Глава 17/2
20 января 2025 г., 16:48
После недавнего дела с задержанием подозреваемого Кастиэль временно отстранён от основной части работы. Однако в этом есть и плюс: если раньше его постоянно отправляли на задания за пределами штата, то теперь он проводит больше времени дома. Работа в ФБР — дело непростое и крайне нестабильное. Из-за постоянных командировок и загрузки порой не удаётся найти даже минуты, чтобы ответить на сообщение от того же Стефана. Кастиэль не перестаёт удивляться, как Джей-Джей удаётся совмещать работу, семейную жизнь и воспитание ребёнка.
Когда Стефан открывает дверь и видит Новака, его лицо озаряет широкая улыбка, и он жестом приглашает войти. Кастиэль почти всегда носит оружие с собой, но дома привык убирать его в выдвижной ящик под столом. Как только пистолет оказывается на месте, Стефан достаёт две бутылки пива, плюхается на диван и спрашивает:
— Так ты всё ещё под следствием?
— Не совсем, — отвечает Кастиэль. — По стандартной процедуре любое использование оружия агентом должно быть расследовано. Судя по тому, что меня больше не вызывают на допросы, всё уже близится к завершению, — он садится рядом, так близко, что их бёдра соприкасаются, и берёт бутылку пива, которую протягивает Стефан. — Всё нормально. Я через такое проходил уже десятки раз с тех пор, как присоединился к ФБР.
Стефан кивает.
— Можно тебя обнять? — спрашивает он, как всегда заранее.
Кастиэль без колебаний кивает. Стефан мягко обнимает его, закидывая руку ему на плечи и притягивая ближе. Кастиэль поддаётся, устраиваясь удобнее. Его плечо оказывается под рукой мужчины, а голова — на его плече. Напряжение сходит на нет.
Пить пиво в такой позе неудобно, но это неважно. Ему спокойно. В Стефане нет ничего угрожающего: его крепкое тело — результат тренировок в спортзале, а не боевой подготовки. После того срыва Кастиэля он стал особенно осторожным; всегда спрашивает разрешение на любое прикосновение и внимательно следит за его реакцией.
Стефан берёт пульт и включает сериал, который Кастиэль не узнаёт. Раньше телевизионные программы его раздражали, а реклама и вовсе сводила с ума, но теперь он неожиданно находит в них странное утешение. Во время рекламных пауз Стефан рассказывает о своём дне и делится офисными сплетнями.
Когда сериал заканчивается, Стефан нарушает тишину:
— Завтра мне надо рано вставать, — говорит он и отстраняется.
— Можно я останусь? — неожиданно для самого себя выпаливает Кастиэль. Почувствовав, как лицо заливает краска, он спешит добавить: — Не для секса. Просто для компании?
Стефан моргает несколько раз, потом мягко улыбается и кивает:
— Конечно. У меня есть чистая пижама, если хочешь. Э-э, гостевая комната или...?
После его слов Кастиэль чувствует, как напряжение спадает. Он прочищает горло и твёрдо отвечает:
— Твоя.
Стефан вновь улыбается, и эта улыбка настолько милая, что Кастиэль не может сдержать лёгкой улыбки в ответ. Наклонившись, Стефан целует его:
— Я принесу тебе что-нибудь из одежды.
Он встаёт, ставит пустую бутылку из-под пива на журнальный столик и уходит в спальню.
Кастиэль остаётся наедине с тёмным экраном телевизора. Он не собирался оставаться. Абсолютно не собирался. Но теперь понимает, что где-то в глубине души хотел... чтобы его обняли. Чтобы он не был один.
Порой ему кажется, что одиночество всегда было частью его жизни. Сначала — изоляция в любящей, но строгой семье. Потом — отвержение. Затем бесконечные командировки из города в город в роли полицейского и, наконец, как агента ФБР. Как ни странно, самым стабильным в его жизни оказался Дин.
Карьера Кастиэля развивалась так быстро, что он редко задерживался на одном месте больше года или занимался одним и тем же делом. Отношения всегда оставались на втором плане. Бальтазар был важной частью его жизни, но всегда шёл своим путём. Кастиэль никогда не жалел о своём выборе, но близость с Дином заставила его задуматься. Почему она оказала на него такое влияние? Почему даже тогда, когда он видел в нём серийного убийцу, он продолжал испытывать чувство покоя?
Какая-то часть его находила странное утешение в близости. Не в сексуальном смысле — этого он боялся. Но со временем он научился воспринимать интимность как продолжение той связи, которая изначально дарила ему успокоение.
— Подойдёт? — голос Стефана вырывает его из размышлений. Тот стоит в дверях, держа в руках синие пижамные штаны и мягкую футболку.
— Да, спасибо.
— Я пойду чистить зубы. Ты знаешь, где ванная для гостей, — говорит Стефан с улыбкой и уходит.
В ванной Кастиэль медленно раздевается, внимательно изучая каждый участок своей кожи. Оставшись в одних боксёрах, он надевает пижаму Стефана. Она сидит идеально.
Когда Кастиэль возвращается в спальню, Стефан уже устроился на огромной кровати. Места на ней больше чем достаточно, так что они могут спокойно спать, не соприкасаясь. Увидев Кастиэля, мужчина молча забирается под одеяло.
Облизывая губы, Новак кладёт телефон на свою сторону кровати и заранее ставит будильник, чтобы успеть вернуться домой перед работой. Сердце стучит где-то в горле, когда он откидывает одеяло и залезает в постель. Положив голову на подушку, он замечает, что Стефан делает то же самое, повернувшись к нему лицом.
— Хочешь, чтобы я тебя обнял? — тихо спрашивает Стефан. Его лицо выглядит немного обеспокоенным, свет в комнате ещё не выключен.
— Эм... да.
После небольшой возни, сопровождаемой коротким смешком и неловким «ой», Кастиэль устраивается на груди Стефана. Одна его рука обнимает мужчину, вторая прижата к себе. Стефан проводит рукой по его спине, нежно и осторожно. Кастиэль вздрагивает, но не от страха или дискомфорта.
— Выключить свет? — спрашивает Стефан.
— Да. Я не могу спать при свете.
Стефан тянется к выключателю, и комната погружается в темноту. Плотные шторы блокируют даже слабые проблески уличного света.
Через мгновение Стефан тихо говорит, уткнувшись лицом в волосы Кастиэля:
— Может, прозвучит странно, но... спасибо, что доверяешь мне.
На секунду дыхание Кастиэля сбивается.
— Спасибо и тебе.
Через несколько минут Стефан засыпает. Его тело расслабляется, дыхание становится ровным. Кастиэль прислушивается к звуку, чувствуя умиротворение, и вскоре тоже погружается в сон.
Наутро их будит громкий будильник Стефана. Они просыпаются, обнаружив, что до сих пор лежат, переплетя руки и ноги.
Наблюдение за тем, как Стефан суетится, собираясь на работу, вызывает у Кастиэля лёгкую улыбку. В отличие от него, предпочитающего практичные костюмы, Стефан тщательно подбирает одежду, учитывая фасон и цвет.
Перед уходом Стефан целует его:
— Я оставлю тебе ключ.
— Увидимся вечером? — спрашивает Кастиэль.
— Да, хотя вернусь поздно.
Через десять минут Кастиэль отправляется домой. Его сосед, пожилой мужчина, обожающий собак, снова приютил Адити на ночь — как обычно, когда Кас уезжает по работе. Это удобно для них обоих: соседу — для компании, Кастиэлю — чтобы не беспокоиться о домашних делах. Он здоровается с Адити, но вскоре снова уходит. Сосед, который категорически отказывается брать деньги, всегда получает от Кастиэля большие запасы собачьего корма в знак благодарности.
Рабочий день проходит спокойно. К вечеру расследование по делу о стрельбе официально закрывают, и Кастиэль оправдан. Миллер, преступник, выжил и теперь ждёт суда в Иллинойсе.
Вечером Кастиэль возвращается в квартиру Стефана. Он заходит внутрь и расслабляется на диване, который уже стал почти родным. Когда приходит сообщение от Стефана: «Через полчаса, честно», Кастиэль звонит в местную пиццерию и заказывает доставку.
Пиццу привозят за пять минут до прихода Стефана.
— Пицца? — спрашивает тот с надеждой. — Ты просто гений.
Он наклоняется, чтобы глубоко поцеловать Кастиэля. Тот закрывает глаза и полностью отдаётся моменту. Делая шаг вперёд, он оказывается ещё ближе, обнимая Стефана за поясницу. Пиджак Новака давно снят, а рубашка чуть расстёгнута, что позволяет Стефану легко скользнуть рукой под ткань и коснуться его кожи.
Кастиэль тихо стонет.
Стефан отстраняется, но не из-за отсутствия желания — скорее из-за осторожности. Он улыбается и говорит:
— Я умираю с голоду.
— Я тоже, — соглашается Кастиэль. Хотя он говорит о еде, в его словах есть скрытый подтекст. Только вот Стефан этого не замечает, да и Кас не уверен, хочет ли, чтобы тот понял. Хочет ли он чего-то большего, чем совместный сон... сможет ли...
— Поедим? — предлагает Стефан.
Кастиэль отступает и кивает. В этот момент его желудок громко урчит, словно подтверждая предложение.
Стефан смеётся.
Их отношения складываются из тёплых вечеров, нежных поцелуев и неспешных разговоров. Они делятся воспоминаниями о прошлом и рассказывают друг другу о своих семьях, но за всё время, проведённое вместе, Стефан ни разу не упоминает те восемнадцать месяцев, и Кастиэль тоже не говорит о своём плене.
Он до конца не понимает, почему Стефан избегает этой темы, ведь она так сильно влияет на всё, что он делает и чувствует.
Когда Кастиэль второй вечер подряд появляется в спальне в одежде Стефана, он наконец задаёт вопрос, который давно вертелся у него на языке:
— Почему ты не спрашиваешь меня о моём похищении?
Стефан, взбивавший подушку, замирает, затем садится на кровать.
— Думаю, потому что эта тема меня немного пугает.
Кастиэль моргает, устраиваясь на краю кровати.
— Пугает?
— Я боюсь сказать что-то не то, неправильно тебя понять или, ещё хуже, случайно ранить.
Кастиэль смотрит на свои руки, нервно теребя край одеяла.
— Я бы предпочёл, чтобы ты спрашивал, а не молчал и гадал.
Стефан медленно кивает.
— Хорошо.
— Можно задать личный вопрос?
— Мы же в отношениях. Личные вопросы неизбежны, — отвечает Стефан с лёгкой усмешкой.
Справедливо.
— Ты волнуешься из-за того, что я не смогу... быть с тобой?
Кастиэль жестом указывает на кровать, но смысл гораздо глубже: сможет ли он вообще когда-либо построить с ним полноценные отношения?
— Было бы нечестно сказать, что я об этом не думал, — признаётся Стефан. — Но если ты не сможешь, то так тому и быть. Сейчас мы просто узнаём друг друга и изучаем наши возможности, — он пожимает плечами. — Даже не обсуждали, эксклюзивны ли наши отношения.
Очень странно слышать об эксклюзивных отношениях. Очевидно, он не собирается встречаться с кем-то ещё. Он даже не готов заниматься сексом. Пока.
— Эй, — мягко говорит Стефан, наклоняясь ближе. Он касается челюсти Новака, чтобы привлечь его внимание. — У меня никого нет. Я с тобой. Понятно?
Кастиэль кивает.
— Иди сюда.
Кастиэль слегка удивлён, но приближается. Стефан берёт его за руки и помогает лечь на кровать. Они устраиваются бок о бок: агент сворачивается калачиком, а Стефан ложится позади. Их тела почти полностью соприкасаются, но Стефан так и не решается обнять его крепче.
Кастиэль берёт его руку и притягивает к себе, как когда-то делал с Дином.
На этот раз он сам делает выбор, и этой ночью он спит крепко.
***
Через неделю Стефан уезжает в Испанию на серию деловых встреч. Кастиэль сосредотачивается на заботе об Адити и разбирается в своих мыслях. Прошёл год с момента его побега, и за это время многое изменилось. Он больше не тот человек, который вернулся домой и был атакован на кухне в собственной квартире, или тот, кто дрожал от страха, выходя за порог мотеля. Его отношения со Стефаном сильно отличаются от тех, что были с Дином. Стефан дарит ему спокойствие и ощущение безопасности. Рядом с ним нет угрозы, но и нет ощущения той сильной связи, того напряжённого стремления понять друг друга, которые были с Дином. Он испытывает к Стефану влечение — как физическое, так и эмоциональное, — но их отношения лишены огня и боли. Между ними нет интенсивности и глубины. Он не понимает, в том ли дело, что он больше не способен на «нормальные» отношения, или же именно так выглядит здоровая любовь. Даже разговоры с доктором Кац не дают ответа. Дин соткан из противоречий: комфорт и опасность, близость и насилие. Кастиэль так и не простил его. Мысль о возвращении к Дину кажется невозможной. Он сломлен, и, возможно, навсегда, а Дин так до конца и не понимает, в чём ошибся, и насколько глубоко его действия ранили. Под слоями гнева скрывается боль. Боль от осознания, что Дин — его родственная душа, но связь между ними разрушена. Дин всё испортил, и этого не исправить. Кастиэль продолжает страдать. Он пострадал однажды в плену и снова — после освобождения, потому что теперь ничего уже не будет таким, как прежде. Иногда, когда он забывал о манжете на своей лодыжке, на короткие мгновения он ощущал себя по-настоящему счастливым. Но такие моменты были редкостью, потому что за этим мимолётным счастьем всегда скрывались боль и осознание тяжести браслета, который лишил его свободы выбора. У него впереди два выходных. Адити почти не отходит от него. Она постоянно забирается к нему на колени, терпеливо сидит рядом, пока он завтракает за столом, даже не просит еды. Её единственное желание — быть рядом. Когда Кас отправляется в другую комнату или садится на диван, она неизменно оказывается под боком, свернувшись в клубок. Иногда она напоминает ему Дина. Не так, как это могли бы интерпретировать другие, но всё же напоминает. Кастиэль устраивается на диване с одноразовым телефоном в руке. Он с самого начала предусмотрел, чтобы его номер не отображался у Дина, так что тот не может ему позвонить. Он может только ждать, пока Кастиэль свяжется первым. — Алло? — Дин звучит сонным. — Дин, — произносит Кастиэль. — Эй, — говорит Дин, кажется, просыпаясь. — Поздно лёг? — Да, соль и сожжение, — после короткой паузы отвечает Дин, как будто решая, стоит ли вдаваться в подробности. Рутинная работа охотника. Кастиэль ищет, что бы сказать; он даже не уверен, зачем позвонил. Дин пользуется возможностью заговорить: — Я... эм... хотел кое-что сказать. — Да? — Я много думал о том, что... сделал с тобой, — Дин делает глубокий вдох. — Я приковал тебя, как животное. Кастиэль напрягается. Адити ёрзает у него на коленях, чувствуя его напряжение. Эти слова — последнее, что он ожидал услышать. — Иногда ты заставлял меня так себя чувствовать. Питомцем, которого можно держать. — Блядь, — у Дина хрипящее дыхание. Кастиэль слушает, чувствуя себя немного шокированным. — Кас, я... я должен кое в чём признаться. Когда ты был болен и не в себе, ты сказал, что теряешь себя. И ты действительно терял. Ты был, чёрт возьми, агентом ФБР, а я... запер тебя в комнате, держал там и хвалил себя за то, что выпустил тебя наружу после шести ёбаных месяцев. Кастиэль не отвечает. — Хотел бы я сказать, что не понимал, что делаю, но... — голос Дина дрожит. — Я знал. Запрещал себе думать об этом. Потому что я был эгоистом. Я твердил себе, что забочусь о тебе, когда на самом деле причинял тебе боль. Теперь я это понимаю. Это было моё решение. Только моё. И я заставил тебя пройти через ад. Последние слова застывают в воздухе. Кастиэль ищет, что сказать, но все возможные ответы ускользают от него. — Мне жаль, — срываясь, произносит Дин и на этот раз первым вешает трубку. Кастиэль медленно убирает телефон от уха и смотрит на экран. Звонок завершён: продолжительность 1:47. Он моргает, и только тогда замечает, что плачет. Почти десять минут проходят в полной тишине, прежде чем до него доходит, почему. Он плачет не из-за боли Дина. И даже не из-за своей собственной. Он плачет, потому что теперь, услышав эти слова, он точно знает: его страдания были реальными. И это нормально.***
— Алло? — Расскажи мне, — говорит Кастиэль. Дин начинает говорить. Его признания звучат так, словно он исповедуется. Они приходят волнами, будто он только сейчас начинает осознавать весь масштаб своих ошибок. Кастиэль слушает. Вместо того чтобы поделиться своей болью, он позволяет Дину признаваться в своих преступлениях. Дин переоценивает прошлое. Воссоздаёт всё, что происходило между ними, по кусочкам. Он не следуют хронологии. Когда он занят, его слова становятся короче, но дома, в бункере, они — длиннее, глубже. Более подробные. Кастиэль гадает, каково ему там... одному, с призраками прошлого. — И я только что понял, что, блядь, все эти милые вещи, которые я сделал? Я думал, что это были милые, чёрт возьми, вещи. Я думал, что делаю что-то для тебя, но я хотел... я хотел, чтобы я тебе нравился. Я манипулировал тобой так же сильно, как и заботился о тебе, и, блядь, Кас, это тебя сломало, не так ли? Я виноват. — Все те разы, когда я заставлял тебя надевать манжету? Блядь. Должно быть, ты сходил с ума... Ты был вынужден сотрудничать с тем, кто держит тебя в плену. — Ты даже... ты даже лез ко мне только потому, что тебе было больно, — продолжает Дин, его голос дрожит. — И я знал это. Я видел это. Кас, тебе всегда было больно, а я всегда этим пользовался. — Я подарил тебе Адити, чтобы ты не чувствовал себя так одиноко, хотя именно я был тем, кто тебя изолировал. И я гордился собой, как будто сделал нечто великое, — Дин выдыхает. — Знаешь, я чувствовал, что если я перестану охотиться, то больше не буду тебя заслуживать. Но правда в том, что я никогда тебя не заслуживал. Ты не был тем, кого можно заслужить. — После того, как я сбежал от ФБР и рассказал тебе про твоего брата... Кас, я напомнил тебе о том, что ты потерял. И тогда... ты начал заниматься со мной сексом. Потому что я заставил тебя чувствовать себя настолько одиноким. — Блядь, Кас. Я причинил тебе такую боль, что ты начал наносить себе повреждения. Резал так глубоко, тупым ножом... Голос Дина срывается. Его признания всегда звучат с эмоциями, как будто он не может больше держать их внутри.***
Кастиэль и Стефан устроились на кровати, их губы соединены в поцелуе. Новак сидит верхом на бёдрах мужчины, который облокотился на спинку кровати. Руки Стефана скользят под рубашку Кастиэля, нежно касаясь рёбер, пальцы замирают на старом шраме от пулевого ранения. Он задерживается, как будто пытаясь понять, что за история стоит за этим шрамом. Касу приходит в голову мысль, что Стефан, возможно, никогда не встречал любовника с такими отметинами. Они оба возбуждены, хотя Кастиэль одновременно ощущает тревогу. Он вздрагивает, когда одна из рук Стефана скользит вниз, к краю его пижамных штанов, туда, где на бедре виднеются другие шрамы. Шрамы, которые он когда-то нанёс себе сам. Или, может быть, их нанёс Дин — пусть и не своими руками. Кастиэль чувствует, как напряжение проходит по телу Стефана, будто тот собирается задать вопрос, но не решается. Кастиэль мягко кладёт свою руку на руку Стефана. — Извини, мне жаль, — говорит Стефан, его голос тихий, почти извиняющийся. — Всё в порядке, — шепчет Кастиэль, глядя на него. — Хочешь узнать, как я их получил? Стефан подносит руку к щеке Кастиэля. — Если хочешь, расскажи. Голова агента опускается на плечо Стефана. Его голос звучит приглушённо, почти растворяясь в коже мужчины: — Это было после моей третьей и последней попытки побега. Мы дрались. Я проиграл. Он снова заставил меня надеть цепь на лодыжку. И тогда... тогда я сдался. Стефан обнимает его крепче, словно пытаясь защитить от этих воспоминаний. — Я впал в глубокую депрессию, — продолжает Кастиэль. — В следующий раз, когда Дин ушёл, оставив меня одного, я не выдержал. У меня случился срыв, — он берёт руку Стефана и аккуратно кладёт её на свои шрамы. Стефан заметно дрожит. — И я сделал это. Я сделал это с собой. А потом я понял… что... — Кастиэль, тебе не обязательно говорить... Кастиэль поднимает голову и закрывает рот Стефану рукой. — Я понял, что несмотря на всё, что он мне сделал, он был всем, что у меня осталось, и я должен был принять это. Принять его. Стефан смотрит на него, в его глазах смешиваются ужас, понимание и замешательство. — Если есть что-то, что я хочу, чтобы ты понял о тех восемнадцати месяцах, так это то, что я его любил, — Кастиэль убирает руку, но Стефан просто смотрит на него с глубокой печалью в глазах. Он не понимает. Скорее всего, он видит всё так, как и его команда: не как любовь, а как извращённую связь, которую навязал Дин. Кастиэль знает, что на самом деле это было и тем, и другим. — Я никогда не буду тем, кем был раньше. — Ну, — хрипло отвечает Стефан, — единственный Кастиэль, которого я знаю, это тот, кто передо мной. И он мне нравится. Кастиэль смеётся, но его зрение становится размытым. — Мне жаль, что я втягиваю тебя в этот... в этот пиздец. — Всё в порядке, — говорит Стефан. — Это то, что тебе нужно. Я понимаю. — А что насчёт того, что нужно тебе? — спрашивает Кастиэль. — Что если я не могу дать тебе этого? — Ты можешь, — произносит Стефан с грустной улыбкой. — Я всегда был опекуном. Я всегда хотел заботиться о ком-то. Забота о тебе — это дар. Кастиэль целует его, улыбаясь. — Лучше? Кастиэль кивает. — Думаю, нам стоит поспать, — говорит Стефан, обходя тему секса. Может быть, такая осознанность и комфорт всегда исходили от Стефана. Возможно, именно это изначально привлекло его к Кастиэлю. Новак не излучал здоровой уверенности в тот вечер в баре, но всё равно Стефан подошёл к нему, чтобы познакомиться. Он продолжает тянуться, даже после того, как Кастиэль раскрылся, показав все свои раны. То, что это его первый опыт с мужчиной, добавляет всему неопределённости. Кас это понимает. Он почти уверен, что Стефан тоже.***
Последнее дело ОПА продержало их в поле три недели. Это было сложное расследование, но завершилось успешно — они выследили серийного убийцу проституток до того, как он успел убить свою последнюю жертву. Она вышла из больницы через несколько дней. Новак сыграл ключевую роль в поисках места, где преступник держал девушек. После этого команда вернулась домой, взяла несколько дней на восстановление после трёх недель без выходных и нормального сна. Затем Джей-Джей забронировала столик в их любимом ресторане, и вся команда отправилась туда. Ресторан полутёмный, подают классические американские блюда. Кастиэль почти доедает свой огромный бургер с сыром пименто, когда Морган задаёт вопрос: — Я заходил к тебе домой около месяца назад, твой сосед сказал, что тебя не было дома два дня, — говорит он. — Но ты всё равно приходил на работу. Что случилось? Кастиэль краснеет. Джей-Джей, сидящая рядом, замечает это первой. — О-о, у Кастиэля есть девушка? — поддразнивает она. — Парень, — неохотно поправляет Кастиэль. Это не столько связано с его ориентацией, сколько с тем, что он признаётся коллегам в отношениях. И, конечно, это неизбежно вызовет вопросы. — Тот же самый? — спрашивает Морган. — Подожди, ты знал? — притворно возмущается Джей-Джей. — Подробности! — восклицает Пенелопа. Хотчнер молчит, но выглядит развеселённым, наблюдая за Кастиэлем. Рид поступает так же, вероятно, из уважения к его возможному желанию не обсуждать эту тему, особенно учитывая, что он явно избегал её раньше. Росси добавляет: — Ты не можешь оставить нас с этим откровением и не дать подробностей. Кастиэль вздыхает, откладывая бургер. Он понимает, что все они стараются поддержать его, и это не просто любопытство. Их интерес вызван заботой о нём. Поэтому он решает поделиться: — Его зовут Стефан, он инвестиционный банкир, мы встречаемся уже три месяца. Да, я проверил его, и он совершенно нормальный человек. Пенелопа визжит от радости: — О, дорогой, я так счастлива за тебя! — цветок в её волосах трясётся от возбуждения. Кастиэль почти уверен, что она бы перепрыгнула через стол, чтобы обнять его, если бы это было социально приемлемо. Вместо этого она просто излучает радость. — Когда мы сможем с ним познакомиться? Кастиэль стонет. Это наполовину актёрство, наполовину искренность. Стефан с радостью встретится с его друзьями — это Кастиэль всё откладывает. Он не хочет, потому что идея объединить эти две стороны его жизни пугает. Его отношения со Стефаном временами шаткие и туманные, не из-за Стефана, а из-за его собственных проблем. Он всё ещё не уверен, получится ли у них что-то долговременное. Он не думает, что ничего не выйдет, просто не хочет иметь дело с реакцией команды, если отношения закончатся. Теперь же этого не избежать. — Не знаю, позже. — Давайте, ребята, — вмешивается Росси, заметив его состояние. — Оставьте его в покое. Мы познакомимся с этим человеком, когда он будет готов. — Спасибо, — с облегчением отвечает Кастиэль. Они не полностью прекращают говорить на эту тему: Джей-Джей рассказывает о своём муже, Морган упоминает свою девушку, и беседа плавно переходит на тему отношений и работы, но Кастиэль больше не в центре внимания, и этого ему достаточно. Он знает, что друзья хотят поступить правильно, но, как ни странно, сам факт того, что они знают, кажется ему вторжением в личное пространство. Как будто, задавая вопросы о Стефане, они косвенно спрашивают и о Дине. Это не то, что они имеют в виду, но Кастиэль именно так себя чувствует. Ему неуютно. Непринуждённость, которая была у него с командой ОПА, так и не восстановилась полностью. Он не так близок с Ридом, как раньше, и даже с Морганом, несмотря на все усилия последнего, их отношения уже не те. Основную часть времени он не беспокоится по этому поводу. Кастиэль старается расслабиться и насладиться оставшейся частью ужина, а затем возвращается домой к Адити и выдыхает тревогу.***
Неделю спустя Кастиэль лежит в постели с переломанной лодыжкой. Он до сих пор не пустил Стефана к себе домой и даже не сказал, где живёт. В голове звучит голос доктора Кац, напоминающий о гипербдительности. Но проводить неделю в квартире Стефана, пока нога заживёт до состояния, при котором можно будет хотя бы ковылять, он тоже не готов. Так что он здесь, один. Ну, почти один — рядом с ним Адити, а под ногой лежит подушка и плед, небрежно укрывающий его тело. Рид, Пенелопа и Морган пообещали заходить и проверять, всё ли у него есть. Завтра у него выходной, а послезавтра он собирается вернуться на работу с костылями. Скорее всего, кто-то из друзей подвезёт его на машине: правая нога не позволяет водить. На нём не гипс, а ортопедический ботинок, который можно расстегнуть и почесать, если понадобится. Это немного облегчает жизнь. Кастиэль ощущает сонливость из-за обезболивающих. Кровать кажется невероятно удобной — впервые за несколько дней он чувствует себя по-настоящему расслабленным. Вынужденное бездействие даёт возможность думать о том, на что обычно не хватает времени. Он тянется за телефоном и звонит Дину. — Алло? — Теперь я понял, Дин. Почему я с тобой разговариваю, — говорит Кастиэль. — Почему же, Кас? Слова застревают в горле, причиняя боль. Сказать это так же тяжело, как осознать. Наконец, он находит в себе силы: — Потому что я не хочу быть один. Ты единственный человек, который может меня понять. На линии раздаётся шуршание. Дин молчит, слышно только его дыхание. Затем: — Я чувствовал то же самое. До тебя. Эти сорок лет в аду изменили меня навсегда. И Сэм не мог понять. Он пытался, Боже, как он пытался, но он не мог понять. Но мы с ним всё равно держались вместе. Оставались братьями. Возможно, твои друзья никогда не поймут всего, что я сделал с тобой, всей боли, которую причинил. Но, может быть, Кас, им и не нужно понимать, для того чтобы быть рядом с тобой, оставаться значимыми для тебя. — Я знаю, что они мне нужны, Дин. Но мне нужен и ты. Не здесь, со мной, но каким-то образом ты всё ещё нужен мне. — Тогда я буду здесь.***
Поздние прогулки пока что невозможны, поэтому Кастиэль остаётся дома и набирает номер Дина. Дин постепенно проговаривает свои преступления, разбирая их шаг за шагом. Кастиэль почти ничего не отвечает. Сначала ему было слишком больно возвращаться к этим воспоминаниям, потом он не знал, что сказать. А теперь он понимает: то, что Дин сам осознаёт свою вину, является хорошим знаком. Когда дело касается Дина, Кастиэль всегда следует одному и тому же пути — сначала эмоции, потом разум. Сначала сердце, потом анализ. Он наблюдает, как Дин осознаёт масштаб своих поступков, и думает, что это происходит так быстро, потому что та хорошая часть Дина всегда была с ним, даже если долгое время оставалась в тени. Кастиэль просто слушает. Дин говорит о том, как похитил его; заставил поверить, что он дома; предлагал утешение, но только тогда, когда он вёл себя так, как того хотел Дин; и лишал утешения, если он не подчинялся, например, во время его первой и второй попытки побега. На третьей — Кас сломался. Дин рассказывает о том, как принуждал его к поцелуям, вызывая панику, которая доходила до тошноты. — Я сделал это, Кас, — говорит он. Его голос звучит глухо, будто он сам едва может вынести свои слова. — Я раздел тебя догола, когда ты был без сознания, чтобы оказать помощь, до необходимости которой сам же тебя довёл. Я видел всё. И я... я был возбуждён, глядя на тебя. На человека, которого держал в плену. Кастиэль молчит. Дин продолжает: — Я всегда ставил свои желания выше твоих. Каждый божий день. Кастиэль тогда понимал, что поддаётся стокгольмскому синдрому. Он говорил об этом Дину. И Дин помнит. Даже если Кас сам уже почти забыл об этих разговорах. Его чувства к Дину слишком сложны, чтобы их анализировать или давать им название. Винчестер признаётся, что тогда отказывался видеть формирующуюся эмоциональную зависимость и убеждал себя, что действия Каса были проявлением настоящей привязанности, ведь именно в это ему хотелось верить. Кастиэль до сих пор не знает, как бы он назвал свою привязанность к Дину. Но точно не фальшивой. Искажённой, может быть, рождённой из боли, но не фальшивой. — В первый раз, когда мы... когда я изнасиловал тебя, это было сразу после того, как у тебя случился срыв из-за брата. Ты был слаб, Кас. Уязвим. И я воспользовался этим. Когда ты запаниковал, я удерживал тебя, будто помогал. Но на самом деле я делал всё, чтобы ты подчинился мне. Блять... Ты плакал, Кас. Как я мог не остановиться? Кастиэль вспоминает. После того раза он впервые нанёс себе увечья. Он помнит, как решил просто подчиниться, убеждая себя, что ответственность за все последующие действия лежит на Дине. И теперь, наконец, Дин берёт эту ответственность на себя. — Я был твоим миром, — произносит Дин. — Утешение, которое ты получал, когда делал то, что я хотел. И это... это жестоко, Кас. Я забрал у тебя всё и давал тебе то, что тебе действительно нужно, только когда получал то, что хотел сам. Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: я утешал тебя только тогда, когда ты был послушным. Позволял мне оставаться в одной постели с тобой, что само по себе было ужасной сделкой. Но как только ты начинал вести себя так, как должен был, и пытался сбежать, я лишал тебя даже этого. Кастиэль молча слушает, потирая левую лодыжку — ту, что не сломана. — Знаешь, когда я думаю об этом... Аластер делал со мной то же самое. Методы были другими, но суть одна. Может быть, я научился этому у него. Не знаю. Не думаю, что делал это осознанно, но, если честно, я и не задумывался. Старался не думать. В признаниях Дина чувствуется боль, и его, и Кастиэля. Но в этом есть что-то очищающее. Дин называет свои поступки преступлениями, говорит о них прямо. Не только о тех, которые Кастиэль помнит и которые до сих пор терзают его, но и о тех, что он не заметил или забыл. Например, о том, как однажды Дин спросил его, хочет ли он быть свободным, в тот момент, когда не было возможности услышать, понять и ответить. Дин говорит не для того, чтобы получить похвалу — он приходит к этим выводам сам, осознаёт их на уровне разума и эмоций. Это больно, но приносит странное облегчение. Кастиэль слушает, думает и анализирует. Он думает о Дине. О себе. Наконец он говорит: — Это не редкость, когда жертвы травмы начинают причинять другим то, что пережили сами. Он почти чувствует, как Дин кивает, обдумывая сказанное. — Кас... я хочу кое-что спросить. Я не пытаюсь оправдать то, что сделал. Я знаю, что ты через многое прошёл. Но всё ли было так плохо? Быть со мной? — Нет, Дин. Не всё было плохо. Но хорошее не перевешивает зло. Это не весы, — он делает паузу, чтобы его слова дошли до Дина. — Я не весы. — Наверное, я просто хочу чувствовать, что я не абсолютное зло. И это эгоистично... — Дин, — Кастиэль сглатывает. — Ты не зло. Я видел абсолютное зло, насколько это возможно для человеческих существ. Ты не такой. Несмотря на всю боль и гнев, которые он испытывает к Дину, в нём всё ещё есть привязанность. Привязанность к человеку, который шутил, смеялся, ужасно проигрывал в «Монополию». Кастиэль знает, что многим жертвам трудно признать человеческую сторону своих обидчиков, но он никогда не отрицал человечности Дина. — Мне жаль, — произносит Дин. Кастиэль смотрит на потолок, потом его взгляд скользит к одной из чёрно-белых фотографий природы, украшающих стену. — Дин, — говорит он спокойно, — до всего этого ты считал себя в целом хорошим человеком? Дин не отвечает сразу. — Наверное, да. Не всегда, но... я старался делать добро. Наверное. — Твоё чувство идентичности всегда строилось вокруг того, что ты охотник. С самого раннего возраста. Ты выстроил свою личность на этом: на своём отце, но ещё больше на том, кем он был как охотник. «Спасать людей, охотиться на нечисть» — этот принцип был твоей опорой. Думаю, когда ты попал в ад и сломался, разрушилось и твоё представление о самом себе. Кастиэль делает паузу, но Дин молчит. — То, кем ты себя считал, во что верил. Уверен, вернувшись, ты тут же снова погрузился в ту жизнь, которая была до ада. В охоту, в сексуальную распущенность, во всё это. Ты пытался вернуть всё, как было раньше. Я прав? — Да, — шепчет Дин. — Когда ты похитил меня и держал в плену, это окончательно разрушило твоё и без того хрупкое самовосприятие. Ты знал, что становишься плохим парнем, Дин. Ты видел это, но не хотел признавать. Думаю, все твои оправдания сводились именно к этому. Ты цеплялся за образ хорошего человека, даже когда совершал ужасные поступки. По отношению ко мне. Дин вздыхает, его голос звучит напряжённо. — Когда ты так говоришь... это звучит ещё отвратительнее. — Дин, если бы ты был абсолютным злом, тебе не нужно было бы оправдываться. Ни перед собой, ни перед кем-либо. Абсолютное зло не нуждается в самооправдании. Насильники оправдываются перед своими жертвами, но не перед собой. — Но ты не думаешь, что я всё это выдумываю? Я бы не винил тебя, если бы ты так думал... — Нет, — отвечает Кастиэль. — Это не похоже на тебя. Ты умолял меня перестать бороться, перестать бороться за свободу, но ты не оправдывал похищение. Не передо мной. — Ты так... спокойно об этом говоришь. — Дистанция помогает, — говорит Кастиэль, грустно улыбаясь в пустоту. — Это не значит, что ты не причинил вреда. Вреда, которого мог избежать. — Понял. Быть сломанным... не освобождает от вины. Я понимаю, — произносит Дин спокойно, и Кастиэль почти видит, как он кивает. Принимает. Кастиэль обдумывает его слова. — Ты много размышлял об этом, — говорит он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Эм, да. Я немного почитал про домашнее насилие. Но не для того, чтобы подготовиться к этому разговору, клянусь. Просто... в первый раз, когда ты позвонил и сказал, что я даже не осознаю, что сделал с тобой, ты был прав. Я понял, что ты прав. Когда я держал тебя в плену, как... Чёрт. Секунду. Озадаченный и слегка напряжённый, Кастиэль ждёт. — Некоторые из этих вещей я действительно сделал, — голос Дина дрожит. Он тяжело дышит, в трубке слышен глухой стук. Кастиэль моргает, осознавая, что Дин, должно быть, смотрит на экран ноутбука. Он удивляется: Дин действительно провёл исследование? Он готовился к этому? Кастиэль уже привык и доверился тому, что Дин честен в своих признаниях, что он говорит правду, когда утверждает, что слушал все его речи. Но он никогда не думал, что Дин зайдёт так далеко, что вообще будет способен принять их ситуацию как домашнее насилие. Новак не уверен, что думает об этом так же. Кастиэль сидит на кровати, немного ошеломлённый. — Я избивал тебя, унижал, а потом, как ты сказал, умолял не бороться, — продолжает Дин. — Словно бороться было твоей ошибкой, хотя на самом деле это абсолютно правильная реакция. Я даже говорил, что не могу тебя потерять! Это... отвратительно — вешать такое на тебя, заставлять чувствовать себя виноватым за то, что ты делал логичное, рациональное — пытался сбежать. А потом... э-э... я «нормализовал» поведение, притворяясь хорошим, будто позволить тебе выйти на улицу — это великодушие с моей стороны. Дин говорит о цикле насилия — о чередовании жестокости и мнимой заботы. Будучи полицейским, Кас не раз отвечал на вызовы о домашнем насилии; такие случаи актуальны и для его работы в ОПА. — Ты никогда не фантазировал о том, чтобы причинить мне боль, — Кастиэль знает наверняка. Это не в природе Дина, не по отношению к тому, кого он любит, каким бы нездоровым ни было это чувство. — И-и изоляция, — Дин продолжает, словно не слышит. — Чёрт. Нужно продолжать? Да, наверное. Полтора года, Кас, и я вёл себя так, будто я замечательный человек, раз разрешил тебе выйти на улицу после всего, что я сделал. — Дин... Но Дин не останавливается. — И вот тут есть кое-что о жертвах. Я видел в тебе... тревожные признаки, Кас. Я почти полностью лишил тебя уверенности. Ты стал таким хрупким. В первый раз, когда я вывел тебя наружу, ты был... Чёрт. Я сломал тебя. Депрессия? Тревожность? Ты... ты думал о самоубийстве? Кастиэль сглатывает, собираясь с мыслями. — Не совсем. Я никогда не доходил до этого. Хотя, возможно, в итоге мог бы, — он делает паузу. — Самоповреждение было для меня скорее способом эмоциональной разрядки, чем желанием покончить с собой. Сквозь трубку слышны приглушённые всхлипы. Через мгновение Кастиэль понимает, что Дин плачет. Кастиэль крепче сжимает телефон, не зная, как реагировать. Его собственные глаза щиплет. — Кас, — хрипло говорит Дин. — Мне так жаль. — Дин, — мягко отвечает Кастиэль, — тебе нужно успокоиться. Отдохнуть. — Нет! Я этого не заслуживаю... — Дин. Я отдаю тебе приказ. Выключи компьютер и ложись спать. Дин молчит. Затем очень тихо произносит: — Хорошо. Хорошо. Кастиэль почти говорит что-то утешительное, но останавливает себя. — Спокойной ночи, Дин. Он кладёт трубку. На кровать прыгает Адити. Он гладит её, всё ещё чувствуя лёгкое потрясение. Он вспоминает, что последняя стадия исповеди — это отпущение грехов. Но он ещё не готов. Может быть, никогда не будет. Кастиэль вздрагивает, натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза. Ему требуется пятнадцать минут медитации, чтобы успокоиться. Когда он открывает глаза, он думает не как жертва, а как агент из ОПА. Дин действительно изучил тему домашнего насилия. Для Моргана и остальных это могло бы быть значимым фактом, ведь они считают Кастиэля его интимным партнёром. Это предположение нельзя назвать полностью ошибочным, хотя Кастиэль уверен, что Дин выбрал эту тему потому, что исследований и ресурсов по домашнему насилию гораздо больше, чем по жертвам стокгольмского синдрома (или по их агрессорам, если на то пошло). Если Дин серьёзно настроен исправить своё поведение, которое привело к тому, что он удерживал Каса в плену, то это довольно важный шаг вперёд. Теперь всё зависит от Кастиэля. Дин уже начал двигаться по пути изменений, словно толкнув первую костяшку домино. Но будет ли Новак помогать ему дальше? Формально это не его ответственность — он жертва, а не терапевт. С другой стороны, Дин вряд ли сможет безопасно обратиться за профессиональной помощью, не говоря уже о том, чтобы присоединиться к программе для агрессоров, которая представляет собой групповые занятия. Дина разыскивают как агенты, так и власти нескольких штатов, и такие программы тесно связаны с правоохранительными органами. Кастиэль — его единственная альтернатива, кроме тюрьмы, которая и без того несёт угрозу его безопасности. Конечно, Кастиэль не обязан защищать Дина, но он всё равно не хочет, чтобы с ним произошло что-то плохое. Он не психолог и не терапевт, но разбирается в основах, лежащих в поведении Дина. Возможно, он сможет помочь Винчестеру. И, может быть, себе.***
— Ты правда не хочешь, чтобы я сходил в магазин? — спрашивает Рид, внимательно следя за тем, как Кастиэль с трудом выбирается из машины, опираясь на костыли. Он не предлагает помощь, зная, что Новак хочет потренироваться ходить самостоятельно, поскольку несколько недель ему придётся передвигаться на костылях. — Ты же знаешь, я легко запомню твой список покупок. Кастиэль улыбается ему: — На ближайшее время мой список — это только заведения быстрого питания с доставкой. — О, я знаток таких мест, — говорит Рид. — Тогда посоветуй лучшие. Они без труда добираются до квартиры. К счастью, хотя здание не новое, в нём есть лифт, и он всегда работает. Если бы его не было, Кастиэлю, скорее всего, пришлось бы остаться у Стефана — а это значит, целая серия нежелательных социальных контактов, которых он сейчас не хочет. У двери своей квартиры он роняет ключи. Рид поднимает их, молча протягивая другу. — Спасибо, — произносит Кастиэль. Внутри он устраивается на диване, аккуратно вытягивая правую ногу. Рид пишет список проверенных заведений с доставкой и протягивает ему листок. — Джей-Джей сказала, что зайдёт в субботу. Напиши мне завтра, чтобы я знал, что ты ещё жив. «И не похищен?» — чуть было не говорит Кастиэль, но решает, что это плохая шутка. — Хорошо. Через несколько минут после ухода Рида Кастиэль остаётся один. Он заказывает китайскую еду, встречает курьера и берёт одноразовый телефон. Вкусный запах свинины с жареным рисом заставляет его отложить все дела до того, как он утолит голод. Насытившись, он откидывается на спинку дивана, решив пропустить очередную дозу обезболивающего. Спустя пятнадцать минут личный телефон издаёт сигнал. Сообщение. Стефан: «Как ты? Всё ещё хромаешь? Знаешь, я мог бы заехать за тобой, взять фильм, поужинать...». Кастиэль немного медлит, кусает губу, затем отвечает: «Может быть, завтра?». Стефан: «Ты на такси поедешь?». Кастиэль: «Ты можешь забрать меня». Стефан: «ПРАВДА?». Кастиэль усмехается, печатает «Да» и отправляет. В ответ от Стефана сыплются радостные эмодзи. Новак нежно улыбается своему телефону. Он откладывает его в сторону. Затем берёт одноразовый. Тот, что всё больше кажется телефоном Дина. Он набирает номер. — Алло? — Дин, — говорит Кастиэль. — Привет, Кас. Как ты, эм, как ты там? — Проблемы с лодыжкой. Я вроде не упоминал о ней. Но она заживает. — Да? Трещина или растяжение? — Дин звучит обеспокоенно. — Трещина. — Будет ужасно, если не заживёт. — Да, Дин, я знаю, — говорит Кастиэль. — Мне не впервой с таким сталкиваться, — он решает сменить тему: — Чем ты занимался? — Ну, последнее время было довольно тихо. Пара привидений, один вампир... До сих пор не понимаю, откуда он взялся. Ничего нового. А так, я... думал. И продолжаю исследовать. Кастиэль глубоко вздыхает. — Я тоже думал. Я говорил тебе, что хочу, чтобы ты понял, через что я прошёл. — Я стараюсь, Кас. Клянусь. — Я знаю, Дин, — произносит Кастиэль, проводя рукой по телефону. — Но есть кое-что, о чём я хочу, чтобы ты задумался. Ты должен спросить себя: почему ты решил держать меня в плену? Почему выбрал контроль вместо морали? На другом конце линии тишина. — А если я хочу лучше понять, через что ты прошёл? — наконец, спрашивает Дин. — Посмотри, что такое «груминг». — Хорошо, — на другом конце раздаётся небольшой стук, но Дин продолжает: — Я хочу стать лучше. Кастиэль сглатывает. — Тогда выясни, где ты ошибся, — и кладёт трубку. Он чувствует — страх. Просить Дина копаться в той части своей личности, которая причинила столько страданий, — это риск. Что если Дин сойдёт с ума, когда уже так близок к краю? Кастиэль понимает, что Дин слишком сознателен, чтобы использовать свои открытия как способ вернуть его, но это не означает, что его психическое состояние устойчиво. Он знает об исследованиях, касающихся насильников в отношениях, и о том, что они должны делать, чтобы не повторить своих ошибок, а именно чувствовать вину, брать на себя ответственность, менять ценности и работать с последствиями жестокого детства (что актуально для Дина, учитывая, как он говорит о своём отце и детстве). Но Кастиэль также знает, что знания этих вещей обычно недостаточно, чтобы предотвратить рецидив. Требуется лечение. Он и Дин более-менее пытаются пройти терапию для пар без терапевта. Используют только исследования как руководство. Это опасно и глупо. Большинство специалистов сходятся во мнении, что жертвы и их обидчики не должны проходить совместную терапию, даже если насилие было эпизодическим, тем более если речь идёт о похищении. Доктор Кац, вероятно, сняла бы его с работы в поле, даже если бы Дин был только бывшим партнёром, а не разыскивался за похищение и многочисленные серийные преступления. И всё же это кажется правильным.***
— Пошли спать? — спрашивает Стефан, взбивая подушку и потирая глаза. Кастиэль смотрит на кровать, потом на Стефана. Его живот сжимается от напряжения. Этот момент он обсуждал с доктором Кац, мысленно разыгрывал всё заранее, чтобы убедиться, что хотя бы в теории чувствует себя комфортно. Они рассмотрели возможные ошибки: что он может запаниковать, что Стефан может запаниковать, и что делать при любом исходе. Кастиэль всегда планирует всё до мелочей. Стефан замечает его напряжение и спрашивает: — Что-то не так? — Нет, всё в порядке, — отвечает Кастиэль, стараясь удержать дрожь в голосе. Он знает, что нужно просто спросить, но слова застревают в горле. Вместо этого он снимает футболку, обнажая кожу, и забирается на кровать, аккуратно избегая больной лодыжки. Он не ложится. Облизывает губы. — Можно мы... поцелуемся? На лице Стефана беспокойство сменяется желанием. — Да, конечно. Он садится, тянется к Кастиэлю и кладёт руки ему на бёдра. Их губы соприкасаются, и они начинают целоваться. Сначала осторожно, но Новак не хочет осторожности. Страх всё ещё где-то рядом, но он хочет избавиться от него. Хочет страсти. Он прикусывает губу Стефана, тянет её, чувствуя, как его тело откликается. Стефан стонет, пытаясь уложить Кастиэля на кровать, но тот слегка отстраняется. — Позволь мне быть сверху, — просит он. — Конечно, — соглашается Стефан, откидываясь назад. Кастиэль устраивается сверху, запускает руки под рубашку Стефана. Его пальцы скользят по груди, играют с волосками, а затем находят соски. Мужчина выгибается навстречу, и Кастиэль ощущает его возбуждение — твёрдую линию члена через боксёры и пижамные штаны. У него самого эрекция. Он просовывает бедро между ног Стефана и начинает двигаться, создавая трение. — М-м-м, так хорошо, — говорит Кастиэль, его голос дрожит от возбуждения. Он добавляет, чтобы быть предельно честным: — Ты заставляешь меня чувствовать себя хорошо. — Как далеко ты хочешь зайти? — спрашивает Стефан, кусая челюсть Кастиэля и шепча ему в кожу. Кастиэль рад, что Стефан спросил, потому что понимает, что ему нужно прояснить свои желания. — Мы можем просто тереться друг о друга? Вот так. Стефан кивает: — Да. Кастиэль сверху, его нога прижимается к члену Стефана. Их движения сливаются в общий ритм. Кастиэль упирается руками, чтобы дотянуться до его губ и поцеловать, а Стефан тем временем касается его тела: проводит руками по бокам, легко скользит по шраму от огнестрельного ранения и проходит по шрамам на бедре. Он проводит ладонями по рёбрам, прежде чем остановиться на сосках. Кастиэль наклоняется ближе, целует его и шепчет: — Не останавливайся. Он теряет счёт времени, но всё сильнее ощущает близость кульминации. Воздух насыщен запахом возбуждения Стефана, под ним образуется влажное пятно, когда тот продолжает двигаться. Вместо страха Новака охватывает большее желание. Дин мелькает в его мыслях, но он сосредотачивается на настоящем моменте — на человеке, с которым он сейчас. — Стефан, — стонет он, и в следующий момент волна наслаждения накрывает его. Его тело выгибается, а потом расслабляется, и он падает вперёд, но Стефан успевает его поймать, чтобы они не ударились, и аккуратно укладывает рядом. Кастиэль на мгновение теряет связь с реальностью. Его внимание сосредоточено на послевкусии, мелких волнах удовольствия, от которых он дрожит. Потом он замечает, что Стефан не достиг оргазма. Стефан тянется рукой в свои боксёры и начинает ласкать себя. Его взгляд тёмный, дикий, дыхание тяжёлое, но он не отводит глаз от Кастиэля. Кастиэль действует почти инстинктивно. Он протягивает руку, касается члена Стефана через ткань, обхватывает ствол пальцами. Этого оказывается достаточно — спина Стефана выгибается, он громко стонет и кончает прямо в его руку. — Блять! — выдыхает он, а затем расслабляется, его тело дрожит. Кастиэль чувствует лёгкое головокружение от радости. Он улыбается, когда Стефан восстанавливает дыхание и поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Стефан отвечает ему медленной, тёплой улыбкой. Кастиэль касается его лица, проводя ладонью по щеке, изучая черты, как будто заново запоминает их. Он замечает всё: мягкость кожи, редкую щетину, которая появляется лишь через несколько дней. Его пальцы задерживаются на губах, и он тихо говорит: — Спасибо. — И тебе, — отвечает Стефан. — За то, что доверился мне. Кастиэль не находит слов, чтобы что-то ответить. Они поднимаются и по очереди идут в ванную, чтобы привести себя в порядок. Кастиэль надевает одежду перед тем, как лечь в кровать. Но когда они прижимаются друг к другу, она уже не кажется барьером.***
Лодыжка Кастиэля заживает до того, как он снова решается позвонить Дину. Частично он откладывал этот звонок, чтобы дать Дину время подумать, частично — чтобы почувствовать, что контролирует ситуацию, а ещё потому что он занят. В ОПА проводится формальная проверка, которая занимает огромное количество времени у Новака, поскольку он, помимо Пенелопы, единственный, кто не выезжает на задания. Ну, и Хотчнер — начальник никогда не избегает таких мероприятий. Кастиэль до сих пор не совсем понимает, как Хотчнер вообще справляется. Сегодня субботний день. Обычно Кастиэль звонит Дину после работы, вечером. Но сегодня он сидит в кресле у окна, укрывшись пледом, и наблюдает за улицей. В доме напротив на первом этаже расположены небольшие магазины, так что район совмещает жилую и коммерческую зоны. Кас пару раз заходил в супермаркет за перекусом, но до химчистки так и не добрался — чаще просто выбрасывает рубашки, если на них остаются пятна крови. Устроившись поудобнее, он набирает номер. — Да? — Привет, Дин. — Привет, Кас, — Дин, кажется, только что чем-то занимался и теперь шумно выдыхает, садясь. — Я, эм, изучал информацию... — Я не хочу говорить об этом, — неожиданно для самого себя перебивает Кастиэль. Дин замолкает, явно сбитый с толку. — Ладно. О чём ты хочешь поговорить? О чём он хочет поговорить? Сам факт звонка подразумевает, что Кастиэль что-то хочет сказать. Но что? Все их разговоры всегда касались боли — чаще его собственной, иногда, косвенно, боли Дина. Это тяжело. И всё же он понимает, как мало знает о Дине. Кроме того, что тот переживает. Дин говорил, что покончит с собой, если он уйдёт. Кастиэль ушёл, а Дин всё ещё здесь. Любопытство движет им — не из чувства вины, а просто потому, что оно есть. — Я могу сидеть в тишине, — с лёгкой иронией говорит Дин. Кастиэль долго обдумывает ответ, прежде чем медленно произносит: — Какой была твоя жизнь? — Ты имеешь в виду с тех пор, как... ты сбежал? — Дин звучит неуверенно. — Да. — Эм... я могу рассказать, но ты уверен, что тебе интересно? — Я хочу знать, — отвечает Кастиэль, не слишком задумываясь. — Моя жизнь была одинокой, — Дин делает паузу. — После смерти Сэма было так же, то есть... я всё время натыкался на его вещи. Крышки от бутылок, которые он разбрасывал — Сэм всегда промахивался, особенно когда был пьян. Или его заметки, которые он оставлял в книгах. В комнате с магическими артефактами их было больше всего — он записывал всё подряд, потому что архивы «хранителей знаний» организованы плохо; а часть так и вовсе утеряна. Иногда находил его одежду в корзине для белья. Одинокий носок. И сразу понимал, что он Сэма, ведь у него были просто гигантские ноги, — он прочищает горло. — С тобой похоже. — Похоже на что? — тихо спрашивает Кастиэль, чувствуя сдавленность в горле. — Я всё ещё сплю в нашей постели. То есть, в той постели... ну, ты понял, о чём я. Раньше она пахла тобой, — голос Дина становится тише, он ненадолго замолкает. — Когда запах исчез, я вернулся в свою старую комнату, — он коротко смеётся, явно болезненно. — Но я вернулся. Ради воспоминаний. Хороших. Я просто делаю то же, что и после смерти Сэма. Загружаю себя работой. Забочусь о бункере, слежу за крупными проблемами. Наверное, странно, но я надеюсь, чтобы случилось что-то, что могло бы занять всё моё внимание и силы. Но в основном всё тихо. Только гнёзда вампиров, которые я выслеживаю. Это... это то, что ты хотел узнать? — Отчасти, — Кастиэль немного двигается в своём кресле. — Ты думал, что однажды у тебя на пороге появится ФБР? Дин отвечает без раздумий: — Да, какое-то время. Честно говоря, я был удивлён, что прошёл месяц. Я просыпался посреди ночи, лежал и думал: стоит ли взять пистолет и проверить? Или подождать... их. Я не виню тебя, Кас. Именно поэтому я дал тебе координаты. Чтобы ты сам решил, как поступить. Кастиэль переводит взгляд на окно. — У меня было такое же чувство. Только я прислушивался не к ФБР, а к тебе, — он сглатывает. — Это пугало меня. — Прости, Кас. Кастиэль несколько минут молчит, глядя в окно. Дин терпеливо ждёт. Он редко говорит о Сэме, особенно так. Для большинства людей это нормально — Сэм умер. Но для Дина, знающего ангела, смерть — понятие неоднозначное. — Ты думаешь, Сэм знает? О том, что здесь происходит? — Эм, может, что-то знает. Вообще, обычным людям трудно наблюдать за земными делами, находясь на небесах. У меня был такой опыт, я знаю, — а у Дина действительно есть такой опыт: однажды его убили и отправили в рай. — Хотя сейчас, наверное, проще, чем тогда. Если Сэм вообще смотрит. Знаешь, Сэм всегда был умнее меня. Он знал, как не мучить себя тем, что нельзя изменить. Он умел отпускать. Так что, может быть, он и не смотрит. А может, смотрит. Не знаю, — голос Дина звучит приглушённо. — Надеюсь, что нет. Я знаю, что мне придётся за всё это отвечать. Но... он же мой младший брат. — Дин... — Я потерял его уважение ко мне много лет назад. Я знаю. Но всё равно кажется, что должен быть для него тем, на кого он равняется, понимаешь? А это? Ты? Я даже представить не могу, что бы он сказал. Кастиэль молчит, не зная, что ответить. — Сэм всегда был лучше меня, знаешь. Всегда. И с головой у него было куда меньше проблем. — Ты думаешь, у тебя проблемы с головой, Дин? — Чёрт, да, — смеётся Дин, и в его смехе звучит искреннее веселье. — Ад окончательно свёл с ума, но я всегда был таким. Эти слова привлекают внимание Кастиэля. Он всегда знал, что Дин стремится быть «нормальным» мужчиной, несмотря на жизнь охотника. — Всегда? — Я потерял голову, когда Сэм уехал в колледж, — признаётся Дин. — Ты знал, что он однажды сбежал из дома? Мы искали его неделями. А когда отец вернулся домой... — Что случилось, когда он вернулся? — спрашивает Кастиэль, чувствуя, как в животе сжимается что-то неприятное. Дин долго молчит, прежде чем нехотя отвечает: — Он был в ярости. Сказал, что я полный неудачник, и если Сэм умрёт — я буду виноват. Он заставил меня снова и снова пересматривать всё, что произошло. Указывал, где я ошибся, как дал Сэму слишком много свободы, как не защитил своего младшего брата. Говорил, что моя задача — держать его в безопасности. — Сколько тебе было тогда? — Шестнадцать, так что должен был быть смышлёным. Сейчас я понимаю, что не был слишком мягким с Сэмом, но я должен был знать, куда он может пойти. Я должен был следить за ним постоянно. — Тебе было всего шестнадцать, Дин, — возражает Кастиэль. — Ты отвечал за двенадцатилетнего ребёнка. — Я заботился о Сэме с девяти лет, Кас. Тут нет оправдания, — резко отвечает Дин. — Я знал, что там, снаружи. Я знал, что должен делать. — Дин, ты был ребёнком, заботящимся о другом ребёнке, — настаивает Кастиэль. — Я был ребёнком охотника, Кас. Возможно, в этом и заключается вся проблема. Джон Винчестер явно оказывал на Дина невероятное психологическое и эмоциональное давление. Требовать успеха в задаче, которая непосильна даже взрослому, — это эмоциональное насилие. Кастиэль видел, как Дин замолкал, стоило разговору коснуться отца. Джон сознательно привязал Дина к Сэму, доведя эту связь до нездоровой степени. Возможно, он действовал из страха, но в результате у Дина сформировалось искажённое чувство собственного достоинства и его самооценка серьёзно пострадала. Долг и обязанность всегда были частью разговоров о Сэме, как и навязчивая потребность ощущать себя нужным. Та же потребность, которая однажды заставила Дина похитить Кастиэля и не давала отпустить. — Но ты отпустил Сэма, — тихо говорит Кастиэль. — Да. Я отпустил. Это был его выбор, Кас. После всех раз, когда я не уважал его решения, я должен был это сделать. Он всегда будет моим младшим братом, но он был мужчиной. Хорошим человеком, — шёпотом отвечает Дин. — Это всегда было так? Между тобой и Джоном? Из-за Сэма? — Или из-за охоты. Слушай, отец любил меня. Он пошёл в ад ради меня, Кас, я знаю это. Но он был человеком с миссией. Личные разговоры никогда не были его сильной стороной, — Дин, наверняка, пожимает плечами. — Было, как было. — Ты не винишь его. — Папа и Сэм были очень похожи. За исключением того, что для него охота всегда была временным занятием. Но для папы? Не знаю. Думаю, он бы никогда не остановился. После стольких лет это стало для него смыслом жизни, — Дин вздыхает. — Пожалуй, я пытаюсь сказать, что понимаю его мышление. — Звучит так, будто ты всегда чувствовал себя второстепенным, Дин. По сравнению с братом или отцом. — Не по сравнению с Сэмом, — возражает Дин. — Ну, сначала, возможно, да. Но потом я понял: дело было не в том, чтобы оставить меня. Он просто хотел своей жизни. Свободы. Если бы Кастиэль был рядом, он бы сейчас посмотрел на Дина с недоверием. — Дин, именно в этом ты и провалился со мной. Дин молчит. — Дело было не в том, чтобы оставить тебя, даже до того, как я полюбил тебя. Дело было в том, чтобы у меня была своя жизнь. Свои собственные выборы. — Я знаю, что у меня проблемы с чувством покинутости, — шепчет Дин. — И это ещё мягко сказано. — Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, Дин? — настаивает Кастиэль. — Да, понимаю. Я... я вижу это. Я не хотел снова терять кого-то настолько важного для меня, — его голос дрожит. — И я причинил тебе боль. Как Сэму, только ещё хуже. Я его не удерживал. Как я дошёл до такого? Иногда всё предельно очевидно. А иногда... нет. Может быть, это и хорошо. Видеть, понимать, но на другом уровне не иметь возможности придать смысл всему, что произошло. Потому что никакого смысла в этом нет. Морально, вдали от семьи, Дин всегда остро чувствовал правильное и неправильное. Но его способность любить была искажена эмоциональным насилием, которое он пережил от отца, и бесконечными испытаниями жизни. — Но ты всё-таки понимаешь. — Думаю, да. И это пугает меня. Как я мог так поступить? Как я мог так поступить с тобой?! — Почему ты выбрал контроль, Дин? — тихо спрашивает Кастиэль. Вот в чём суть. — Сэм оставил меня. Он оставил меня одного. И я могу умереть, Кас. Я мог просто закопать себя на шесть футов под землю, и, возможно, так и следовало поступить, — голос Дина ломается. — Но я боялся остаться без любви. Кастиэль сидит, потрясённый глубиной этих слов. Слова вызывают в нём мощный порыв сострадания. Дин понимал решение Сэма пожертвовать собой, чтобы закрыть ад, но эмоционально это воспринималось как недостаток любви к нему — той любви, которую он сам всегда испытывал к брату. — Мне жаль. — Тебя любят, Дин. Я не хочу, чтобы ты сомневался в этом. Любит ли его Кастиэль? Даже он сам не знает ответа. Может быть, да. Но сказать этого он не может. — Твой отец и брат любили тебя. Я уверен, они всё ещё любят. Там, в раю. — Всё ещё? — шепчет Дин. — Да, Дин. Всё ещё. — Ты лучше меня, Кас. Хорошо это или плохо? Для Кастиэля всё не так просто, когда речь идёт о Дине. Новак всегда мог видеть стереотипных злодеев как сложных и многослойных личностей. Это была перспектива, которую он должен был сохранить, чтобы быть уверенным, что его работа не будет искажена предвзятостью (по крайней мере, не больше, чем это допустимо для профайлера). Винчестер разрушил эту перспективу до неузнаваемости. Личные чувства Кастиэля слишком переплетены с его пониманием психологии Дина. Он никогда не будет видеть его объективно — и не хочет. Дин хмыкает, затем говорит, его голос дрожит: — Ты дал мне повод для размышлений. Можем закончить на этом? — Конечно, Дин, — отвечает Кастиэль. Ему не нужно доводить Дина до точки, где тот сломается. Это не цель. — Спокойной ночи, Кас, — тихо говорит Дин и кладёт трубку.***
Жизнь Кастиэля теперь состоит из слоёв. Снаружи они кажутся отдельными, но в глубине всё тесно переплетено. Он не рассказывает команде о Дине — слишком рискованно. Они могут что-то заподозрить, подметить ошибку, которую Кастиэль старается скрыть. Со Стефаном проще. О Дине можно говорить, если упоминать его в прошедшем времени. Даже если случайно скажешь лишнее, Стефан не поймёт всей значимости. Для него Дин — просто часть прошлого, а не настоящего. В отличие от других, Стефан не профайлер. Есть нормальная жизнь Кастиэля, и есть Дин. Скрытый, почти нереальный, но всё равно влияющий на него. Как слова доктора Кац влияют на состояние Каса, так и слова Дина. Это опасно. Но не кажется опасным. Будет ли Дин держать слово, если точно узнает, где находится Кастиэль? Это всё ещё вопрос. Даже с учётом предвзятости самого Новака. Но видно, как Дин отчаянно старается выполнить обещание, как он пытается осознать весь вред, который причинил. Кастиэль всё видит. И верит. Когда Дин говорит об этом — ясно, честно, снова и снова — что-то внутри Каса успокаивается. Возможно, потому что на каком-то уровне и в какой-то степени, он уважает Дина. Доктор Кац говорит, что Кастиэль добился огромного прогресса. Она регулярно сообщает Хотчнеру о его общем состоянии (без подробностей). Испытательный срок, скорее всего, продлится год, и у Новака ещё несколько месяцев, прежде чем посещение терапевта перестанет быть обязательным. Он не уверен, будет ли продолжать их сессии по собственной инициативе. Разговоры о его отношениях со Стефаном помогают. Это не то, что он готов обсуждать с Дином, даже если бы тот был настроен на такой разговор. А Дин, возможно, готов. Из той же потребности всё исправить. Но Кастиэль не хочет ставить его в такое положение. И ему нужно больше личного пространства, когда дело касается Стефана. В результате одного случая Кастиэль попадает в больницу с травмой головы. Кроме обильного кровотечения и швов всё обошлось — даже сотрясения нет. Рид шутит, что после возвращения он стал магнитом для происшествий. Дома, в единственном месте, откуда он всегда звонит Дину, он сворачивается в постели и набирает номер. — Алло? — Дин. — Кас, давно не говорили, — голос Дина звучит расслабленно, хотя и подавленно. — Был занят, — отвечает Кастиэль, борясь с желанием почесаться. — Наложили несколько швов на лоб. — Ты в порядке? — в его интонации слышится напряжение. — Да, я в порядке. Завтра вернусь на работу. — Хорошо. Рад, что с тобой всё нормально. Кастиэль делает паузу, ожидая, продолжит ли Дин. Когда тот молчит, он спрашивает: — А ты? Всё в порядке? — Да. Да, я в порядке. Просто много думал. О тебе, в основном. В прошлый раз, когда они говорили, речь шла о Дине, и поскольку Кастиэль просил Дина подумать об этом, это вызывает у него интерес. — О чём именно? — Ты упомянул груминг, поэтому я немного разобрался, — говорит Дин. Усиливаются помехи и какие-то лязгающие звуки, может быть, открывание и закрывание двери. — И я понял, что это правда. Я обучил тебя. Чтобы ты принял меня. Чтобы ты занялся со мной сексом. Кастиэль знает, что груминг обычно ассоциируется с детьми, подвергающимися насилию, но это также касается взрослых. Часто это происходит с теми, кто пережил травмы, имеет психические заболевания или просто обладает личностными чертами, которые делают их уязвимыми для манипуляции. Это всегда начинается постепенно, шаг за шагом. — Да, — осторожно соглашается Кастиэль. Он не уверен, что Дин сознательно этим занимался, но видит, что это происходило в какой-то степени; он приучал его любить анальный секс. — Я говорил, что ты для меня особенный, — сухо усмехается Дин. — И ты действительно особенный, я не лгал, но это было манипуляцией. Это должно было убедить тебя, что я должен что-то значить для тебя. Я намеренно уделял тебе внимание, восхищался тобой, говорил, как сильно ты мне нравишься, как я всё время думаю о тебе. Я делал всё, чтобы ты доверял мне. И я пользовался этим. Особенно в начале, до того, как я узнал настоящего тебя, Кас, а не специального агента Кастиэля Новака, — Дин замолкает. — Не то чтобы у меня было огромное уважение к правоохранительным органам. По какой-то причине последнее предложение заставляет Кастиэля улыбнуться, но он молчит. — Я изолировал тебя от всех и всего. Я приковал тебя к полу. Это была не просто физическая изоляция. — Я знаю, — тихо говорит Кастиэль. Дин выдаёт ему ровный поток слов, почти не запинаясь, как будто он готовился заранее. — Принудительное объединение, заставляющее тебя чувствовать, что ты на моей стороне. Я рассказывал тебе свои секреты и слабости, чтобы ты чувствовал, что мы на одной стороне. Я говорил о себе, будто я особенный. Моя история о спасении мира. Всё это делало меня кем-то, кому можно доверять. Но на самом деле я думал только о том, как затащить тебя в постель. Я хотел, чтобы ты сдался. Я учил тебя любви, которую ты не хотел. Я ломал тебя. Кастиэль слушает молча. Его мысли возвращаются к тому, что Дин начал разговор с фразы: «Просто много думал. О тебе, в основном.». Почему? Всё, о чём он говорит, касается его собственных действий. Тогда почему Дин сказал, что думал именно о нём? — А ты... когда я постепенно начал заставлять тебя заниматься сексом, делить постель, целоваться, когда я тёрся об тебя, ты чувствовал стыд. Смятение. Я видел это. Ты испытывал отвращение. Тебя вырвало. Ты ударил кулаком по зеркалу голой рукой. Ты плакал, Кас. — Ты никогда не хотел причинить мне боль, — наконец произносит Кастиэль. — Сколько супругов, подвергшихся насилию, говорили то же самое? — спрашивает Дин. Его следующие слова застревают в сознании Кастиэля. Голос Дина тихий и уверенный: — Ты не любишь меня, Кас. Но я люблю тебя. Гудок. В Кастиэле поднимается волна паники. Он снова набирает номер, но звонок уходит на голосовую почту. Он смотрит на телефон долгую минуту, потрясённый и неподвижный. Не из-за того, что Дин только что сказал, а из-за того, что он сам прекратил разговор. Дин почти никогда этого не делал. Обычно он ждал, пока Кас завершит разговор. Он оставался на линии, слушая или говоря, даже если ему было неудобно. Он отвечал, даже если только вышел из душа, был посреди расследования или сталкивался с призраком. Дин никогда не вешал трубку. Никогда. Кас не совсем уверен, что думать о психическом состоянии Дина. В процессе разрушения собственных оправданий Дин разрушил большинство своих эмоциональных барьеров и опор. Кастиэль всегда это знал. Вот почему, когда он видит, как Дин борется, он пытается поддержать его. Он не хочет, чтобы Дин погиб — ни от рук ФБР, ни от своей собственной. Он хочет, чтобы Дин жил. Может быть, Дину просто нужно время. Это нелегко для Кастиэля, но и для Дина тоже. Так же, как он сам когда-то ждал неделями, прежде чем снова связаться с ним, возможно, Дину сейчас нужно то же самое. И всё же остаток дня Кастиэль не может избавиться от беспокойства.***
Три дня спустя Кастиэль почти опаздывает на работу. Его волосы ещё влажные после душа, а повязка на лбу слегка перекошена. В одной руке он держит чашку горячего кофе, в другой — восхитительно пахнущий шоколадный пончик. Доедая пончик в лифте и отпивая последние глотки кофе, он направляется в офис с неожиданной лёгкостью в походке. Поскольку никакой информации о новом деле не поступало, он удивляется, обнаружив, что все собрались в конференц-зале. Сквозь полузакрытые жалюзи он видит коллег, сидящих за столом. Остановившись на мгновение, он решает подойти ближе. — ...он сознался, всё записано и подписано. Завтра его официально обвинят, — голос Хотчнера доносится из-за двери. Не желая подслушивать, Кастиэль открывает дверь и заглядывает внутрь. — Доброе утро. Все взгляды моментально устремляются на него. Хотчнер серьёзен, как всегда, но сейчас его выражение лица особенно тяжёлое. Остальные выглядят не менее напряжённо. — Заходи, — произносит Хотчнер. — У нас есть новости. Кастиэль медленно садится, насторожённый. Когда Джей-Джей неожиданно кладёт руку ему на плечо, его сердце пропускает удар. — Что случилось? Морган отвечает: — Прошлой ночью Дин Винчестер сдался полиции Уичито.
