали показались фигурки писарей и секратарей в туниках. — Никто никого прощать не будет, потому что никто ни в чём не провинился, — мягкий, но настойчивый тон Лайи развеял склоку рабынь, тут же обратившихся в слух. — Я сама предложила задавать мне вопросы. И постараюсь ответить на все то, что мне самой известно… Поэтому, касательно твоего замечания, Сильвия… — подождав, пока минует стайка секретарей, она продолжила, сделав вид, что не замечает, как многие из них активно рассматривают их маленькую компанию. — Могу сказать, что, кхм, небольшой размер мужского достоинства считался признаком благородства в Греции. Лайя услышала похихикавание за спиной. Тихое и мелодичное, как пение птичек. — Мне кажется, они просто пытались оправдать недостаток мужской силы, — заявила Сильвия с уверенность эксперта. — Просто наличие большого благородства от рождения не не влияет на наличие большого… ну, в общем, вот этого самого, — Рея стрельнула хитрым взглядом на статую Геракла. Несчастной путешественнице между мирами приходилось бороться не только со жгучим стыдом, но и некстати накатившими воспоминаниями об её ночных играх с самым благородным человеком Нео-Рима. Эта гремучая, тягучая, вязкая смесь чувств наполняла разум непристойными, но сладостными картинами, утопающими в шелке алых простыней, давящими на сердце весом Цезаря, страстно вжимающего любовницу в кровать… «Не влияет, но иногда совпадает», — хотела бы сказать Лайя, но не стала… За такой весёлой беседой об особенностях античного ваяния, они и дошли до её покоев. Когда она вошла, то все взоры тут же метнулись на неё, как копья на врага. Лайя к этому уже так привыкла, что невольно готовилась поднять щит контраргументов против словесных ударов трио. Так начинался каждый её вход в покои уже последние полгода. Однако, ожидаемого не произошло. Вместо колкости Урания, сидящая на низкой скамеечке в окружении трёх рабынь, пророкотала: — Это платье тебе идёт намного больше, чем те синие тряпки. — И тебе новая причёска идёт больше, чем сарказм, Урания, — протянула Лайя, в душе не представляющая, как правильно реагировать на такой комплимент. Искажённый, но всё же. «Я не забыла нашу беседу в саду. Её мнимое расположение таит в себе больше загадок и опасности, чем открытая вражда», — подумала она и жестом пригласила Рею и Сильвию проследовать за ней. Те впорхнули внутрь. На их лицах не отразилось даже тени смущения, зато обитательницы покоев не смогли сдержать удивления и, как Фелиция и Медия, восхищения красотой девушек. Взгляд Линдры скользнул с пёстрых красавиц на корзину с книгами. Урания, вдоволь налюбовавшись сценой, лишь демонстративно приподняла бровь и повернула голову к зеркалу. Лукилла же, не прекращая глазеть на новое платье Лайи, прошептала так тихо, что до виновницы переполоха долетели её слова: — Девочки, нет, вы видели?! Это же наряд из последней коллекции ателье господина Сальваторе! Откуда она только его достала?! — она дёрнулась слишком резко — её рабыне, пытающейся задрапировать светло-зеленый хитон, едва удалось удержать ткань, чтобы многочасовая работа не превратилась обратно в обычное платье. — Откуда-откуда, домина ей подарила, откуда, — прошипела Медия, силящаяся выдернуть непослушный волосок из тонких бровей. Лайя поспешила к своему, самому скромному столику, и к своим подругам, отвлекшимся от приготовления ко Дню покупок. Фелицию, стоящую рядом с кроватью, её милые рабыни щекотали кисточками, обмоченными цветочными ароматами. Так как в парфюмерии Лайя была не сильна, то вычленить из композиции отдельные ноты ей не представлялось возможным. Линдре же, полностью подготовленной к предстоящей поездке, оставалось лишь надеть сережки. Тем она и занималась, пытаясь продеть серебряные швензы в уши. — Доброе утро, девочки, — радостно поприветствовала их Лайя, искренне улыбнувшись каждой из подруг. — Куда ставить, госпожа? — деловито поинтересовалась Сильвия. Рея подхватила: — Да, куда? Фелиция и Линдра обменялись загадочными взглядами, но и словом не обмолвились, продолжив свои занятия. «Объяснений не избежать. И не надо — я ведь и без того уже знаю, что соврать», — сожаление кольнуло под левой грудью, в то время, как она, указав на крохотный квадратик места между кроватью и увесистым сундуком, произнесла: — Вот сюда, пожалуйста. Спасибо. — Мы всегда рады… — Рею перебила Сильвия, то ли нарочно, то ли не совсем, наступившая той на ногу. — … услужить вам, госпожа. — Очень рады! — подруга в долгу не осталась и незаметно для всех, но не Лайи, Фелиции и Линдры, наблюдающих за этой сценой, пихнула ту в спину. Поразительно было не это, а то, что после значительного толчка Сильвия лишь едва пошатнулась, не потеряв при этом широкой улыбки. «Моя жизнь станет веселее, чем у злосчастных персонажей комедий», — Лайя ответила кивком и едва заметно улыбкой на столь рьяную демонстрацию преданности. Она так хотела подойти к книгам и внимательнее рассмотреть столь щедрый дар от девушки, которую она ни разу не видела в глаза, однако, Бёрнелл понимала, что она и без того припозднилась. — «Если не начну сборы сейчас, то могу не попасть на День покупок. Это будет ужасно в моём новом положении, насколько я понимаю. Отныне мне нужно щеголять вокруг да около, чтобы не терять приобретенной известности, но приумножать её… К тому же, разве это не чудесно, воочию увидеть столицу? Выглядит ли она как на полотнах Джованни Паоло Панини? Пусть та и лежала в руинах, но одни они внушали благоговение своей мощной величественностью». Размышляя, она с трудом подняла крышку сундука и запустила руки в гладкий шёлк. Пальцы увязли в нём, точно в нежных волнах с картин Айвазовского. Многоцветие поражало. О фасонах оставалось лишь гадать и угадывать, так как времени разглядывать каждое попросту не было. Об этом Лайе не помедлила напомнить Линдра: — Путешественница, — у неё всё похолодело внутри от столь меткого прозвищиа, — поторопись, тут никого ждать не будут. — Да я уже почти… — пробормотала Лайя. Тут её взгляд зацепился за тонкий слой слоновой кости между которым протекала сверкающая, бежевая прожилка. «Сюда мне надо», — заключила Бёрнелл, принявшись активно и с величайшей осторожностью извлекать наряд. Тем временем Фелиция, перебирая разбросанные на постели плащи, заметила: — Лина, не торопи Лайю. В суматохе всё обычно путается и забывается. — Пф! — таковым был ответ «виноватой стороны». — Не беспокойся, я уже выбрала, осталась самая малость, — запозднившаяся, посмеиваясь, начала разворачивать на кровати свёрток. Нежный многослойный шёлк, скрепленный у груди искусной фибулой в форме совы, разлился по белым простыням, скатываясь до пола. Плащ, с застежкой из двух пересекающихся полумесяцев, был в тон платью. Взглянув на наряд, Линдра с многозначительным видом бросила: — Недурно. — Ты будешь прямо помесью Афины и Гекаты! — Фелиция отреагировала более эмоционально. После она начала разглядывать в зеркале макияж. — Ох, надеюсь, всё ровно лежит. — Так же идеально ровно, как я после тренировок танцев! — Лайя хихикнула, а Фелиция звонко рассмеялась. Рея и Сильвия, поняв, что час настал приступили снимать платье со своей госпожи, которая, внутренне горя от смущения, вспомнила, как вчера властная рука срывала с неё богатый наряд «египетской чаровницы». Её сжигало любопытство узнать, где в своих покоях обладатель этих властных рук держит в заточении прекрасное платье от мастера Анума. Но Лайя решила гореть в этом пламени молча, ибо едва ли Цезарь пожелает его потушить… Она подняла руки, позволяя рабыням раздеть себя. Сильвия начала бережно убирать на бок её волосы, а Рея опустилась на корочки, чтобы приподнять подол. От былого смущения остались лишь руины, как те, древнего города, что изображал Джовано Панини на своих полотнах. «За полгода волей-неволей привыкнешь, что живёшь с пятью девушками в одной комнате. К тому же, тело у всех хоть и разное, но части его — совершенно идентичны. Никому дела нет до…» — тут до Лайи дошло осознание, что её тело, усыпанное засосами, как карта неба созвездиями, явно разобьет любой аргумент о том, что именно у домины она была. В мгновение, Лайя прошептала: — Ой, а мы можем продолжить в душевой… У меня там… — она указала пальцем на грудь. Сильвия застыла с шоколадной копной в руках, а Рея уже успела поднять подол до колен. В этих позах они и замерли, точно фигуры, навсегда запечатленные на картинах в таком положении. — Строфия нет… Мне так стыдно здесь… — Без проблем, госпожа! — первой воскликнула Рея, выпустив из рук ткань, что тут же гладкими черными складками укрыла смуглые ноги. — Как прикажите, госпожа, — Сильвия с улыбкой аккуратно вернула волосам Бёрнелл прежний вид. Фелиция, всё ещё беспокоясь о равномерном наложении макияжа, хихикнула в ответ на такое проявление стыдливости: — Ой, чего скромничать, Лай, тут же все свои. Линдра, закинув ногу на ногу, поигрывала стопой в воздухе, разглядывая насыщенно-лимонные кожаные ремешки новых сандалий. — Мне повезло, что у меня нет ни стыда, ни сисек, — ироничная улыбка, точно трещина на стекле, расчертила ее лицо. — Всё у тебя есть… — пробурчала Лайя, скрывая под длинной тканью белого платья строфий. — Просто ты прячешь это хорошо. Смеясь, Фелиция заметила, указав на подругу кисточкой, с налётом нежно-розовой пудры: — Эта дама их в банке Красса хранит, под проценты заложила, чтобы выросли. Тут Лайя и Фелиция засмеялись в унисон, на что Линдра пригрозила кулаками обеим насмешницам: — Прибью обеих! Острословы мне тут нашлись! Чтобы избежать пренеприятной участи Бёрнелл вместе с улыбающимися Реей и Сильвией скользнула в ванную комнату. Благо, там было пусто, так как все готовились к выходу в свет, и дела до Лайи не было даже трио. Поэтому, облегченно выдохнув, она позволила на сей раз полностью стянуть с себя платье. Строфия под ним действительно не оказалось, так как лиф её дебютного был достаточно плотным, чтобы подобной вещи просто не понадобилось, а Цезарь — слава всем богам — не дарил ей белья. Благо, и это платье не подразумевало ношение какого-либо бюстгальтера. Она горела от кипящего, как раскалённое масло, стыда, вызывающего дрожь в теле и румянец на щеках. Рея и Сильвия смотрели на оставленные в исступлении синяки от крепкой хватки на бедрах, налившиеся гранатовым засосы. Но, рабыни и бровью не повели. Пока Рея складывала черное платье, Сильвия разглаживала белое. Молчание тягостно. «Какой легкомысленной я предстала в их глазах», — подумала Лайя, закрывая свои. Она выдохнула, когда ощутила на своём теле чужие руки, струящийся холод шелка. Рея вдруг зашептала, так успокаивающе, будто ей были известно о душевных метаниях госпожи: — Домина Селеста прислала нас, чтобы мы помогали вам, госпожа. Сильвия, щекоча плечи нежными пальчиками, поправляла длинные белые шлейки. Они шли слегка наискось от бронзовой совы, сверкающей на ложбинке между грудей, до плеч, пересекаясь вновь уже за спиной. — Вы можете доверить нам все ваши секреты. — Полунамеком дать понять, что нужно сделать. — Мы должны, как нам приказала домина, сделать вашу жизнь в резиденции легче. Их голоса, высокий и хрипловатый, сплетались, как змеи, которые манящим шипением гипнотизировали неосторожного слушателя. Только Лайя была настороже. Изменчивая жизнь научила её не ослаблять поводья самоконтроля надолго. Иначе быть беде. «Шпионить… домина прислала их, чтобы шпионить за мной? Ещё кем-то?» — мысли разлетались в голове, как цветы вишни, сорванные с ветки жестким ветром. После её пробуждение прошло только два дня, однако, они уже были перенасыщенны событиями, новыми лицами, разительными изменениями. Лайя ощущала себя, словно повешенный на карте таро: ещё немного и сорвется вниз головой. «Ладно, выживу как-нибудь. Переживу. Не полы мыть обратно отправили, и слава Богу», — подумала она и с улыбкой произнесла: — Спасибо, Рея, Сильвия. Я приняла к сведению. Рабыни обменялись безмолвным посланием взглядов. После взялись за причёску госпожи. Было решено оставить волосы распущенными, только украсить заколкой. Такую ей с радостью одолжила Фелиция. Золотая полоса, усыпанная мелким жемчугом. «Видимо, придется потратиться на украшения. Негоже… племянницы Селесты из Манлиев не иметь даже заколки. Хоть какой-нибудь», — Лайя бережно провела пальцем по холодным перламутровым бусинкам. Гладкие, нежные. Она бы и помыслить не могла, что когда-нибудь будет касаться настоящего жемчуга… Она, в принципе, многое представить не могла, проводя дни и ночи за реставрацией картин в мастерской. Вскоре в покои ворвалась Ботилда и командным тоном центуриона приказала своему блестящему — во всех смыслах — войску. — На корабль! Живо, черепахи, живо! Поезжайте поражать других, а я хоть от вас пару часов отдохну. Фелиция, воспользовавшись случаем, прошептала: — Ботилда в своём обычном репертуаре сварливой тётки. Лайя была бы рада посмеяться колкому замечанию, но не смогла. Звуки застыли в горле. Она ощущала на себе прямой, пронзительный взгляд из пёстрой толпы служанок. Но, обернувшись, не обнаружила никого, кто смотрел бы на неё прямо. «Вряд ли показалось… Надеюсь, ей просто понравилось платье, и это внимание не сулит мне новые беды», — темные пальцы красиво легли на светлые полы плаща. Тихий вздох растаял так же быстро, как и спокойствие. Новая страница её жизни началась.

***

Пахло грейпфрутом, мятой, розами. Полутьма. В ней различаются лишь очертания огромного стола из массивного куска мрамора. Столешница — зеленый, остальная часть — коричневый, как дерево, но насыщеннее, темнее. Редкая порода, и дорогая: блок сойдет в стоимость небольшого домика в Столице. А все низкие столики в её кабинете были из этого камня, выделанного так искусно, что остаётся лишь разглядывать работы именитых мастеров. Всё равно пока Селеста пишет, достучаться до неё сможет разве что Великий Цезарь. А претор Силан Невий не был человеком даже близко подобного влияния. Он был — невысоким, полноватым мужчиной с круглым, приятным лицом, отличающимся большим орлиным носом и голубыми глазами, кажущимися маленькими из-за нависших век. Его голову увенчивала залысина, которой он стыдился, но и поделать с ней ничего не мог. Однако, когда Силан каждое утро облачался в тогу, он с ненавистью смотрел на треклятую плешь, окруженную жидкими волосами, уже начавшими седеть. Он был несказанно рад тому, что Селеста сидела за своим столом, а не стояла рядом. Она любила так делать. Её удивительно высокий для женщины, даже по меркам мужчин, рост и статная фигура давили на претора, не отличавшегося ни тем, ни другим. Поэтому он, сложив руки на слегка расставленных коленях, сидя в мягком курульном кресле, разглядывал мраморную Диану, держащую за рога оленя. Селеста не то, чтобы тянула время: её действительно занимала проблема с одним квиритом, припозднившимся с возвратом долга в десять тысяч сестерциев. Только, по-хорошему, она могла подождать, равно как и сама женщина. Её искусственный глаз, имеющий угол обзора во много раз больше органического, неотрывно наблюдал за претором Невием, задумчиво неподвижным. «Главное не перемариновать. Иначе дрянь выйдет», — подумала она и отправила сообщение с указанием одному из своих коллекторов, чтобы тот напомнил квириту о необходимости уплаты долга или уведомлении о невозможности сделать это сейчас. Пока-что, она напомнит по-хорошему. Селеста погасила планшет. Уперла локти в районе ребер и сложила тонкие пальцы с идеальными длинными ногтями домиком. Тусклый отблеск жёлтых ламп застыл на золотых кольцах; холодный свет закатывающегося светила искрился на изумрудах, рубинах и аквамаринах, вделанных в украшения. Её фиолетовые глаза сверкали, как аметисты, были такими же красивыми и холодными. Только улыбка, одна она придавала строгому лицу выражение дружелюбия, скорее располагающего, чем отталкивающего. — Простите, претор Невий, проблемы грянули не вовремя. Ну, — женщина склонила голову на бок, — как и всегда. Так значит… вы решились, раз не поленились лично прилететь ко мне. Он закивал. Энергично, уверено. «Со страстью, я бы сказала», — она в удивлении приподняла бровь, в своей фантазии. — «Как же хорошо, что не все мужчины такие же непробиваемые, как Цезарь, Сервий или Понтифик мать его Верховный. Иначе моя деятельность уже давно бы загнулась». — О… да, да, домина Селеста, я был несказанно рад узнать, что вы можете помочь мне встретиться с вашей племянницей. — Конечно же могу, на то она мне и племянница, — элегантные руки схлопнулись, как и ловушка, в которую попал Невий не по глупости, но по велению эмоций. О, безрассудные! Она и сама не раз становилась их добычей. — Но, как вы понимаете, после своего блестящего дебюта моя милая Лайя крайне занята. К тому же бедняжка заболела, вот только оправилась. Ох, ну всё, шпильку мне в ногу, как всегда происходит не во время… Силан всё понял. Тонкий намёк, подкреплённый намеренно печальным взглядом. «Да плевать она хотела на свою племянницу с Тарпейской скалы! Продаёт её за золотые и корчит из себя любящую тетушку», — ему претило подобное притворство. Лично с женой ныне покойного Секста Манлия Торквата он общался пару раз. Предприимчивая, цепкая, энергичная. Судья не сомневался, что для своих адвокатов пишет речи она. Слышал, что лет двадцать пять назад она лично защищала себя в суде против обвинения в участии в незаконных махинациях с заемщиками, обманывавшими иноземцев. Защитилась блестяще. Даже штраф не уплатила. Но, несмотря на её ум и ораторские способности, Силану эта женщина была не по нраву. Двуличность и душевная чёрствость убивали в ней даже её красоту. Претор достал из-под складок тоги бархатный алый мешочек, что передал ему раб прямо у входа в кабинет хозяйки виллы. Селеста, выставив вперёд два сложенных пальца, указала на край стола. Рядом лежал аккуратный ряд книг бухгалтерского учёта в твердых кожаных обложках. Кислота грейпфрута начала разъедать терпение. Хотелось поскорее закончить разговор. — Замечательно. Передам ей подарок от вашего имени. Она будет тронута вашим вниманием, — Селеста осталась неподвижна, всё так же улыбчива и непроницаемо холодна. Её будто вовсе не заботила эта ситуация, хотя внутренности прожигал пламень не одной лишь изжоги, но и нетерпения. От степени интереса Силана зависит весь план… — Когда я смогу увидеться с ней? — А когда бы вы хотели? «Ну же, скажи же ты, хитрый старый жирный индюк», — Селеста изо всех сил тянула улыбку на лице и кишки медлительного любителя молоденьких красавиц в фантазии. Изжога всегда подтачивала её терпение. — Поскорее бы. Ликование скрыть так же трудно, как разочарование, но ей это удалось. Вместо того, чтобы хлопнуть ладонями, хлопнула ресницами. — Обещать ничего не могу. Если во дворце не надумают устроить приём или племяшку не подхватит тот же Табит, то я с радостью организую вашу встречу пораньше, — голос спокоен, как море в штиль и глубок, точно его воды. — Уверяю, она с радостью согласится, когда я расскажу ей, какой вы человек. Селеста и Силан переглянулись. Он отвёл глаза первым. Тяжесть неподвижного фиолетового взгляда могли выдержать очень немногие. Даже фламин Юпитера, с которым женщине невольно пришлось пересечься в доме его отца, и тот, болея своим высокомерием чистокровного патриция и благородного зануды-книжника, не выдержал её напора. «Хоть барахтаться и пытался. Как и этот… уже сорок пять, а он на что-то там надеется в таком возрасте и виде», — Селеста, опустив голову, чтобы окончательно не задушить претора авторитетом, начала делать вид, словно пишет напоминание в датападе. Чтобы Силан и на миг не понял, что всё, включая эту встречу, давно распланировано и сохранено на самом надежном жестком диске. Её мозге. Мятная свежесть резала горло. Ему хотелось пить. — Мне хочется в это верить… домина, — произнёс претор, смотря на на расплывающееся золото её волос. Светлых, похожих на копну солнечных лучей. Она стянула их тонкой темно-зеленой лентой, не убирая в прическу. Поэтому их кончики практически касались пола. Силан пленён ею не был, ибо знал, что за блестящим фасадом кроется нутро, не менее жуткое, чем царство Орка. В голове мужчины настойчиво пульсировала лишь одна мысль: «Как прекрасная Афродита может быть родственницей Горгоны?» «Горгона» подняла на него свой убийственный взгляд. Улыбнулась, как змея, готовая поглотить тушканчика. Даже благородный изумруд её платья, декорированный на лифе похожими на чешуйки золотыми пластинами, напоминал брюхо ползучего гада. Силан поморщился. Про себя. Нельзя испортить дело, к которому он так стремился. Нельзя сорвать встречу с прекрасной девой. — Будущее покажет. Я вам напишу, — Селеста потянулась к книге в черной обложке. Разговор окончен. — Вас проводят. «Слава Юпитеру Наилучшему Величайшему», — подумал Силан и поднялся, хотя желал бы вскочить и вырваться отсюда, как рыба из ведра. Аромат роз колол кожу. Хотелось хорошенько отмыться после этой встречи. — Премного благодарен за то, что уделили мне время, домина, — вежливую фразу он бросил уже на выходе. — Взаимно, — ответ прилетел в спину, когда дверь — обычная, дубовая, — захлопнулась. Селеста посидела несколько секунд, прислушиваясь к своему дыханию. Шаги удаляющегося претора не различимы в отливающей золотом полутьме таблинума. Светило практически утонуло в лазури моря. Женщина встала, чтобы посмотреть на закат. Рассветы, закаты — те явления природы, которыми можно любоваться вечно. Им всегда приписывали поэтическое значение, используя, как знак преддверия новой жизни или конца старой. Селеста не любила эти аллегории. Для неё закат и рассвет были чем-то особенным, наполненным философией, не укладывающийся в привычные слова ни на одном из известных ей четырех языков. Отчего-то самые важные моменты её жизни были ознаменованы светом этих солнц… Её Секст сделал ей предложение, когда солнце омыло столицу Нео-Рима своей алой кровью… Сложив бледные руки на поясе, Селеста горько улыбнулась воспоминаниям незабвенного прошлого. Бордовая накидка, расшитая золотыми лавровыми листьями, тянулась вслед за подолом платья, крепясь у плеч на фибулы в форме пальмовых ветвей. Знака победителя. Ей хотелось верить, что Ника улыбнется ей и на сей раз. «Повезло же найти такую выдающуюся девчонку… Совсем как я — без мыла в любую щель пролезет. Клавдий описал мне в своей скупой солдафонской манере её танец, Дойдорус расплылся в слащавых метафорах, но из всего можно сделать вывод — она была безупречна. И приёмчики изобрела, чтобы удивить пресыщенную публику», — фиолетовые глаза неотрывно следили за тем, как надвигалась неодолимая тьма из-за моря, накрывая прибрежную часть улиц, неотвратимо добираясь до скалы, на которой располагалась вилла Манлиев. — «Хорошо, что я не вмешивалась. Мне не нужны бездарности. Любая безмозглая амеба справится с трудностями, если есть деньги, связи и кто-то умный, кто будет направлять лишенное разума тело в нужную сторону… Лайя доказала мне, что такие, как я еще не перевелись. Пришло время пожинать плоды доверия и делать вложения в судьбу этой милой викулусанки». Селеста распахнула окно тончайшего яркого стекла, сделанного по заветам александрийских мастеров. Скрипуче свежий, холодный ветер развеял ароматы кабинета, вдохнул в легкие морозность ночи. Закрыв глаза, женщина, держа ставни, прошептала: — Дурак же ты Силан… Жирный хитрый старый жадный дурак… «Зачем решил предать Цезаря? Чего тебе не хватало? Денег… пожалуй, их, так как с финансами у претора не всё в порядке, насколько сообщают мои источники. Мог бы пойти классическим путём сенаторов, которые не могут участвовать в бизнесе, ибо это дело всадников, — открыть кредитную конторку от подставного лица или еще какой бизнес. Чертова туча возможностей, которые такие как он просирают на заговоры с иноземцами с Апеллара», — Селеста поморщилась от удара мигрени — болезненного, как эфесом меча по голове. Острые кончики ногтей заскрежетали по разноцветному стеклу. Тьма практически разлилась до скалы. «Чтоб ты сдохла, дрянь, как надоело!» — крепкие белые зубы соединились со скрипом, стуком, тихим скрежетом. Черепную коробку вновь заковали в раскалённые цепи. Морозный воздух начал царапать лёгкие и гортань. Сдерживая сточный порыв брани, Селеста постаралась перенаправить его к фильтру — здравому смыслу. Он, очистив предложения от обсценной лексики, выдаст те мысли, которые спустя время она воплотит в жизнь. «Нужно поблагодарить Клавдия… Шпильку мне в ногу, смог же как-то описать Силану Лайю. Жаль, на пире Невия не было, но да не удивительно: мелковата рыбешка — провинциальный претор, чтобы получить приглашения на такое мероприятие… Хорошо, что я поставила на Лайю, очень хорошо. Её слава сейчас сыграет мне службу. Всяк интереснее встретиться с успевшей показать себя, к тому же благородной девушкой, чем непонятно какой девицей, которую мне ещё стоило бы каким-то образом заслать к предателю», — Селеста подняла голову. О, как отчётливо, предельно точно отливали бледно-серебряные полукруги спутников планеты Сол. Казалось, они нависали над нею, словно погремушки над кроваткой ребёнка. Совсем скоро в руках Империи окажется то, что будет способно уничтожать целые планеты. Кривая, усталая полуулыбка линией бордовой помады застыла на мраморном лице. Как же много она вложила в неё… Раздался стук, скорее предупредительный, чем вежливый, потому что дверь распахнулась прежде, чем женщина успела голосом среагировать на наглеца. Среди таковых числились трое: две сестры и её дочь. Остальным за подобную дерзость мог бы прилететь стилус, который Селеста действительно метнула один раз в очень уж зазнавшегося пропретора. Намеренно выбрала траекторию, чтобы тонкая палочка для письма с острейшим стержнем пролетела мимо рыжих волос и вошла дверь, которую тот ещё не успел закрыть. После показательной демонстрации неудовольствия желающих повторять опыт злосчастного оказалось немного. Вернее, он был один. Великий Цезарь, подчас пренебрегающий обычным стуком. В такие моменты хотелось закатить глаза со словами: «Индюк напыщенный». Но она сдерживала себя, ибо никогда неизвестно загодя в настроении ли шутить Император Нео-Рима. Сегодняшним визитёром-наглецом оказалась её дочь. Тасите явно не терпелось спросить что-то у матери, так на неё непохожую. Ни чертами лица — у Селесты более плавные, обтекаемые; ни тоном кожи — у девушки более смуглая, ближе к оливковому; ни ростом — матери приходилось наклоняться, чтобы видеть лицо дочери. Ничем не напоминала Тасита свою мать. И не могла. Прямая аккуратно подстриженная челочка встрепенулось от порывов ночного морского ветра. — Мама, ты отправила той девушке мой подарок?! Селеста медленно развернулась: величественно, плавно, как царица, которой некуда было торопиться. Ещё одно отличие: Тасита всегда двигалась резко, жесты её отличались прерывистостью, постоянной изменчивостью, указывающей на вечные сомнения, теснившие душу юной ученой дамы. Селеста в последний раз сомневалась, когда Цезарь открыл ей свою грандиозную задумку. Не любила она расставаться с огромными суммами золотых талантов за раз. Её же вклад оказался колоссальным, равно как и прибыль, которую Император ей пообещал. Не верить ему у неё причин не было. — Ну разумеется, дорогая. Вместе с Реей и Сильвией. — Ой, я так надеюсь, что ей понравятся авторы, которых я подобрала, — Тасита нервно заправила за ухо длинную темно-шоколадную, почти черную гладкую прядь. — Книги, они, ну, знаешь, как ароматы! Очень индивидуальны! Подбирая, нужно опираться на предпочтения… А когда не знаешь… Селеста зарокотала хриплым смехом. Отошла от окна. Медленно, ибо едва-едва могла шевелить правой ногой. Забыла вызвать доктора, и результат не заставил себя ждать. — Лайя очень милая, совсем как ты, и не привередлива. Понравится ей всё, не переживай попусту, — тяжёлая, крепкая, как у мужчины, рука легла на хрупкое плечо юной девушки. В конце этого лета Тасите исполнилось семнадцать. Она задрала голову, чтобы посмотреть на лицо мамы. Едва улыбнулась. Но, эта легкая, маленькая улыбка согрела сердце Селесты, приобнявшей дочь за плечи. — Верить хочется… Когда ты рассказала мне о ней, я не могла не вмешаться в процесс её обучения! Ведь, согласись, разве она виновата в том, что на её родной планете такая неразвитая система образования? И родиться ей пришлось не в выдающемся семействе… — тонкие, как птичьи лапки, ручки обхватили маму за широкую, крепкую талию. Тасита прижалась щекой к мягкой груди, укрытой роскошным платьем и тяжёлым бархатом накидки. На самой девушке была простая тёмно-синяя туника. Лишь подол был усыпан золотой росписью созвездий знаков зодиака. — Ну что же поделать, тут уже как Фортуна решит. — Странно она крутит своё колесо, — Тасита, смотря на сумрак, поглотивший весь город, задумчиво прошептала: — Вот я училась в классе с девочками. Они такого высокого происхождения были, но такие ленивые! Точно наш кот! Ничего не хотели ни делать, ни понимать. — А им оно надо? — Селеста покачала головой, поражаясь и радуясь наивности дочки. — Перед замужеством экзамен не сдают. — А зря, сдавали бы, может, уровень образования среди благородных девиц и повысился бы. — Зато спрос на этих самых благородных девиц понизился бы. Таков ответ брачного рынка, — приобнимая дочь за плечи, Селеста повела её прочь из кабинета, окнами выходящего на несмолкаемое море. — Мужчине ни к чему слишком умная жена. С такой просто не совладать. — Странно ты говоришь… — И почему же? — Селеста виртуозно изогнула тонкую бровь. Длинные коридоры виллы сплетались между собой посредством крытых галерей. Тонкие колонны придавали зданию вид невесомой, пенистой воздушности, которой был пропитан весь дом Манлиев, начиная от огромного перистиля, заканчивая просторными покоями. Никаких тяжёлых драпировок, как в резиденции Императора. Лишь на арочных окнах коридоров покачивались занавески из тончайшего египетского льна. Тасита шла медленно, в шаг мамы, постукивающей своей роскошной тростью по белым мраморным плитам. Хмуря тонкие темные бровки, девушка произнесла: — Ты описываешь любовь, как укрощение… Словно то, как Пелей пытался завладеть Фетидой. Он держал её крепко, а она становилась то змеей, то львицей, то пламенем. — Потому что, моя милая, шпильку мне в ногу, так оно и есть! Один партнер подминает под себя другого, становится авторитетом в семье, а другой подчиняется. Темно-карие глаза встретились с пронзительно фиолетовыми. Их часто сравнивали с Солнцем и Луной, подразумевая то, насколько разными были яркая мать и скрытная, скромная дочь. Хотя обе не находили в различии ничего плохого. «О, милое летнее дитя! Хоть бы ты такой и оставалась. Не нужно тебе ничего знать о жизни этой блядской, если уж совсем быть откровенной», — тонкие пальцы заботливо сжали плечо, словно оберегая, защищая от неведомых юной девице опасностей реального мира. Тасита глубоко вздохнула, смотря на блестящую звездную дорогу, тянущуюся за тонкими стволами белых колонн. Десятки тысяч раскаленных газовых шаров, отсюда кажущиеся маленькими, как жемчужины, которые украшали лёгкие рукава её туники. — Мне казалось, любовь — это пребывание в гармонии, как Инь и Янь. Селеста выдохнула прошлому, уходящему во мрак царства Орка, где томилась душа её Секста. Горькая улыбка, легкое движение головой. — Может быть только в сказках…