With Understanding

      В кабинете терапевта много синего цвета, а если точнее — изображений с синими птицами. Каким-то невообразимым образом именно эти рисунки вызывают у Каса ассоциацию с домом его бабушки по отцовской линии, который, несмотря на многократные попытки семьи его обновить, сохранил атмосферу тридцатых годов. Доктор Кац выбрала иной подход, комбинируя современное искусство с элементами, навеянными концом пятидесятых.       Кастиэль сидит в настолько удобном кресле, что хочется буквально утонуть в его объятиях.       — Мне начать разгадывать кроссворд, или вы хотите поговорить?       Кастиэль отводит взгляд от украшенного узорами зеркала на дальней стене.       — Как вы думаете, может ли жертва похищения искренне почувствовать что-то похожее на любовь к своему похитителю?       — В целом... — доктор Кац ненадолго задумывается. — Если говорить о конкретных случаях... Я не знаю. Кажется, вы пытаетесь подтолкнуть меня к обобщению. Возможно, если бы вы рассказали о Дине, я могла бы помочь вам прийти к ответу самому.       Кастиэль прячет лицо в ладонях.       — Каким он был? — спрашивает доктор Кац.       — Он не был жестоким.       Терапевт просто кивает. Она не возражает и не бросает косых взглядов, как это сделал бы Бальтазар. И, хоть она и психолог, у неё нет того пронзительного анализирующего взгляда, который он иногда видит у членов отдела поведенческого анализа.       Постепенно Кас пытается рассказать, каким человеком является Дин. Это нелегко, так как приходится опускать многие детали — настоящую историю охотника, борьбу за спасение мира, — поэтому он выбирает те моменты, которые пережил сам во время своего заточения. Он вспоминает первые улыбки и намёки на уважение со стороны Дина; как тот восхищался его работой в ФБР, вместо того чтобы ненавидеть. Кас старается объяснить, что Дин всегда считал его угрозой, опасным заключённым, но не из-за ненависти к правоохранительным органам, а из уважения к его профессионализму. Да, звучит странно, и Кастиэль знает, что его слова полностью противоречат тому анализу, который провели в ОПА, но они правдивы. Дин никогда не считал его своим врагом.       Дин — это человек, который видел в каждом проявлении дружбы настоящий подарок. Он благодарил Кастиэля за каждую мелочь, за малейшие признаки уважения или заботы. В ответ он старался предоставить Касу всё, в чём тот нуждался.       Но пока Кастиэль говорит, он осознаёт, что правда понемногу выходит наружу. Не о монстрах или сверхъестественной завесе, скрывающей мир, а о навязчивом интересе, который Дин проявлял к нему; о его сексуальном интересе; о том, как Дин мягко давил на него, чтобы он сотрудничал: от их первой сделки, по условиям которой они стали делить постель, до похвал, которыми Дин осыпал его, когда Кас соглашался на прикосновения.       — В первый раз, когда мы занимались сексом, когда он... когда он кончил на меня, он потом обнял меня и снова и снова повторял, какой я хороший, какой я красивый.       Доктор Кац просто кивает, внимательно слушая и не комментируя.       По мере того как Кастиэль описывает события в бункере, он начинает осознавать, что действия Дина, по сути, были формой ухаживания, даже если тот не подразумевал ничего подобного.       Дин создавал ощущение, что их близость неизбежна. Он постоянно уверял, что не ждёт ничего конкретного, что примет отказ, но стоило Касу хоть немного ослабить защиту, как охотник тут же касался его лица или клал руку на его поясницу, поднимаясь с ним по лестнице.       — Но я всё понимал, — объясняет Кастиэль. — Я знал, к чему он стремится. У меня нет докторской по психологии, как у вас, но я разбираюсь в механизмах поведенческого давления.       Доктор Кац отвечает:       — Я знаю, что вы разбираетесь, но понимание того, что вами манипулируют, не всегда ослабляет воздействие самой манипуляции.       — Но разве это знание не делает меня ответственным? Я осознавал происходящее. Я должен был сопротивляться сильнее.       — У всех есть пределы, Кастиэль. Нет ничего позорного, когда мы их достигаем.       — Я не сломался. Не тогда. Я... понимал, что происходит, и всё равно решил поддаться, — Кастиэль отводит взгляд и сильно кусает руку, чувствуя боль. — То есть, я... думаю, что решил. Я ответил на его ухаживания, хотя всё ещё был полон решимости сбежать. Но даже тогда я позволял ему... делать со мной разные вещи...       Терапевт молчит, давая ему возможность продолжить.       — Я долго не мог понять, почему позволил всему этому произойти; почему отвечал на поцелуи в те первые разы. Потом до меня дошло, что ради комфорта, безопасности и удовольствия. Я говорил ему «да». Только вот... почему я так быстро отдался ему?       Доктор Кац наклоняет голову, и прядь седых волос падает ей на глаза. Она откидывает её назад, внимательно изучая мужчину.       — Думаю, если мы сможем определить причину, многое из того, что вы чувствуете, станет на свои места.       — Что вы имеете в виду?       — Представьте, что это дело, Кастиэль. Если бы жертва похищения рассказала вам эту же историю. Что бы вы ей ответили?       Кастиэль хмурится.       — Но моя история не похожа на другие дела, с которыми я сталкивался. Дин не был...       — Просто представьте, — произносит доктор Кац. — Ни одна ситуация не будет точно повторять другую, но вы профайлер. Вы лучше многих знаете, что люди склонны следовать определённым шаблонам, осознанно или нет, — она приподнимает брови.       Кастиэль понимает, что может попробовать. Он отстраняется от конкретных воспоминаний о Дине и создаёт в своей голове примерный сценарий — тренировочный профиль. Женщина — ведь большинство жертв подобных преступлений именно женщины — похищена человеком, утверждающим, что любит её. Он обращается с ней в целом доброжелательно, но изолирует и удерживает её, требуя всё большей близости.       — Она... была полностью от него зависима. Непроизвольное желание угодить, выжить и получить утешение. Получить вознаграждение после недель изоляции. Человеческая потребность в социальном взаимодействии и физическом контакте настолько сильна, что может перевесить даже базовые инстинкты выживания, как у того, кто потерялся в лесу и устремляется на любой признак присутствия другого человека, не зная, друг это или враг.       — Это соответствует тому, что ощущаете вы, Кастиэль?       Кастиэль закрывает глаза, чувствуя себя пустым. Когда он снова обретает самообладание, то старается спокойно посмотреть на терапевта.       Но доктор Кац не позволяет себе поддаться на его попытку увести разговор в сторону. Она плавно меняет тему, задавая вопрос:       — Тогда позвольте уточнить: вы дали Дину устное согласие на интимные отношения, верно?       Кастиэль кивает, и ощущение старого, знакомого стыда поднимается у него в груди.       — Были ли вы психологически способны дать согласие?       Кас смотрит на неё.       — Вы ведь знаете, что существуют законы, касающиеся способности дать согласие, а не просто факта согласия. В зависимости от штата, возраст согласия — шестнадцать лет и старше. Влияют также уровень интеллекта и психологическое состояние. Вам это известно. Если кому-то промыли мозги, чтобы он принял свою судьбу, значит ли его согласие что-либо с моральной или юридической точки зрения?       — Нет, — шепчет Кастиэль, хотя не уверен, соглашается он с ней или отрицает её слова.       Он не уверен, хочет ли знать однозначный ответ. В самом начале он сказал Дину то же самое — что его согласие ничего не значит, пока он находится в плену. Тогда Кас имел в виду не столько физическую близость, сколько присоединение к охотнику в качестве партнёра, поскольку это было главной целью Дина. Но разве его слова не распространяются и на всё остальное? Он крикнул их Дину через три месяца своего заключения. Когда он успел забыть о них?       — Вы спросили меня, можно ли полюбить своего похитителя, но главное не то, любите ли вы его, а то, чтобы вы не оправдывали ничего из того, что он сделал, или через что заставил вас пройти. Я думаю, вы и сами это понимаете, Кастиэль. Поэтому вы не можете объяснить отсутствие ненависти к нему, хотя чувствуете себя разбитым. Даже если у вас есть чувства, нормально признать, насколько сильно он вам навредил и что он забрал у вас многое против вашей воли.       — Но он же не принуждал меня силой или... — начинает Кастиэль, инстинктивно ища способ опровергнуть её слова.       — Вы могли дать согласие? — вновь спрашивает доктор Кац. — Были ли вы в состоянии сделать это в той ситуации?       — Я, блядь, не знаю! — выпаливает Кастиэль, вставая.       Женщина складывает руки на коленях, показывая, что она абсолютно спокойна.       — Хорошо. Всё в порядке, Кастиэль. Но понимаете ли вы, почему я задала этот вопрос? У вас смешанные чувства к Дину, может быть, поэтому?       Кастиэль сглатывает и садится обратно, с трудом сдерживая желание что-то взять и бросить. Он взрослый человек, а не капризный ребёнок.       — Можем перейти к другой теме?       — Конечно. О чём бы вы хотели поговорить?       Кастиэль молчит почти две минуты.       — Я рассказал вам много о Дине за последние сорок пять минут. Как вы думаете, он любил меня?       Доктор Кац впервые хмурится.       — Не уверена, что смогу ответить.       — А вы можете хотя бы предположить? — спрашивает Кастиэль.       — Поймите, как психолог я не могу ставить диагноз человеку, с которым не встречалась лично и не проводила оценку, — начинает терапевт, — но кажется, что, несмотря на психическое расстройство, возможно, извращённым образом Дин действительно любил вас. Однако это не значит, что всё, что он делал, было правильным, или что вы ему чем-то обязаны. Он совершил против вас преступления, за которые, по закону, несёт ответственность, и я также считаю, что он ответственен с моральной стороны.       Кастиэль согласен. Но те другие преступления, которые приписывают Дину, — не его вина. Он не может произнести этого вслух. За три сессии он уже достаточно хорошо узнал доктора Кац, чтобы понимать: она не посчитала бы его безумцем за веру в невиновность Дина, однако со временем она стала бы задавать вопросы, на которые он не смог бы честно ответить. Она человек с гибкими взглядами, но не настолько, чтобы поверить, что быть сосудом архангела Михаила — это не просто симптом психоза.       — Он был в отчаянии, — наконец говорит Кастиэль.       — Вы тоже.       Внезапно мужчина начинает смеяться. Ему требуется полминуты, чтобы снова взять себя в руки, и он сам не понимает, откуда взялась такая странная реакция.       — П-простите... Я не знаю, что это было.       — Не переживайте, — говорит доктор Кац с тёплой улыбкой. — У нас осталось всего несколько минут, и мне нужно задать ещё пару вопросов. Думаю, вы хорошо справляетесь, учитывая все обстоятельства, но мне всё равно нужно спросить, хорошо?       Кастиэль кивает.       — После побега вы причиняли себе вред или думали об этом? — спрашивает она. Это первый раз, когда она поднимает эту тему, и почему-то Кастиэль удивлён. Возможно, она не спрашивала раньше намеренно: в работе с психологически уязвимыми пациентами с историей самоповреждений — а у Каса она теперь есть, если учитывать шрамы и показания Дина — подобные вопросы откладывают на потом. Он задумывается, было ли это её решение или она советовалась с Хотчнером или коллегами. Сейчас он уверен, что она не обсуждает его с ними, но при этом могла получить всю необходимую информацию из его досье.       — Нет, ни то, ни другое.       — Никаких мыслей о самоубийстве? Или намерения осуществить такой план?       Кастиэль качает головой.       — Нет.       — Рада это слышать, — говорит она, беря небольшой блокнот и что-то записывая. — И, как профайлер, я уверена, вы хотите знать, почему я не спрашивала вас об этом ранее.       — Да, признаюсь, мне любопытно.       — Я предположила, что вы могли бы воспринять эти вопросы не лучшим образом, хотя, думаю, вы бы скрыли настоящую реакцию, — произносит терапевт с лёгкой усмешкой. — Кастиэль, я действительно считаю вас сильным человеком и понимаю, что вам важно быть таким в глазах окружающих. Это нормально. Просто помните, что я рядом, если когда-нибудь вам понадобится помощь.       Кастиэль не находит слов, поэтому просто кивает.       — Хорошо.       — Если вопросов больше нет, тогда до четверга.       В приёмной сидит Бальтазар, листая журнал и опираясь локтем о колено, которое нервно подрагивает. Кас не понимает, как тот умудряется читать, когда журнал трясётся, но, похоже, в Cosmopolitan его что-то заинтересовало. Постояв немного у двери кабинета доктора Кац, Кастиэль делает шаг вперёд и спрашивает:       — Советы по сексу? Не думал, что тебе они нужны. Давно не устраивал хорошей оргии?       — О, заткнись, — фыркает Бальтазар, бросая журнал на столик, встаёт и потягивается. — Ну, как ты?       Кастиэль немного колеблется и отвечает:       — Неплохо, — и это почти правда. По крайней мере, он уже не в полном раздрае, что, по сравнению с первой сессией, является огромным прогрессом. Сейчас они встречаются с терапевтом два раза в неделю, и если бы после каждого приёма он чувствовал себя таким же разбитым, как в первый раз, то уже считал бы себя жалким слизняком, потерявшим надежду на улучшения.       — Тогда как насчёт пиццы?

***

      Кастиэлю снится сон, в котором реальность переплетается с фантазией. Он видит себя и Дина лежащими в одной постели, а комната вокруг них постоянно меняется: то это его старая квартира, то бункер. Горячие руки Дина скользят по его коже, обнимают за талию и бёдра, пока тот устраивается между его ног. Их губы соединяются в поцелуях — осторожных и робких, хотя между ними чувствуется близость, готовая перерасти в нечто большее. Кастиэль понимает, что жаждет этой близости.       Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, Дин уже внутри него — его движения уверенные и страстные. Каса охватывает волна наслаждения, и он буквально умоляет мужчину о большем, хотя его слова расплываются и теряют ясность, но он точно знает, что просит двигаться быстрее. Дин смотрит на него и улыбается.       И тут Кастиэль просыпается.       В комнате царит полная темнота. Плотно задёрнутые шторы не пропускают свет, лишь красный дисплей будильника чуть подсвечивает пространство. Кастиэль мгновенно осознаёт, что он не в бункере и не в своей старой квартире, куда сквозь занавески всегда проникал свет уличного фонаря.       Его дыхание сбилось, тело напряжено. Он чувствует возбуждение и снимает влажные боксеры, аккуратно касаясь своей эрекции. Он задерживает дыхание, вслушиваясь в тишину, чтобы удостовериться, что не разбудил Бальтазара. Похоже, на этот раз ему удалось проснуться тихо, в отличие от тех ночей, когда он невольно вскрикивал, отходя от сна.       Он гладит себя — один раз, потом второй, вспоминая сон и невероятное удовольствие от Дина внутри него. Каждое прикосновение было таким знакомыми, ведь Дин точно знал, как доставить ему истинное наслаждение. Несмотря на лёгкий стыд, его рука не отрывается от члена.       Почему бы и нет? Он имеет право дарить себе блаженство. Это его мысли и тело.       Кастиэль снова двигает рукой, крепче и увереннее, и его тело, всё ещё охваченное возбуждением после сна, быстро достигает кульминации.       Сперма стекает по его пальцам, принося долгожданное облегчение. Он закусывает губу, чувствуя лёгкую боль, а дыхание с трудом проходит сквозь стиснутые зубы. После долгих недель воздержания его тело наконец получает то, чего так жаждало, и расслабляется на кровати.       Кастиэль лежит несколько минут, позволяя мыслям затихнуть. Затем тянется к простыне, вытирает руку и, скомкав ткань, бросает её на пол. Поднимаясь с кровати, он босиком идёт в ванную и включает свет. Его волосы растрёпаны, лицо немного бледное, но, глядя на себя в зеркало — прямо в глаза, — он не встречает того потерянного выражения, которое ожидал увидеть. Вместо этого он видит гнев.       Даже сейчас, в эту минуту, он осознаёт, что Дин по-прежнему занимает его мысли, всё так же влияя на его желания и контролируя его сексуальность.       Кастиэль не ощущает влечения ни к мужчинам, ни к женщинам, хотя раньше считал себя гетеросексуалом. С момента его побега прошло всего пять недель, и лишь вчера ФБР сняло наблюдение за его квартирой. Он понимает, что для полного восстановления нужно больше времени, — что логично, — но его раздражает, что воспоминания, от которых он так хотел бы избавиться, продолжают его преследовать.       Он не может достичь оргазма, не думая о Дине. Ему кажется, что если бы он смог заинтересоваться кем-то другим, это было бы похоже на измену, и всё же он мечтает о том, чтобы думать о чём-то нейтральном, без привязки к кому-то, хотя бы во время мастурбации; чтобы ум был свободен от образов.       Кастиэль смотрит на душ, но вместо этого направляется к шкафу. Внутри — множество коробок с надписью «хранение», которые Бальтазар так и оставил запакованными. Он начинает искать, пока не находит тёмно-коричневую коробку и снимает с неё крышку. Внутри находятся ещё несколько коробок, включая запертый ящик с пистолетом. Ключ лежит в тайном отсеке рядом, и, найдя его, Кастиэль ощущает лёгкую дрожь в пальцах. Он давно не держал в руках своё личное оружие, а не служебное.       С тихим щелчком ящик открывается, и Кастиэль видит лежащий внутри «Глок». Он достаёт коробку с патронами, медленно заряжает магазин и вставляет его в пистолет, слыша знакомый, успокаивающий звук. Некоторое время он просто смотрит на оружие перед собой.       Он свободен. Об этом нельзя забывать.       Кастиэль надевает джинсы и рубашку, застёгивает на поясе старую кобуру — ту самую, которую носил, работая в полиции. Немного замешкавшись, он кладёт в неё пистолет, затем накидывает пальто, скрывая оружие. Так как он находится в отпуске от ФБР, но не уволен и не отстранён, разрешение на скрытое ношение ему не требуется. Однако лучше, если никто не узнает, что он вооружён.       Тихо пройдя мимо комнаты Бальтазара, Кастиэль выходит на улицу.       Сейчас пять утра, город ещё погружён в темноту, но тёмно-синее небо и уличные фонари отбрасывают жёлтые блики на влажный асфальт. Улицы почти пусты, и лишь одинокая машина проезжает мимо, нарушая безмолвие.       Кастиэль ощущает себя в огромном, бескрайнем мире.       С лёгким сердцем он отправляется на восток, навстречу восходу. Идёт немного быстрее, как будто спешит, но на самом деле просто проверяет, как далеко может зайти, как велико его пространство. Он исследует пределы своего дома, своего города и свою способность двигаться вперёд. Целый месяц за ним присматривали то брат, то агенты ФБР, и хотя Кас понимает, что это было проявление заботы, а не контроль, постоянное наблюдение изматывало его.       Сейчас никто не знает, где он, и никто не может его остановить.       Кастиэль останавливается в парке, замечает скамейку, влажную от ночной росы, и садится. Неожиданно его охватывает смех. Он откидывается назад, смотрит в тёмное небо, где едва заметны одна-две звезды, и касается улыбки на своём лице.       Примерно через десять минут его снова охватывает беспокойство, и он снова пускается в путь, делая круг по парку и выходя к жилому кварталу. В некоторых окнах уже начинают загораться огни. Сейчас вторник, и люди, вероятно, готовятся к началу рабочего дня. Мимо проносится бегун, а чуть позже проходит мужчина с большой собакой. Кастиэль вспоминает об Адити, о том, что оставил её, но...       Он не жалеет, что убежал от Дина. Его чувства к нему всё ещё остаются запутанными, и он не уверен, сможет ли когда-нибудь разобраться в них до конца, но... он не жалеет.       Возможно, его сексуальность до сих пор тесно связана с Дином и тем, как тот научил его получать удовольствие от анального секса, тем не менее он всё равно может быть счастлив здесь и сейчас, прогуливаясь по незнакомым улицам, свободный и независимый, способный выбирать свой путь. Тёплый вес пистолета на боку придаёт уверенности, напоминая, что он больше не беззащитен и не прикован к полу.       Впереди его ждёт работа в ОПА, и теперь он ясно видит своё предназначение: спасение людей, поимка опасных преступников — то, что всегда было смыслом его жизни.       Но всё же... кое о чём он жалеет.       Ему хочется, чтобы друзья поняли, что Дин — не монстр, или, по крайней мере, не такой монстр, каким они его представляют. Он хотел бы, чтобы они поверили в сверхъестественное, но, если честно, ему было бы достаточно и того, чтобы они осознали: Дин нанёс ему травму, но не в тех формах, о которых они думают. Как ещё они смогут видеть в нём равного, если не поймут, что произошло с ним в плену? Раньше ему казалось, что понимание не так важно, что будет достаточно, если друзья просто перестанут осуждать его, но теперь он не уверен. То, как осторожен с ним Бальтазар, будучи уверенным в его страданиях, показало ему, что понимание всё же играет важную роль.       Он должен поговорить об этом с доктором Кац. Пожалуй, стоит поговорить с ней и о внутренней борьбе, и о чувстве стыда, которое охватывает его при попытке достичь оргазма. Он знает, что терапевт здесь, чтобы помочь ему справиться, как и его друзья.       Кастиэль поворачивает на запад и возвращается домой, туда, где спит Бальтазар.       Когда он доходит до двери своей квартиры, солнце уже согревает его спину. Он заходит внутрь. Бальтазар на ногах. Кастиэль успевает только подумать: «Чёрт!» — как тот вскакивает со стула, спотыкается об него и бросается к Касу в объятия.       — Скажи мне, что ты просто вышел прогуляться, — произносит Бальтазар.       — Я просто вышел прогуляться, — отвечает Кастиэль. — Со мной всё в порядке, Бал, честно. Мне захотелось ощутить свободу, понимаешь?       Бальтазар кивает, уткнувшись ему в плечо.       — Да, я так и подумал, когда увидел, что ты взял ключи. Но ты чуть не довёл меня до инфаркта, — он отстраняется, чтобы взглянуть Кастиэлю в глаза. — В следующий раз хотя бы оставь записку, ладно?       Кастиэль улыбается, и на этот раз без всякого напряжения.       — Хорошо, обещаю.       Бальтазар толкает его в бок, и Кастиэль отстраняется.       — Это что?       — Мой «Глок», — объясняет Кастиэль.       Бальтазар моргает своими ледяными голубыми глазами.       — Ты пошёл на прогулку с оружием? — на мгновение он задумывается, а потом решительно кивает. — Правильно. Пристрели этого ублюдка, если встретишь его. Хоть ради меня, если уж не ради себя.       Кастиэль смеётся.       — Я не собираюсь его видеть, Бал. Он понятия не имеет, где я, ты же знаешь. Успокойся. Может, мне приготовить завтрак?       — Нет! Больше никаких угольков вместо яиц! У меня тоже есть пределы, братишка.

***

      В итоге Кастиэль решает пока не касаться темы своих проблем с сексуальной жизнью, считая, что есть вещи поважнее, которые стоит обсудить с доктором Кац. Сейчас его больше заботит, как разобраться в своих чувствах к Дину и к периоду плена, а также восстановить былую уверенность, необходимую для возвращения к работе. Тем более, говорить о замедленных реакциях, ночных кошмарах или проблемах с концентрацией ему проще, поскольку не нужно упоминать сверхъестественное.       С поддержкой Бальтазара и команды ему стало заметно легче. Если у них нет дел, кто-то из них наведывается к нему каждый вечер. Друзья начали вести разговоры быстрее, вынуждая Каса следить за несколькими темами одновременно. Особенно в этом помогает Рид. Когда-то они могли часами обсуждать разные вопросы, возвращаясь к сказанному за час до этого, соревнуясь в остроумии и логике. Дин тоже держал его в интеллектуальном тонусе, но он всё же не гений.       Рид заставляет Кастиэля напрячься, и это приятно. Даже Бальтазар уже стал жаловаться, что они делают слишком много логических скачков, за которыми он не успевает уследить.       — Как ваш брат? — спрашивает доктор Кац на пятом сеансе.       Кастиэль начинает чувствовать себя комфортнее в её кабинете.       — У него всё хорошо. Сейчас он обсуждает с директором возможность продления отпуска, ведь прошло уже почти шесть недель, но я думаю, что, может, ему пора вернуться домой.       — Это серьёзный шаг, — отмечает доктор Кац, приподнимая бровь. — Вы уверены, что готовы оставаться в уединении на долгое время? Вы ведь говорили, что одиночество было одной из самых тяжёлых сторон вашего заточения.       — Именно поэтому Дин и подарил мне Адити, — признаётся Кастиэль. — Но теперь всё иначе: если я не хочу быть один, мне всего лишь нужно… выйти за порог, — Кастиэль слегка улыбается. — Пройтись до кафе за углом. Полистать книги в магазине. Поболтать с кем-то на автобусной остановке.       Доктор Кац одобрительно улыбается.       — Верно. Я рада вашему ответу. Вы собираетесь попросить Бальтазара не задерживаться?       — Пока не решил. Он по-прежнему очень обеспокоен... ну, всей ситуацией, — Кастиэль делает паузу. — Иногда его присутствие даже немного напрягает. Он очень остро реагирует на любые упоминания о моём заточении, хотя и пытается скрыть свои эмоции. Как только я начинаю говорить, например, о книгах про магию, которые читал, или о саде, который пытался разбить, он сразу напрягается.       — Думаю, его реакция вполне естественна, хотя для вас она может быть утомительной. Вы обсуждали это с ним?       — Нет, не вижу смысла. Мой брат не из тех, кто скрывает свои чувства: что у него на сердце, то и на языке. Ему не удаётся сдерживаться или притворяться. Просить его попытаться — всё равно что упрятать джинна обратно в лампу.       Доктор Кац кивает.       — Поняла.       — Есть ещё кое-что, о чём я хотел поговорить, — наконец признаётся Кастиэль.       Терапевт ждёт.       — Это касается моих товарищей по команде. Я хочу, чтобы они поняли, каково мне было в плену, но мне страшно... Что если я не смогу объяснить, что произошло, или они меня попросту не поймут? Думаю, они никогда не воспримут меня как равного, как того, кто восстановился.       — Почему вы думаете, что они не смогут понять, Кастиэль?       Ну, отчасти потому, что он не может сказать всю правду.       — Поведение Дина не совсем соответствует его профилю. Я знаю, что в ОПА при необходимости корректируют профиль, но... я боюсь, что... они решат, будто я защищаю его не из-за реальных фактов, а просто потому, что сломлен или слаб.       — Вы говорили с ними о своём опыте?       Кастиэль качает головой.       — Только о том, что требовалось для его поимки, — да и они не спрашивали. Кас понимает, что не спрашивали из-за уважения, но, возможно, и из-за того, что просто не хотели знать обо всех подробностях, о которых не так-то и легко рассказать... — Я хочу, чтобы они поняли, но что, если моя искренность всё испортит?       — Как она может всё испортить? — спрашивает доктор Кац.       Кастиэль пожимает плечами — словами выразить трудно, остаётся только неясный страх быть непонятым.       — Думаете, они вас осудят? — настаивает терапевт.       Кастиэль качает головой. Женщине удалось убедить его, что этот страх необоснован.       — Я сказал брату несколько... откровенных вещей. Он больше не возвращался к этому разговору, но иногда смотрит на меня так, будто у него сердце разрывается.       — Мне жаль, Кастиэль. Вы говорили об этом с Бальтазаром?       — Нет, — Кастиэль опускает взгляд на свои руки. — Но не хочу, чтобы и остальные так смотрели. Видеть весь спектр боли в глазах Бала уже достаточно тяжело.       — Кастиэль, вы понимаете, что перед вашим возвращением на работу ФБР задаст вам дополнительные вопросы? Они будут не только о вашем плене, но и обо всех обстоятельствах, которые могли бы привести их к Дину?       Интересный подход — вместо того чтобы успокоить его, она акцентирует внимание на неизбежном. Доктор Кац, как заметил Кастиэль, старается быть непредсказуемой. В конце концов, она работает с теми, кто знаком с различными манипуляциями, которые люди используют в общении с психологами и судебными психиатрами. Она не считает, что Кастиэль намеренно лжёт, скорее, она опасается, что он может бессознательно применять такие приёмы.       — Я понимаю, что для признания меня психологически готовым, мне нужно соответствовать стандартам ФБР, включая полный допрос, — отвечает он.       — Это довольно формальный ответ. Как вы сами к этому относитесь?       Кастиэль вздыхает.       — Ужасно.       Доктор Кац даже улыбается.       — Это честный ответ, и это хорошо. Чего именно вы боитесь?       — Быть разоблачённым. Осознавать, что всё... всё, что произошло, окажется в каком-нибудь файле ФБР, который кто-то сможет прочитать.       — Я уверена, что ваша команда сможет сделать большинство информации в файле закрытой, — отмечает доктор Кац.       Пожалуй, она права.       — Но самое важное — это разобраться с вашими проблемами здесь. Я не утверждаю, что это нужно делать немедленно; восстановление у каждого происходит по-разному, и некоторым требуется больше времени и внимания. Но это стоит учитывать в будущем. Когда вы будете готовы обсудить это более подробно, я бы посоветовала поговорить с кем-то из ваших друзей в ОПА. Будьте честны. Судя по тому, что вы рассказывали, они поддержат вас и постараются понять.       — Вы действительно думаете, что это так легко?       — Легко? Нет, вовсе нет, но иногда нам приходится двигаться вслепую, как бы ни хотелось видеть дорогу перед собой.       Кастиэль слабо улыбается.       — Это не то, что я надеялся услышать.       Доктор Кац пожимает плечами в жесте «а что поделаешь».       — Я всего лишь терапевт, Кастиэль, и мне тоже бывает трудно в социальных ситуациях. Это часть жизни. Конечно, если хотите потренироваться со мной, я буду рада помочь, но поскольку мы так много обсуждали Дина, думаю, вам это вряд ли покажется полезным.       Кастиэль медленно кивает.       — Я подумаю над вашими словами.       — Это всё, о чем я могу вас попросить.

***

      На восточном побережье наступила весна.       День прохладный, ещё не чувствуется та удушливая жара, что так присуща лету. Бальтазар с решительным выражением лица привозит Кастиэля на уединённый пляж, держа в руках корзину для пикника. Кастиэль почти двадцать минут сидит на грубом песке, зачарованно наблюдая за волнами, которые словно гипнотизируют, пока не замечает, что брат всё это время остаётся напряжённым. Теперь он смотрит, как Бальтазар собирается с духом, готовясь сказать что-то важное.       — Ну, выкладывай, — наконец произносит Кастиэль.       Бальтазар хмурится.       — Что именно?       — То, ради чего ты меня сюда привёл.       Бальтазар вздыхает, постукивая себя по ноге.       — Мой директор хочет, чтобы я вернулся. Он говорит, что в экстренных ситуациях мне могут дать отпуск, но они не смогут держать за мной место учителя вечно.       Кастиэль ненадолго задумывается.       — Думаю, тебе стоит вернуться.       — Кэсси, но ты ведь всё ещё нуждаешься во мне, — возражает Бальтазар, явно сдерживая раздражение.       — Конечно, ты мне нужен, — прерывает Кастиэль, — но это не значит, что мне нужно, чтобы ты держал меня за руку целый год. Ты мне нужен, но мне также нужна моя независимость.       Бальтазар отводит взгляд, сжав челюсти — слова Кастиэля его задели.       — Ты был... ты был моей опорой, Бал. Больше, чем кто-либо, даже больше, чем ФБР. Я люблю тебя, ты знаешь, — мягко говорит Кастиэль.       Бальтазар берёт его за руку, совсем не обращая внимания на то, как это выглядит со стороны.       — Вот поэтому я и должен быть рядом, ради тебя.       Кастиэль кладёт свою руку поверх руки брата.       — Именно поэтому мне нужно своё пространство. Я хочу вернуться к своей жизни, Бал. Жить, как раньше, без... без постоянного страха. Я не хочу поддаваться, понимаешь?       Бальтазар прищуривается, качая головой.       — Поддаваться мне? О чём ты?       — Дин забрал у меня восемнадцать месяцев. Я не хочу, чтобы он забрал что-то ещё — у меня или у тебя. Ты мой брат, и я всегда буду нуждаться в тебе, но ты любишь преподавать. А я люблю работать в ФБР. Эти две вещи не сочетаются сейчас, так же, как не сочетались и раньше. Я хочу, чтобы мы оба жили так, как мы хотим, а не так, как... как нам навязали. Нам обоим.       — Кэсси... ты уверен? — спрашивает Бальтазар, его глаза темнеют от беспокойства и тревоги. — Я могу уволиться и найти работу учителя здесь...       — Ты ненавидишь здешний климат, — напоминает Кастиэль.       — Ой, заткнись. Да, от холода у меня аж кости ноют. Но дело не в этом.       Кастиэль улыбается.       — Нет, не в этом. Позволь мне вернуть себе ту жизнь, которую я выбрал.       Бальтазар молча смотрит на него несколько долгих секунд.       — А что если... что-то случится? Чёрт, Кэсси, тебе всё ещё снятся кошмары, из-за которых ты и сам не спишь, и меня будишь. Ты до сих пор не можешь нормально приготовить яичницу, а смузи — это не полноценная еда. Что, если тебе понадобится моя помощь в чём-то, о чём мы сейчас и не догадываемся?       — Тогда ты всего в трёх часах полёта, — говорит Кастиэль. — Один звонок — и ты здесь. Можешь приезжать на выходные. Но я хочу, чтобы мы оба вернулись к нормальной жизни.       Бальтазар опускает взгляд, скрестив руки и нахмурившись.       — На каждые выходные?       — На каждые выходные.       Бальтазар отводит взгляд к морю. К удивлению Кастиэля, он молчит почти десять минут, просто наблюдая за синими волнами, задумчиво кусая ногти.       Наконец он поворачивается к Кастиэлю. Говорит медленно, уверенно, с какой-то мрачной решимостью в голосе:       — Пообещай мне одну вещь.       — Ладно, — осторожно говорит Кастиэль.       — Если этот ублюдок снова придёт за тобой, если вопреки всем обстоятельствам он найдёт тебя — убей его, если придётся. Пообещай мне, что ты заберёшь его жизнь, прежде чем позволишь ему забрать свою.       Кастиэль замирает, дыхание перехватывает. Он едва может произнести:       — Бал...       — Я знаю, что ты не ненавидишь его. Иногда, когда ты говоришь о нём, в твоих словах даже звучит что-то… почти тёплое. Но он — зло, Кэсси. Он ранил тебя так сильно. Тебе потребовались недели, чтобы снова привыкнуть к людям, к общению с нами, и ты признался, что он изнасиловал тебя, — хотя Кастиэль этого не говорил, сейчас это не имеет значения. Он видит, как Бальтазар продолжает, его голос всё больше накаляется. — Этот ублюдок причинил боль моему младшему брату, лучшему человеку, которого я когда-либо знал, и он заслуживает смерти за это, — Бальтазар замолкает, изучая лицо Кастиэля. — Ты не замечаешь, но порой вздрагиваешь, когда кто-то к тебе прикасается. И каждый раз, когда мы выходим на улицу, ты выглядишь испуганным.       Кастиэль смотрит на свои руки, сердце бешено колотится в груди. Сможет ли он убить Дина, если это будет нужно, чтобы сохранить свою свободу? Дин не виновен в большинстве преступлений, за которые его разыскивает ФБР, но те, что были совершены против него — да, это его вина. Даже если Дин не причинит ему вреда напрямую, Кас будет оправдан за самозащиту с летальным исходом, чтобы предотвратить собственное похищение.       Но он этого не хочет.       Он не хочет быть узником в бункере, независимо от того, насколько он привязан к Дину. Он не может хладнокровно убить Дина, но он может убить, чтобы защитить себя. И он знает, где окажется Дин — на небесах. Возможно, они ещё когда-нибудь встретятся там, а может, и нет. И если Кастиэль его убьёт, Дин поймёт. Его жизнь всегда была трудной и запутанной, он точно поймёт.       — Бальтазар. Я обещаю. Клянусь своей жизнью, если придётся, я убью его.       Бальтазар обнимает Кастиэля, дрожа и, кажется, сдерживая слёзы. Кастиэль крепко прижимает его к себе, не обращая внимания на то, что вокруг немало людей, и кто-то может их увидеть.       — Хорошо, Кэсси. Хорошо, — шепчет Бальтазар ему на ухо. — Мы вернём всё, что потеряли.