With Understanding

      Дин сидит в тюремной камере и шёпотом повторяет три слова:       — Я прощаю тебя. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя.       Он осознаёт, что говорит вслух, и заставляет себя замолчать. Опускает руки с головы, подтягивает колени и сплетает пальцы.       Кас, наверное, уже далеко — миль двадцать, не меньше. Дин не знает, увидит ли его когда-нибудь снова, но слова «Думаю, да» значат для него целый мир. В них надежда.       Он оглядывает камеру — шесть на девять футов. Кровать, туалет и крошечный столик, складывающийся в стену. Тесно. Зато вокруг нет ножей и демона, приказывающего продолжать над ним пытки или занять место палача ему самому. Нет боли. Только одиночество. Дин понимает: он это заслужил.       Кас не обещал, что не станет молиться Анне, но и не мог — не при агенте Моргане, который внимательно слушал каждое их слово. И всё же сам факт, что Кас просто отпустил ситуацию, позволил Дину попрощаться и, чёрт возьми, простил его, говорит о многом. О том, что он не станет обращаться к Анне. Кас, как никто другой, знает разницу между прощением и забыванием. Дину нужно быть здесь. Не только ради него, но и ради самого себя. Чтобы привести голову в порядок. С жизнью, в которой он постоянно убивал монстров и пил до отключки, подобное было невозможно.       Последнюю неделю его трясёт от ломки — с тех пор, как он резко бросил пить в тот же самый день, когда решил сдаться; поступить правильно перед Касом; принять наказание за грехи, которые действительно совершил.       Тело от новых татуировок болит.       Кас сказал, что не хочет его смерти, и Дин надеется, что так оно и есть. Поэтому он сделал всё возможное: прошёл несколько ритуалов очищения, набил шесть татуировок — в основном на торсе. Федеральная тюремная система оказалась на удивление любезной и сразу же определила его в одиночную камеру. Раньше демоны были бы главной проблемой — их невозможно удержать решёткой. Но теперь, благодаря Сэму, можно не волноваться.       Если его отправят в общий блок, придётся быть начеку, но пока он относительно уверен: ближайшую неделю останется в живых.       Если верить адвокату, приговор вынесут через две недели. Впереди много свободного времени, и Дин пытается решить, как его провести.       Здесь нет монстров, которых нужно убивать. Это не чистилище — не место, где он провёл месяцы в одиночестве, без сна, утопая в бесконечной резне. Здесь три приёма пищи в день, небольшая библиотека и серые стены.       И, конечно, Кас.       Живое привидение, преследующее его.       Может, такие мысли и неправильны, но Дин уверен: за последние восемь месяцев он тоже стал призраком для Кастиэля.       Он думает, что мог бы написать охотничий справочник. Собрать в одном месте всё, что знает об оккультизме. Хотя бы ради того, чтобы довести адвоката до сердечного приступа, когда тот попытается отбить обвинения в серии убийств по всей территории США. Дин не собирается признавать вину за то, чего не совершал, а также не намерен облегчать полиции работу, позволяя свалить всё на себя.       Он смеётся.       А потом плачет.

***

      Дин не произносит ни слова, когда судья зачитывает приговор. Двести пятьдесят один год, который предстоит отбывать один за другим.       Странным образом его даже устраивает, что большая часть срока — за изнасилование.       Пожизненное.

***

      Через месяц Техас экстрадирует его по делу, которое может закончиться смертной казнью.

***

      Дин назначил встречу с судебным психологом, который хотел обсудить его дело, но они так и не успели поговорить.       Он находится в федеральной тюрьме Техаса, пока штат готовится к суду. Учреждение максимальной безопасности, состоящее из небольших блоков. Возможно, поэтому его отправили в общий блок — он, Дин Винчестер, опасен, но пока не осуждён за убийство, плюс ко всему ведёт себя спокойно. Дин предполагает, что таким образом власти хотят сократить расходы.       Ему всё равно.       Когда он был моложе, в шумных барах ему не раз приходилось слышать насмешки над своими «красивыми губками». Не раз он избивал людей за такие слова. С возрастом подобные комментарии либо исчезли, либо приняли другую форму. Впрочем, Дин всегда умел защитить себя от обычных людей.       В первый же день один из заключённых попытался напасть на него в душевой. Дин без колебаний придушил его, а после, проигнорировав взгляды и перешёптывания, спокойно закончил мыться. Два дня в карцере — и он снова на свободе.       Дин знает, что в тюрьме есть своя иерархия, помимо официальной администрации. Он уже бывал за решёткой — как правило, недолго — и хотя в последний раз, когда его поймало ФБР во время плена Каса, его сразу отправили в одиночку, чаще всего он находился среди остальных заключённых.       Поэтому он ведёт себя спокойно. Не реагирует, когда кто-то называет его «пидором», «сосунком» или как-то ещё в пределах скудной фантазии местных. Пусть говорят что хотят — ему плевать. Главное, чтобы его не трогали, не пытались втянуть в свои игры. Он уже решил: любые угрозы или нападения встретит силой.       Он предпочитает не замечать окружающих.       Дело даже не в том, чтобы просто отсидеть срок — ему придётся здесь жить. По-настоящему жить. По крайней мере, пока его не отправят на смертную казнь. А это лишь вопрос времени. Дин замешан в слишком большом количестве убийств. Рано или поздно присяжные поверят уликам.       А пока ему нужно как-то выживать, находить общий язык с окружающими, иначе без общения он просто сойдёт с ума — как это чуть не случилось в чистилище.       Он наблюдает, как заключённые сбиваются в банды по расовому признаку, но не примыкает ни к одной. Игнорирует компании убийц и насильников. Они сторонятся его, что только к лучшему.       На пятый день, в столовой, напротив него усаживается какой-то парень, покрытый татуировками. Дин даже не удосуживается их рассмотреть.       — Так что, у агентов ФБР тугая задница? — произносит тот.       Дин откладывает ложку с чем-то неразличимым. Внутри поднимается злость — глубокая, яростная, с острыми, режущими краями, до боли знакомая ему со времён ада.       — Не смей говорить о нём.       Татуированный ухмыляется:       — Да брось. Кто не мечтал хорошенько поиметь копа? А тебе выпал шанс...       Дин взрывается. Одним рывком перескакивает через стол и с размаху бьёт ублюдка. В глазах вспыхивает красная пелена. Он хочет поговорить о Касе? О Касе? Никто не смеет говорить о нём. Он убьёт любого, кто попробует. Дин уверен. Он должен Касу, и страх перед тем, чтобы покалечить человека, умер вместе с ним в аду, когда он сломался. Поэтому он даже не колеблется.       Он переваливается через стол и нависает над парнем. Татуированный поднимает кулаки, подтягивает ноги для удара, но Дин быстрее. Четыре точных удара ломают тому рёбра с обеих сторон. Ещё один — челюсть. Последний впечатывается в живот. Дин с силой опускает ногу на бедренную кость. Громкий, рваный крик, и хруст ломающейся кости под его ботинком.       Один из приятелей татуированного решает вмешаться, пока охранники только начинают реагировать. Дин валит его одним ударом локтем в лицо — с такой силой, что тот теряет сознание на месте. Второй, третий — падают следом. Их уличные драки — ничто против его опыта. Их кулаки — не ровня его ударам.       Каждое разбитое лицо, каждый хруст ломающихся костей приносит удовлетворение.       В конце концов, охота требует умения получать удовольствие от убийства монстров.       Охранники врываются в столовую. Дин делает усилие, чтобы не сопротивляться, когда они начинают бить его дубинками. Он чувствует удары, чувствует, как ноги подкашиваются, как тело падает на холодный пол.       Он смеётся, пока один из ударов не попадает по черепу.       Дин теряет сознание.       Сознание возвращается медленно, пробираясь сквозь гулкую, пульсирующую боль в голове. Дин пробует осмотреться — привычный инстинкт после травмы — но тут же понимает, что не может пошевелиться. Ремни сковывают движения.       Белый потолок. Несколько стальных шкафов по углам комнаты. Вот и весь его обзор.       К нему подходит врач.       — Какое сегодня число? Знаете, где вы находитесь? Что последнее помните?       — Техасская тюрьма. И как охранники вырубили меня.       Врач кивает и делает пометку в карте Дина.       — Внутричерепного кровоизлияния нет. Проведёте здесь ночь под наблюдением, а утром — в одиночку.       Он разворачивается и уходит, так и не взглянув Дину в глаза.       Дин с глухим стуком роняет голову на жёсткую подушку.       Ну что ж, будем надеяться, что второй раз проходить через это не придётся.

***

      Две недели в одиночной камере проходят в размышлениях о Касе. По крайней мере, после того, как утихает мучительная головная боль.       Последний раз, когда Дин говорил с ним, Кас снова работал полноправным членом отдела поведенческого анализа. У него был парень, но Дин почти ничего о нём не знает — даже имени. Он подавляет привычное чувство собственничества, которое вспыхивает при одной только мысли об отношениях Каса с кем-то. Всё, что ему известно, — работа и отношения дали Касу столь необходимую стабильность.       Дин вспоминает их первый телефонный разговор, тот самый, когда Кас кричал на него, обвиняя, что он сломал ему жизнь, и желал ему гореть в аду, а затем последний — спокойный, почти отстранённый. Кас тогда просил Дина задуматься о своих поступках, по-настоящему понять, зачем он совершил всю мерзость, все ужасные вещи.       Дин знает: Касу стало лучше. Он смог оправиться, выбравшись из оков.       Дин слабо улыбается и встаёт, находя удобный ритм шагов. Проводит пальцами по бетонной стене, ощущая глубокие царапины, оставленные кем-то до него. Одиночная камера маленькая — по сути, просто коробка с металлической дверью. «Она совсем не похожа на ад», — напоминает он себе. Иногда стены давят, поднимается тревога, но он умеет справляться.       И всё же тюремное заключение странным образом облегчает жизнь. Когда он передал Касу координаты бункера, он искренне считал, что шанс оказаться в руках отдела поведенческого анализа — пятьдесят на пятьдесят. Если бы Кас и отверг его, сдав полиции... что ж, имел полное право.       Тогда Дин надеялся, что сможет хоть как-то загладить вину перед ним. Отказ от контроля — единственное, что приходило в голову, помимо извинений, да и извинения не стоят ничего. Он хотел заслужить прощение, удержать хотя бы крохотный шанс на контакт. Хоть что-то. Хоть кого-то.       У него была слепая надежда.       Настоящее невежество.       Кас всегда был умнее его. Он понимал, что никакое «искупление» не имеет смысла, если сам человек не понимает, в чём именно его вина. Дин наконец понял, увидел всю правду, от которой теперь просто не может отвернуться. Не может закрыть глаза на всё дерьмо, что натворил. На то, как сильно он ранил Каса.       По-настоящему ранил.       Кас сказал, что не хотел умирать, но Дин до сих пор не уверен, говорил ли он правду. Дин помнит, как нашёл его в саду, всего в крови — красное на зелёном. Слишком близко. Слишком страшно. А потом Кас выбрал выживание. Выбрал здравый смысл. Выбрал отдать себя ему, потому что иначе просто не мог.       Всё из-за Дина. Это его вина. Его ответственность.       Поэтому он должен быть здесь. Даже если Кас хотел бы видеть его на свободе, на воле было бы слишком опасно.       Для Каса.       Потому что Дин всё ещё любит его. Всё ещё хочет. Всё ещё помнит тепло его тела, его улыбку и смех. Помнит, как Кас видел его насквозь, пробирался сквозь все защиты. Видел Дина.       Дин по-прежнему жаждет быть рядом, даже зная, что не заслуживает. Что не заслуживает Каса.       Дин боится самого себя.       Кас смог восстановиться, когда оказался на свободе. Что если и Дин сможет, будучи вдали от внешнего мира.

***

      Когда Дина, наконец, выводят из одиночной камеры и возвращают в обычную, у него появляется новый сокамерник.       Он замирает в дверях, но охранник бросает короткое:       — Заходи.       Дин повинуется, и дверь со скрежетом захлопывается за его спиной. В тюрьме строгого режима заключённых выпускают на прогулку по сменам, а большую часть времени они проводят взаперти. Его предыдущий сосед предпочитал молчание, так что им жилось вполне спокойно.       Дин скрещивает руки на груди и ждёт.       — Привет, я Дэниэл, — произносит новый сосед, разворачиваясь к нему.       Мужчина лет шестидесяти, с тёмной кожей и сутулыми плечами, похожий на сварливого старого дядюшку — с редкими волосами, ползущими назад, и дружелюбной улыбкой.       Дин несколько секунд молча разглядывает его, а затем бросает:       — Верхняя койка моя.       — Конечно, конечно, — легко соглашается Дэниэл, кивая. — Так, ради выживания: я старик, а ты только что вышел из карцера за то, что отправил четверых в больницу. Чего мне не делать?       — Ты знаешь, за что я здесь? — спрашивает Дин.       Дэниэл снова кивает.       — Агент ФБР. И, насколько я слышал, впереди у тебя ещё суд по смертной казни.       — Не говори о Касе, и мы поладим, — сухо отвечает Дин.       Дэниэл сглатывает.       — Понял.       На секунду в камере повисает тишина, а потом он осторожно спрашивает:       — А про что-нибудь другое можно? Пятнадцать часов в день без разговоров — пытка похуже одиночки.       Дин молча запрыгивает на верхнюю койку, на ходу подхватывая оставленную там книгу.       — Думаю, можно.       — Хочешь узнать, за что я здесь? — доносится снизу голос Дэниэла.       — Ты невиновен? — без особого интереса спрашивает Дин.       Дэниэл хрипло смеётся.       — Ни капли.       Дин откладывает книгу в сторону.       — Тогда ладно. Почему бы и нет.       — Я убил свою жену.       Дин моргает, глядя в потолок, не зная, что чувствовать.       — Напился, разозлился и разбил ей череп, — спокойно говорит Дэниэл. — А утром, когда протрезвел, сам вызвал полицию, — в его голосе звучит нечто похожее на тоску. — Почти тридцать лет здесь.       У Дина пересыхает во рту.       — Ты жалеешь об этом?       — Каждый день.       Дин колеблется. Хочет задать вопрос, но не знает, получит ли ответ, или Дэниэл воспримет его неправильно.       — А кроме сожаления? Ты что-нибудь ещё делаешь?       Дэниэл долго молчит.       — Хочешь честный ответ? Я уже старик, в чём-то даже размяк.       — Ага.       — Прошёл терапию. Групповую. Индивидуальную здесь не дают, если только ты не начал размазывать дерьмо по стенам. Они стараются, знаешь ли, чтобы мы, выйдя отсюда, не вернулись к старым привычкам, к насилию. Те, кто ходит на такие занятия, становятся объектами насмешек, но мне плевать на мнение двадцатилетних уличных громил. Я видел, как они приходят и уходят, как живут и умирают здесь. Они несчастны, — он делает паузу. — Хотя, наверное, в тюрьме никто не счастлив. Да и не должен быть.       Дин поворачивается лицом к стене.       — Спокойной ночи.       Он сделал свой выбор. Он осознаёт всё, что причинил Касу. Теперь главное — не допустить повторения.

***

      На следующее утро охранник выводит Дина из камеры и ведёт к судебному психологу. Его адвокат предупредил его о разговоре с ней (посоветовал полностью избегать общения), потому что её будут интересовать не только преступления, за которые он сейчас судится, но и те, что он совершил против Каса. Дин знает из разговора с Касом, пока тот был его пленником, что серийных убийц начинают интервьюировать только после того, как они признаны виновными, так как исследования таких преступников помогают подразделениям поведенческого анализа и другим подобным организациям понять, как они мыслят и действуют. Поэтому Дин не особо удивлён, что психолог хочет с ним поговорить.       Он не совсем понимает, что будет говорить, потому что с одной стороны, адвокат прав, а с другой — молчать бессмысленно. Его не выпустят из тюрьмы, и смертной казни ему всё равно не избежать. Да и вообще, ему любопытно.       Охранник приковывает его к столу, но на этот раз довольно длинной цепью. Он не сможет дотянуться до другой стороны стола, но и не будет вынужден наклоняться.       Через несколько минут в комнату с охранником входит женщина средних лет. Она блондинка с пепельными волосами, уже с примесью седины. Одета в чёрный деловой костюм, на каблуках, которые гремят по полу, когда она отодвигает стул и садится. Её осанка идеальна, а на носу маленькие очки. Она кладёт свой чемодан на стол, но не открывает его.       — Здравствуйте, Дин.       Дин изучает её. Он привык к «мистеру Винчестеру» или «заключённому». Видимо, это новая тактика.       — Здрасьте.       — Спасибо, что согласились поговорить. Меня зовут доктор Меррис, я судебный психолог. Я изучаю жизни и дела людей, подобных вам. Я хочу провести с вами интервью, чтобы лучше понять вас. Есть ли у вас вопросы? — говорит она прямо, лаконично и по существу.       — Что вы хотите узнать? — настороженно спрашивает Дин.       Доктор Меррис складывает руки и вежливо улыбается.       — Всё, что вы готовы мне рассказать.       Дин закатывает глаза.       — Нет, вы что-то конкретное хотите, я хочу понять, что именно.       — Хорошо. Меня интересует ваше детство и то, как оно повлияло на вашу преступную историю. Я провожу исследование на эту тему.       — Как оно повлияло на мою преступную историю? То есть вы не заинтересованы в самой преступной истории?       — Ну... — женщина делает паузу, — значительная часть вашей преступной истории всё ещё ожидает судебного разбирательства. Наши встречи не будут частными и не подпадают под законы о конфиденциальности. Всё сказанное будет записано в публичные документы.       Дин медленно кивает.       — То есть вы хотите собрать информацию о моём прошлом, пока ждёте приговора по делу о серийных убийствах? Вот что вас интересует? Не Кас?       — Да. Конечно, если вы захотите поговорить об агенте Новаке, я с радостью учту, но мои предыдущие исследования показывают, что вы, скорее всего, не будете готовы.       Учитывая, что их встреча задержалась из-за драки, которую начал Дин, — вполне логично. Он уверен, что она знает о той драке.       — И в чём моя выгода? — спрашивает он.       — Мне не раз говорили, что тюрьма — место довольно скучное, Дин, — отвечает она, поднимая одну идеально подстриженную бровь.       Дин смеётся.       — Да, да, — он отводит взгляд, задумываясь. — Так вы психотерапевт? Психолог? Получается, вы прошли всю ту подготовку, которую проходят психологи?       Она моргает.       — Да, кроме того, я прошла специальную подготовку и исследование в области криминальной психологии.       — То есть вы занимались терапией и подобным?       Она немного настороженно отвечает:       — Да, занималась, правда давно.       — А... а как вы думаете, какая цель у тюрьмы? — спрашивает Дин.       Женщина явно ошарашена.       — Ну, это сложный вопрос. Я считаю, что некоторые люди слишком опасны, чтобы отпускать их в большой мир. Но я также думаю, что тюрьмы должны заниматься реабилитацией, а не только наказанием. Они должны работать над тем, чтобы уменьшить количество людей, которые возвращаются обратно, не решив те проблемы, из-за которых они совершили преступления.       Дин хмурится.       — Для меня... Я... я хочу поступить правильно по отношению к Касу, — он замолкает.       Доктор Меррис ждёт.       — Вы верите в рай? — спрашивает Дин.       Она отвечает медленно, и Дин чувствует, что ей не привыкать к таким вопросам.       — Да.       Дин кивает.       — Я тоже. И если я когда-нибудь встречу Каса там, я хочу быть... хорошим. Вы понимаете, что я имею в виду?       — Вы переживаете, что не сможете помириться с агентом Новаком в раю? — кажется, она пытается угадать.       — Да. Как насчёт того, чтобы заключить сделку?       — Я слушаю.       — Вы поможете мне разобраться, почему я причинил боль Касу и сделаете так, чтобы я не повторил этого, а я расскажу вам всё, что захотите. И не только о моём детстве, но и о многом другом. Я подпишу отказ. Я знаю, что отсюда я не выйду живым, и как-то не думаю, что мои детские проблемы будут настолько интересными для вас, чтобы вы приходили сюда больше нескольких раз.       Доктор Меррис долго смотрит на него. Дин уверен, что их разговор для неё принял довольно странный поворот: жизнь после смерти, терапия, и то, что Дин не волнуется о своём приговоре по делу о смертной казни.       — У меня есть несколько условий, прежде чем я соглашусь, — говорит она.       — Хорошо.       — Я не буду контактировать с агентом Новаком для вас. Хочу, чтобы это было ясно.       Дин быстро кивает.       — Я не хочу, чтобы вы беспокоили его. Он двигается вперёд, я знаю.       — Любая терапия, которую я проведу, не будет подпадать под медицинскую конфиденциальность из-за своей специфики. Прежде чем начать, я проверю, сможет ли тюрьма организовать для вас индивидуальные сеансы, которые будут подпадать под законы о медицинской конфиденциальности. Мне нужно выполнить все необходимые процедуры, — произносит она.       — Хорошо, — соглашается Дин, его уважение к ней немного растёт.       — Если мне не удастся организовать для вас частную терапию, то всё, что вы скажете об агенте Новаке, будет записано и станет частью публичных материалов. Вы, похоже, переживаете за него, и я хочу, чтобы вы полностью осознавали: то, что вы скажете, может повлиять на него.       — Я понимаю, — отвечает Дин. Он постарался сделать своё признание максимально сдержанным, но и достаточно ясным. Он не упоминал, как Кас плакал, как причинял себе боль, все те вещи, которых Кас мог бы стыдиться. Дин знает, что ему пришлось рассказать ФБР немало, чтобы вернуться и официально записать все события, и, вероятно, его терапевт знает все грязные подробности. Но те комментарии о Касе, которые он слышал в тюрьме, заставляют его осознавать, что всё, что он скажет, может иметь реальное значение. — Спасибо, — добавляет он.       Доктор Меррис несколько секунд молчит, а затем говорит:       — Хорошо. Если вы готовы подписать отказ, я подготовлю документ, который ваш адвокат должен будет рассмотреть, и вы подпишете его. В документе будут перечислены все ваши права, то, от чего вы отказываетесь, и с чем соглашаетесь. Есть вопросы?       Дин молча качает головой.       Впервые она улыбается ему. Дин не может понять, эта улыбка вежливая или искренняя. Ему интересно, сколько социопатов она уже опросила и считает ли его одним из них.       — Увидимся через две недели, — говорит она.

***

      Адвокат Дина приходит в ярость, но Дин подписывает документы. Его дело переходит в фазу предварительного судебного разбирательства.

***

      Доктор Меррис отличается тем, что не реагирует.       Когда Дин оказался в колонии для несовершеннолетних за кражу еды, ему назначили обязательную терапию и первичное обследование психического здоровья. То же самое произошло, когда его арестовали агенты ФБР из отдела поведенческого анализа (ОПА) и отправили в тюрьму строгого режима — его снова проверили на психические расстройства. Все те врачи вели себя профессионально, но также пытались проявить какое-то тепло или понимание.       Доктор Меррис остаётся холодной, что немного заставляет Дина чувствовать себя насекомым под микроскопом, но, с другой стороны, такая ситуация даже успокаивает его. В её отношении нет фальши, что даёт ощущение, что она не пытается манипулировать им, как это часто происходило с ОПА, несмотря на эффективность их методов.       Последний осмотр в Техасе закончился тем, что психиатр предложил посадить Дина на антипсихотики. Он отказался, и поскольку не проявлял насилия по отношению к охранникам и вёл себя вполне нормально, его никто не стал заставлять принимать лекарства.       Дин провёл небольшое расследование о докторе Меррис. Она занимается изучением психопатов уже двадцать лет, проводила интервью с несколькими известными серийными убийцами (о которых Дин никогда не слышал), написала множество научных статей и один учебник. С ОПА она не сотрудничала, но её работы агенты читали.       — Прежде чем мы начнём, есть кое-что, что нам следует обсудить, — говорит доктор Меррис в начале их первой встречи.       Дин ждёт. Другие заключённые знали, куда он направляется, и выкрикивали: «Ку-ку, ку-ку!», но Дин настроен серьёзно. В течение следующего часа он будет прикован к столу, надёжно закреплённому в серой комнате, и он собирается использовать время с пользой.       — Я не проводила терапию уже почти пятнадцать лет. Я могу выявить проблемы и помочь вам осознать их, а также предложить правильные способы реагирования, но на этом все сходства с терапией заканчиваются. Я официально заявляю, как и в случае с вашим отказом, что это не является терапевтической сессией.       Дин поднимает брови.       — Окей.       — Я прочитала ваше дело в ОПА, а также просмотрела все ваши признания и видеозаписи допросов. Исходя из этого, а также того факта, что вы сами запросили терапию, чтобы разобраться с проблемами в отношениях с партнёрами, я не думаю, что принимающий подход будет полезен. Да и, честно говоря, я не смогла бы его вам дать — есть причина, по которой я не работаю с клиентами как терапевт.       — Я не ищу себе мамочку, — резко отвечает Дин.       — Отлично. Потому что я ей не являюсь. Я буду с вами строга.       — Мне это и нужно.       Она кивает и начинает просматривать свои заметки, исписанные таким корявым почерком, что Дин не может разобрать их, тем более вверх ногами.       — Давайте начнём с вашего детства. А потом поговорим о том, как вы можете улучшить свои отношения.       Странно снова говорить о Сэме. Последним, кто слушал подобные истории и задавал вопросы, был Кас. В основном разговор сводился к Сэму — отец отдавал приказы, но именно младший брат был всем детством, всем, что действительно имело значение. Потерять отца было больно. Потерять Сэма — намного, намного хуже.       Поэтому, рассказывая, как с семи лет заботился о младшем, менял подгузники и приучал к горшку, Дин почти не упоминает родителя, разве что через его отсутствие. Даже самому Дину это очевидно.       Доктор Меррис задаёт вопросы об отце: что тот делал, когда Дин был маленьким, бил ли его. Нет, не бил. Слова были намного более эффективными и ранящими. Она просит привести примеры, и, хотя Дину некомфортно, он находит в себе силы поделиться.       На середине сеанса она прекращает писать, убирает блокнот и достаёт другой.       — Вы когда-нибудь слышали о морально-восстановительной терапии?       — Рад, что вы так высоко цените мой уровень образования.       Она не смеётся.       — Вы сказали, что хотите улучшить свои отношения с агентом Новаком в загробной жизни, верно?       Дин кивает.       — Этот метод когнитивно-поведенческой терапии часто применяется в работе с домашними насильниками и сексуальными преступниками. Кажется, он наиболее подходит для вашей ситуации. Согласны?       — Да, звучит логично. А что значит «морально-восстановительная»? — Дин запинается на словах.       — Переоценка решений.       Дин фыркает.       — Ну, тогда это точно в тему.       — Расскажите, почему вы похитили агента Новака.       — Эм, ну... Он моя родственная душа, — Дин поднимает руку. — Просто выслушайте. Я знаю, вам хочется разобраться, где тут «сумасшествие», но дело в другом.       Доктор Меррис слегка наклоняет голову в знак согласия.       — Я увидел его на одном из мест преступления. И сразу почувствовал к нему какое-то притяжение. В итоге я следил за ним всю следующую неделю, а когда агенты вернулись домой, я нашёл о нём информацию, а потом начал выслеживать его у его квартиры.       — Хорошо, но зачем? Вы говорите, что почувствовали притяжение. О чём вы думали?       — Думал? — Дин повторяет. — Я особо не задумывался. Мне просто нужно было узнать его. Я как будто уже знал его. Мне хотелось... большего.       — Что вы подразумеваете под словом «большего»? Почему вы этого хотели?       Дин открывает рот, но потом закрывает. Он мог бы рассказать про душевные связи и предначертанность, но чувствует, что она спрашивает не об этом, даже если бы могла поверить в такой ответ. Вопрос на эмоциональном уровне. Почему так нужно было большего от Каса?       — Мне было одиноко. Он казался мне связью.       Кас, скорее всего, прочитал бы лекцию о психологии какого-нибудь подтипа сталкеров, но доктор Меррис просто кивает и спрашивает:       — Почему вы были одиноки, Дин?       — Сэм умер. Сэм был мёртв, — у Дина сжимается горло, но он продолжает: — Я был... Мне было так плохо. Я никогда не умел быть один. Когда Сэм уехал в колледж, а отец стал ходить на охоту один, я просто шёл в бары, искал женщин, но позже это перестало работать. Всё перестало иметь значение. Не после того, как умерли все, кого я любил, и кто любил меня.       — Вам было больно, — тихо говорит доктор Меррис.       — Да, — шепчет Дин.       — Вы сказали, что преследовали его. Как вы пришли к такому решению? Опишите, пожалуйста.       Дин выпрямляется на жёстком стуле, прикрученном к полу. Он смотрит на свои ногти — тупые, грязные.       — Всё должно было быть временно. Я бы встретил его, узнал... а потом отпустил.       — Вы уходите от вопроса, — произносит доктор Меррис. — Рассказываете, что сделали, чего хотели добиться, но не почему. Вам нужно разобраться с этим «почему», Дин.       Дин хмурится.       — Разве это так важно?       — Да, — прямо отвечает она и ждёт.       — Думаю, я решил, что он... да, он испугается, но ему не будет по-настоящему больно. Таково было моё оправдание. У меня не было другого способа, — Дин с трудом удерживается, чтобы не заёрзать.       — Единственный способ для чего?       — Увидеть его! — срывается Дин.       Доктор Меррис даже не моргает.       — Но почему вам нужно было увидеть его?       — Я же уже сказал, мне было одиноко, чёрт возьми.       — Значит, вам было больно?       Дин пристально смотрит на неё.       — Да. Я что, сказал что-то другое?       — И вы думали, что агент Новак избавит вас от боли? — настаивает доктор Меррис.       — Да. Да, блять, именно так и думал.       — Значит, для вас похищение агента Новака было оправдано, потому что вы страдали?       Дин закатывает глаза, но кивает.       — Вы считали, что похищение агента Новака было правильным поступком? С моральной точки зрения?       «Морально-восстановительная терапия», — вспоминает Дин.       — Нет.       — Тогда на каком основании вы действовали?       Должна быть причина, по которой она так на этом заостряет внимание.       — Потому что мне было больно.       — Дин, почему ваша боль оказалась сильнее ваших представлений о правильном и неправильном?       Потому что... потому что эта боль была невыносимой. Он не мог с ней жить. И не хотел умирать.       — Потому что нет моей вины в том, что Кас арестовал бы меня, как только увидел. Не моя вина, что мы не могли встретиться, что не было шанса узнать его как-то иначе. Я столько сделал для других людей, и никогда... никогда ничего не получал взамен. Потому что я думал, что заслужил. Что не должен был так страдать.       — Дин, когда вы выбрали отсутствие боли и возможность получить удовольствие вместо моральных принципов — тогда и началось ваше насилие по отношению к Кастиэлю.       Кастиэль. Она назвала его имя.       — Кастиэль был виноват в вашей криминальной истории?       Тихо, почти шёпотом, Дин отвечает:       — Нет.       — Он был виноват в ваших страданиях?       — Нет.       — Он причинил вам зло?       — Нет.       — Тогда почему вы причинили ему боль?       Дин отводит взгляд.       — Я понял.       — Правда?       — Я не винил его, но использовал каждую несправедливость, которая случилась со мной, как оправдание для похищения. Поставил собственную боль выше его.       Доктор Меррис откидывается на спинку стула. Дину кажется, что она удивлена, но он не уверен.       — Да, — соглашается она после паузы. — Вы говорили с кем-то об этом? С профессионалом?       Дин качает головой.       — Не с профессионалом, — потому что, строго говоря, Кас им не является.       — Я могла бы поговорить с этим человеком?       — Нет, — резко отвечает Дин, энергично мотая головой. — Нет, однозначно нет.       Она не настаивает.       — Тогда, Дин, хочу, чтобы вы подумали об одном до следующей встречи: стоит ли принимать решения, руководствуясь болью? Если не болью, то чем?       Но Дин уже знает ответ.       — Я знаю, что не стоит. Решения принимают, исходя из того, что правильно или неправильно, а не из личных переживаний. Сэм... Сэм так и поступил, когда умер, — Дин делает паузу. — Он выбрал правильное, несмотря на свою боль. И на мою. А я... я всё равно сделал то, что сделал.       Доктор Меррис спокойно спрашивает:       — Хорошо. Как бы вы изменили случившееся? Не просто избежали бы всей ситуации, а справились с болью по-другому? Способом, который не нарушает закон и не причиняет вреда?       Дин понятия не имеет.       — Подумайте, — советует она. — Не жду полного ответа, но постарайтесь осмыслить настолько, насколько сможете.       Он возвращается в камеру в странном оцепенении. Дэниэл ещё не вернулся с прогулки, поэтому охранник просто запирает дверь. Дин забирается на койку, берёт книгу, но даже не открывает.       Он помнит, что его мысли ускользали от ключевых моментов всё то время, что он вёз Каса в багажнике своей машины. Он находил множество оправданий. Например, что не причинит Касу вреда — он же не плохой человек. С Касом всё будет в порядке, ведь похищение для встречи, то есть временное. В конце концов, первоначальный ужас от похищения — ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти самому Дину, верно?       Он даже не пытался разобраться в том, что правильно, а что нет, не углублялся дальше поверхностного понимания. Как обычно. Он не задумывался, была ли его цель верной. Будучи охотником, он нарушал закон ради действительно важных целей — но тогда всё сводилось к защите людей.       Наверное, он просто привык не задумываться о категориях добра и зла, потому что сам не чувствовал себя частью мира.       Похищение должно было положить конец одиночеству. Потому что Дин верил: ему что-то причитается. Не от Каса, а от мира, возможно, от самой судьбы. И вот судьба показала ему этого прекрасного человека.       Дин знал это. Кас дал понять предельно ясно во всех их разговорах.       Дин был эгоистом.       Но теперь в голове звенит одно слово, которое доктор Меррис повторяла снова и снова.       Боль.       Выбор действий, основанный на боли.       Вот ключ.       Вот где он провалился.       Вот с чего всё началось.