With Understanding

      Дин узнаёт Дэниэла лучше.       Дэниэл сидит в тюрьме уже почти тридцать лет. Он получил пожизненное за убийство жены в нетрезвом состоянии, но имел право подать на условно-досрочное освобождение спустя двадцать лет. Однако первые десять лет прошли в бесконечных драках с другими заключёнными. После двух случаев поножовщины, за которые ему добавили ещё несколько лет, Дэниэла перевели сюда.       — Остепенился, — его голос доносится с нижней койки.       Дин лежит, скрестив руки под головой. Так удобнее, чем на тонкой, жёсткой тюремной подушке.       — Понял, что продолжаю делать в тюрьме то же самое дерьмо, что и на свободе.       — Ты думаешь о том, чтобы выбраться отсюда? — спрашивает Дин. Он почти уверен, что Дэниэл не сверхъестественное существо. Он не может провести полноценную проверку, но если бы тот не был человеком, то оказался одним из лучших притворщиков, которых Дин встречал.       — Следующее слушание по УДО через восемь месяцев, — отвечает Дэниэл. — Я мог подать на него спустя двадцать лет, но тогда я вёл себя неадекватно, хотя, конечно, лучше, чем в начале срока. Вот уже лет пять держусь. Думаю, у меня есть шанс.       — Знаешь, чем займёшься, если выйдешь? — с любопытством интересуется Дин.       — Да. Съезжу на её могилу. Потом попробую стать хорошим человеком. Тем, за кого она выходила замуж.       — Ты лучше многих здесь, — произносит Дин. Не столько ради комплимента, сколько потому, что это правда. Странно говорить так о человеке, убившем жену, но Дин сам сидит здесь за похищение и изнасилование. Не ему судить.       Дэниэл смеётся:       — Я бы поспорил. А ты? Что бы ты сделал, если бы вышел?       Дин моргает.       — Я не выйду. Ты же знаешь. У меня несколько пожизненных, — он тяжело вздыхает. — Ну и смертная казнь не за горами.       — Да. Прости. Наверное, в твоём случае нет смысла играть в «а что если».       Но Дин должен играть в «а что если». Он должен заниматься переосмыслением своих аморальных решений.       — Ты когда-нибудь думал о том, что бы изменил в прошлом?       — Боже, каждый день, — криво усмехается Дэниэл, и в его голосе звучит горечь. — Знаешь, были годы, когда я даже радовался, что убил её. Твердил себе, что именно из-за неё я здесь, хотя я здесь исключительно по своей вине. Думаю, большинство заключённых винят своих жертв, — он на мгновение замолкает. — Но, похоже, ты исключение. Ты избил того парня, который говорил про твоего... ну, про твоего человека.       — Как думаешь, можно ли любить кого-то и одновременно причинять ему боль? — спрашивает Дин. Вдруг он ощущает странную благодарность за то, что они оба лежат на своих койках, якобы читая перед отбоем, и ему не нужно смотреть Дэниэлу в глаза. В противном случае он бы никогда не произнёс такие слова.       Дэниэл так долго молчит, что Дин уже думает, что тот не ответит. Но, наконец, звучит ответ:       — Недостаточно. Спокойной ночи, Дин.

***

      К удивлению Дина, когда он снова встречается с доктором Меррис, у него есть ответ — пусть и не самый хороший.       — Я должен был поговорить с ним. По телефону или как-то иначе, чтобы он не арестовал меня. Писать письма, общаться онлайн, на форуме... хоть как-то.       — Как вы думаете, что бы произошло? — спрашивает доктор Меррис. Она никогда не делает записей во время «терапевтической» части их сеансов, и Дину любопытно, почему. Но он не спрашивает у неё. Она просто полностью сосредоточена на нём.       — Он бы попытался выследить меня, но продолжил разговор, чтобы понять, где я, — Дин делает паузу, затем тихо добавляет: — Я мог бы узнать его... не приковывая к полу. Не причиняя ему такой боли.       — И почему это так важно, Дин?       — Потому что... — он замирает. Доктор Меррис ждёт, не торопит. Она хочет, чтобы он сказал это вслух. И он понимает, что должен. — Потому что я должен был принимать решения не на основе своих чувств. Боли.       — Он бы возненавидел вас за то, что вы просто общаетесь с ним и просите его рассказать о себе?       Глаза Дина наполняются слезами. Он никогда не говорил, что Кас его ненавидит, но ему нетрудно представить.       — Нет. Он бы не стал.       — Это было бы проявлением уважения к его границам, — добавляет доктор Меррис.       Дин кивает, опуская голову, чтобы незаметно вытереть глаза. Он по-прежнему в цепях, хотя доктор Меррис говорила, что, если он продолжит вести себя должным образом, они, возможно, смогут встречаться без них.       — Да.       — А если бы Кастиэль отказался говорить с вами? Какой поступок был бы правильным?       — Я знаю, — раздражённо отвечает Дин. — Просто оставить его. Конечно.       Доктор Меррис поднимает безупречно ухоженную руку, останавливая его.       — Проявите терпение. Я спрашиваю не просто так. Я хочу, чтобы вы сделали шаг дальше: от «да, я знаю, как следовало поступить» к «что я мог бы сделать».       Дин моргает.       — Я мог бы...       — Подумайте о разнице, которую я подчёркиваю. Вы прекрасно понимаете, что правильно, а что нет, и всё же совершаете преступления. Я спрашиваю не о том, что правильно, а о том, как можно было избежать подобных поступков. Помните, мы работаем над тем, чтобы вы пришли к состоянию, при котором не повторите тех же ошибок — ни в будущих отношениях, ни в отношениях с Кастиэлем на небесах. Если бы вы снова оказались в той же ситуации и могли опять похитить Кастиэля, как бы вы остановили себя?       Дин откидывается назад настолько, насколько позволяют цепи. В груди пустота, в голове лёгкое головокружение.       — Я понял вас.       — Итак, что бы вы могли сделать?       Он замирает.       — Я не знаю. Мне надо подумать.       — Вы говорили, что испытывали боль из-за одиночества, верно? Какой был бы здоровый, этичный способ наладить связь с кем-то?       Дин задумывается. Потом ещё раз.       За годы охоты он встречал самых разных людей. Охотников, их напарников. Новичков и ветеранов. Тех, кто относился к нему настороженно, и тех, кто даже не слышал о Дине Винчестере. Многие из них оставляли ему свои контакты.       Теперь он лучше понимает себя — особенно после Лизы. Он знает, что никогда не сможет по-настоящему сблизиться с человеком, который не знает правды об этом мире. А может, даже и с тем, кто знает, но не имеет с ним тесной связи. Охота вплетена в его жизнь слишком глубоко.       Но если бы у него был друг, настоящий друг, всё было бы иначе.       — Найти кого-то… — начинает он, но вдруг замолкает, внимательно глядя на доктора Меррис.       Она ждёт.       — Дин? — мягко спрашивает она.       Он выдыхает.       — Найти охотника, — наконец произносит Дин.       — Охотника? — уточняет женщина.       — Кого-то, кто знает о сверхъестественном, — отвечает он, поднимая тему, которую доктор Меррис до сих пор старательно обходила. Сотни преступлений, которые система списывает на его психоз.       Доктор Меррис лишь кивает.       — Хорошо. То есть кого-то вроде вас?       — Ага.       — Я не стану притворяться, будто считаю, что двум людям с одинаковыми заблуждениями стоит быть вместе. Но мне нравится ход ваших мыслей.       Дин усмехается.       — Думаете, я сумасшедший, док?       — Я думаю, что у вас глубоко укоренившееся убеждение в существовании сверхъестественного. Заблуждение, которое определило всю вашу жизнь. Но безумны ли вы? Не уверена. И уж точно вы не являетесь некомпетентным.       — Ага. Мой адвокат хотел, чтобы я прошёл психиатрическую экспертизу, чтобы подтвердить свою вменяемость. Но я не вижу в этом смысла. Вы ведь всё равно считаете то, что я делаю, неправильным, даже если я вижу монстров, а вы — нет.       — Невменяемость определяет суд, а компетентность является способностью участвовать в судебном процессе, то есть способностью понимать свою ответственность, осознавать последствия обвинения и принимать участие в своей защите в ходе судебного разбирательства, — спокойно произносит доктор Меррис. — Я бы сказала, что вы прекрасно осознаёте серьёзность обвинений против вас. А вот насчёт невменяемости... не знаю. Мы не касались этой части вашей жизни, да и, возможно, вы не захотите, учитывая, что обвинение может заинтересоваться нашими разговорами.       Дин наклоняет голову.       — Если я псих, то вы правда считаете, что стоит пытаться лечить мои нездоровые отношения с людьми?       — Конечно. Хотя я изучаю криминальный склад ума, чтобы лучше ловить преступников, я твёрдо верю, что одна из главных задач любого психолога — облегчать страдания и помогать людям обрести душевное равновесие. Даже вам.       Кас, наверное, согласился бы с ней. Потому что он делал то же самое — не просто пытался заставить осознать, что Дин с ним сделал и почему, но и помочь ему измениться. Кас не хотел, чтобы он страдал, — только чтобы понял правду.       Дин помнит, как Кас уговаривал его лечь спать, как предлагал едва заметные жесты утешения, когда, казалось бы, не имел на то никаких причин. Кас даже не пытался добиться того, чтобы он отправился в тюрьму. Хотя Дин уверен: его родственная душа испытывает облегчение, зная, что он теперь именно здесь.       — Ладно, — наконец произносит Дин.

***

      Мастурбировать в тюрьме — задача не из лёгких. В уединении — нечто практически невозможное. Сексуальный голод не покинул Дина, хотя он отчаянно хотел бы от него избавиться.       Стыдно, но с приходом ночи стоит ему убедиться, что Дэниэл крепко спит, — мысли о Касе неизменно возвращаются.       Левая рука сжата между зубами — он кусает её, чтобы боль отвлекала, заглушала всё остальное. Правая медленно скользит вниз, находит наполовину вставший член. Он двигается осторожно, без резких движений, не позволяя бёдрам дрогнуть, сжимая угол простыни, чтобы поймать неизбежное.       В его мыслях — кожа Каса. Такая мягкая между бёдер. Сладкий, уязвимый участок между пахом и бедром — место, которое принадлежало только Дину, которое он видел, трогал, пробовал на вкус, когда Кас раздвигал перед ним ноги. Он вспоминает то, как во сне накрывал его своим телом, изгиб его талии, идеально ложащийся под ладонь, как пальцы сами находили путь, обхватывали, ласкали, пока Кас не просыпался, тяжело дыша, горячий и твёрдый в его руке.       Член Каса был как бархат на языке — красивый в любом состоянии, возбуждённый или нет.       Дин вспоминает, как Кас подходил к нему, легко касаясь губами его губ, как перед сном целовал долго и глубоко, прежде чем отвернуться и уснуть. Как часто его губы были потрескавшимися.       Он двигает рукой, думая о том, как Кас по утрам шёл из спальни в ванную — обнажённый, свободный, без намёка на стеснение. Вспоминает интонацию его голоса, тёплого, привычного: «Я люблю тебя» или «Трахни меня».       Перед глазами вспыхивают моменты — пальцы Дина, мягко раздвигающие Каса, подготавливающие. Как тот покорно изгибался, приглашая, предлагая себя, и как Дин входил в него легко, словно это было предназначено только для него.       Кас всегда казался идеальным — горячим, тугим. Глухие хлопки, когда их тела сталкивались, стоны, срывающиеся с губ, дрожь, пробегающая по позвоночнику, когда Дин снова и снова попадал в нужную точку. Кас знал, что Дину нравится доводить его до оргазма одним только движением внутри.       Осознание того, что он — единственный, кто имел Каса вот так, с разведёнными ногами, принимающего каждое движение, наполняло Дина странным, жгучим удовлетворением.       Дин кончает в сжатую ладонь, стискивая зубами кожу запястья, почти прокусывая её. В темноте камеры сперма медленно стекает по пальцам. Он вытирается простынёй, чтобы утром не осталось следов, и замирает, позволяя стыду накрыть его с головой.       Иногда, когда мысли блуждают, а желание размывает границы, он вспоминает, как Кас плакал во время их первого секса. Как его страх смешивался с удовольствием, как в глазах отразилась паника, когда он впервые кончил Дину в рот. Какой беззащитной была эта первая секунда, когда Дин вошёл в него.       И потом Кас привык — расслаблялся в его руках, принимал его. Дина поражает мысль о том, насколько он был одержим анальным сексом. Особенно анальным сексом с Касом.       Кас был натуралом. А Дин — тот, кто запер его на восемнадцать месяцев за решёткой, изменил его настолько, что мужчина, который прежде даже не задумывался о сексе с другим мужчиной, теперь раздвигал перед ним ноги и принимал его.       Слёзы медленно текут по вискам.       Он всё ещё хочет Каса. Его тело, его разум, его сердце. Сколько бы он ни запрещал себе эти чувства, в конце концов, он всё равно сдаётся. Его рука снова тянется вниз — и в его мыслях остаётся только Кас.

***

      — Вы правда думаете, что ненависть к себе — это хороший способ измениться? — спрашивает Дин, глядя на доктора Меррис.       — Вы ненавидите себя, Дин?       Он пожимает плечами, уклоняясь от ответа. Гораздо важнее услышать её мнение, чем разбирать собственные мотивы.       Доктор Меррис какое-то время молча смотрит на него, словно пытаясь заглянуть глубже, чем он позволяет.       — Потеря самооценки после аморального поступка — естественная реакция. Когда мы причиняем вред, чувство вины закономерно. Но я не думаю, что самоненависть сделает вас менее склонным навредить Кастиэлю, Дин.       Дин молчит, обдумывая её слова.       — Но именно ненависть к себе помогает мне держаться. Здесь, — он делает широкий жест рукой, указывая на стены тюрьмы.       — Думаю, можно иначе справляться, причиняя меньше вреда — себе и, возможно, тем, кто рядом. Вы правда верите, что Кастиэль хотел бы, чтобы вы страдали?       Дин не отвечает.

***

      Дина судят за убийства. Иронично, но одно из обвинений — в убийстве скинуокера. Он застрелил существо, когда оно было в облике собаки. После смерти оно приняло форму «неизвестного мужчины». Дину даже любопытно, что, по мнению обвинения, он сделал с сердцами, которые, как утверждается, вырвал из грудной клетки семи человек. Съел их? Звучит... омерзительно.       Но ответа он не получит сразу, потому что суд в очередной раз откладывают — из-за выбора присяжных для дела, где возможна смертная казнь. Дин не особо вникает в детали. Он уже четыре месяца за решёткой, делит камеру с Дэниэлом и понемногу свыкается с однообразием.       — Это плохо, что мне скучно? — спрашивает Дин, уставившись в потолок.       — Ну, не хорошо, но и не плохо, — сонно отзывается Дэниэл.       Из коридора доносится голос охранника:       — ОТБОЙ!       Камера погружается в темноту.       Дин переворачивается на бок.       — Я просто хочу, чтобы всё скорее закончилось, — шепчет он. — Суд, смертный приговор, укол...       — Ты что, суицидник, чувак?       Дин вздыхает.       — Не совсем. Просто скучно.       В тюрьме не оказалось ни одного настоящего монстра, которого можно было бы убить. Здесь только люди. А ради развлечения нарушать закон он больше не собирается.       Дэниэл фыркает.       — Привыкай.       Дин скучает по охоте. Он смирился с тем, что ей пришёл конец, когда сдался властям. И, если честно, он знает: даже если бы у него был шанс продолжить спасать людей, он сам теперь представляет угрозу. Пусть и меньшую — с доктором Меррис, которая копается в его голове, вытаскивает то, чего он сам в себе не замечал, и показывает, как он дошёл до того, кем стал. Как нашёл свою родственную душу и выбрал пытки вместо любви.       Дин метался от одной импульсивной идеи к другой. Сначала — увидеть Каса. Потом — забрать его. Затем — удержать, оправдывая свои действия нелепыми доводами, выдумками и эгоизмом. Он не думал о последствиях, просто делал. Даже когда понимал, как сильно причиняет Касу боль, не мог остановиться.       Теперь он учится перекрывать кислород мыслям до того, как они родятся, и пресекать их, прежде чем они успеют оправдать его поступки.       Дин ошибался годами. Он всегда находил, за что зацепиться, чтобы не рухнуть: сначала был Сэм. После — охота. Потом появился Кас, и всё пошло наперекосяк. Он продолжал охотиться не потому, что это было правильно, а чтобы убедить себя, что заслуживает Каса.       Как можно заслужить право похищать и насиловать человека?       Когда Дин мастурбирует, мысли всё равно уводят его к Касу. К тому, каково было быть внутри него — не только физически, но и в плане контроля, обладания. Его тошнит от самого себя. Да, секс с Касом не всегда был про власть, но... он помнит, как Каса заводила его доминантность. И от этой страсти ему становится не по себе. Он правда им владел? Это Касу хоть немного нравилось? Что это говорит о Касе и о том, что Дин с ним сделал?       Но он не хочет, чтобы такие вещи попали в публичные записи, поэтому не говорит о них.       На самом деле, Дин вообще никогда не говорит о сексе. И уж точно не говорит о том, как насиловал Каса.       Ему потребовалось много времени, чтобы понять, как ужасно должно быть Касу, работая в правоохранительных органах, оказаться жертвой изнасилования. Жертвой изнасилования со стороны мужчины. Кас всегда относился к ОПА с уважением, поэтому Дин думал, что в системе он будет в безопасности. Но теперь он понимает, что в мире полицейских полно мачизма, насмешек и предвзятости.       Геи-копы не возникают просто так. Дин не только разрушил Каса — он разрушил и его репутацию.       Дин не жалеет о своём признании в изнасиловании. Он знал, что все и так всё знают. Может быть, теперь, когда всё тайное стало явным, Касу будет легче двигаться дальше.       У Каса впереди ещё тридцать-сорок лет. И Дин почему-то верит: Кас справится. Станет прежним. Забудет Дина. И будет счастлив.

***

      Дэниела сопровождают обратно в камеру. Он улыбается и просто смотрит на Дина.       — Эй, я слышал. Поздравляю, — говорит Дин.       Дэниел кивает и идёт по камере лёгкой, почти подпрыгивающей походкой.       — Спасибо. Понятия не имею, чем займусь дальше. Искать работу с судимостью и на испытательном сроке... звучит как настоящее приключение, — он усмехается. — Но, знаешь, я действительно соскучился по солнцу. По простому свету. Понимаешь?       Дин кивает.       — Да.       Он не говорит, что Дэниел заслужил второй шанс. После таких вещей, как убийство невиновного, ты не возвращаешься к жизни, будто ничего не было, и уж точно не зарабатываешь право на награду. Но, может быть, что-то хорошее всё же может случиться.       — Удачи тебе.       — И тебе, Дин.

***

      Проходит месяц.       Дин официально приговорён к смертной казни.       На протяжении всего судебного процесса ни один из присяжных так и не посмотрел ему в глаза.

***

      Дина переводят в другую камеру — «коридор смертников».       Дина выводят из камеры всего дважды в неделю, чтобы он мог принять душ. Во дворе для приговорённых к казни теснота, почти клетка. Прогулка ограничена получасом в день. Остальное время — внутри. Тишина. Стены. Мысли. Он жадно читает и с ещё большей одержимостью пишет. Некоторые записи зашифрованы — код придумал Сэм. Дин пишет об охоте, о правде, спрятанной за мифами. После пары встреч с богами он считает себя достаточно осведомлённым.       Изоляция здесь — дело привычное и даже оправданное. Человек, ожидающий смертельной инъекции, не склонен к сотрудничеству. Да и большинство заключённых в этом блоке давно пересекли черту. Но Дин их не видит. Он проводит в камере двадцать три часа в сутки.       Одиночество сводит с ума. Но у Дина есть книги. И много, слишком много времени, чтобы думать о Касе. Он всё ещё путается в своих чувствах, но начинает осознавать: возможно, когда придёт время встретиться с загробной жизнью — с Сэмом и Касом — он попросит своего адвоката отказаться от апелляций.       Он получает письмо от Дэниэла.       А пока его единственная ниточка, соединяющая с внешним миром — доктор Меррис. Он ловит себя на том, как жаждет этих встреч. И на том, насколько жестоко он поступил, оставив Каса одного на две недели, во время их самой первой охоты. Тогда он не осознавал, насколько. Теперь — чувствует всей кожей. Теперь понимает, почему Кас сорвался и назвал ту изоляцию одним из самых худших поступков, что совершил Дин.       Теперь он также понимает и другое: почему серийные убийцы в коридоре смертников тянутся к психотерапевтам. Всё дело в скуке и потребности в человеческом общении. Похоже, даже психопаты нуждаются в ком-то, с кем можно поговорить. В конце концов, Дин сам почти является одним из них.       Доктор Меррис помогает ему понять, что многие его проблемы так или иначе восходят к отношениям с отцом. К страху быть нелюбимым. Или любимым, но недостаточно. Отец любил его, отец умер ради него, но Дин ощущает только вину, а не уверенность в любви. Он до сих пор не уверен, что понял истинную причину жертвы. А уж последние слова отца — просьба убить Сэма — и вовсе не помогают. Дин выжил, потому что у него была работа. Возможно, даже такая, с которой отец бы не справился.       Когда Кас сказал, что не сдаст его властям, что Дин может отпустить его, и они могли бы продолжать встречаться, Дин отказался. Теперь он понимает, почему. Он отчаянно нуждался в любви Каса, но не верил в неё. Не до конца. Не по-настоящему.       Ирония в том, что он оказался прав.       Кас не любит его. Дин почти уверен... нет, он знает, что Кас заботится о нём — по-настоящему. Иначе он бы не пощадил человека, который его похитил и насиловал. Не предложил бы такой странный, но искренний путь к исцелению. Нестандартную терапию. Большинство людей выбрало бы пулю. А Кас — милосердие. Если в этом и есть любовь, то она не романтическая, а бескорыстная, такая, какая была у Сэма к людям.       Дин любил спасать жизни. Но он не уверен, что когда-либо любил эти жизни просто за то, что они человеческие. Может, именно поэтому он сделал то, что сделал. Каждый день, находясь в тюрьме, он напоминает себе, почему он здесь.       Он смирился с тем, что Кас его не любит, как бы ни было больно. Он сам разрушил всё, что между ними могло быть. Он может продолжать любить Каса, и это нормально, что Кас не чувствует того же — той же отчаянной, раздирающей на части боли, что разрывает Дина изнутри.       Дин хочет, чтобы Кас был счастлив.

***

      Доктор Меррис снова хочет сосредоточиться на криминальном прошлом Дина. Теперь, когда суд закончился и он в камере смертников, у него нет особых причин молчать. Однако Дин всё же вынужден фильтровать свои признания — осторожно обходить детали, которые могут навредить другим охотникам. Он рассказывает ей достаточно, чтобы она решила, что он сумасшедший.       Он говорит о том, как Сэм спас мир, пожертвовав собой, чтобы закрыть врата в ад. Рассказывает о некоторых делах — если уверен, что его слова не повлекут последствий. Этого, похоже, достаточно, чтобы утолить её любопытство.       Интересный факт о докторе Меррис: она гораздо сильнее тянется к тьме, чем к привычным человеческим историям. Тьма завораживает её. И Дин порой задумывается — если бы она знала всю правду, чувствовала бы себя так же уверенно, пытаясь заглянуть в разум демона? Не в него самого. Нет, его самооценка пока ещё не настолько разрушена, чтобы причислять себя к демонам, хотя он не исключает, что однажды окажется одним из них.       Ему кажется, что доктор Меррис никогда по-настоящему не сталкивалась с подлинным злом. С демоном ещё до того, как ад наложит на него клеймо.       Однажды он спрашивает:       — Скажите, как вы думаете... время, что вы потратили на терапию для мертвеца на ногах, того стоило?       Он говорит спокойно, без вызова. Просто интересуется. И доктор Меррис, похоже, понимает.       — Ваши попытки подготовиться к встрече с тем, кого вы любите, рассказали мне о вас гораздо больше, чем вы, возможно, хотели показать. Они раскрыли, каким человеком вы были и каким остаётесь. И какие у вас моральные принципы.       Он смотрит на свои руки — не скованные наручниками, не угрожающие, просто руки — и медленно моргает.       — Я причиню ему боль?       — Единственный, кто может удержать вас от этого, — вы сами.

***

      Женский голос, произносящий его имя, вырывает Дина из глубокого сна:       — Дин.       Он распахивает глаза. В камере почти кромешная тьма, но слабого света всё же хватает, чтобы различить фигуру посреди помещения. Анна. Её рыжие волосы мерцают в полумраке, а выправка, как всегда, безупречна — настолько, что движения кажутся неестественно плавными, почти нечеловеческими.       Дин смотрит на неё, не сразу понимая, что не спит. Он ведь не звал её, не просил прийти. Напротив — умолял держаться подальше. Да и прошёл почти год. Почему она здесь? Она настоящая? Или это, наконец, тот самый момент, когда он окончательно тронулся?       — Кастиэль послал меня, — произносит она.       Из соседней камеры доносится лёгкий шорох — кто-то ворочается на койке. Кастиэль? Ну, точно галлюцинация.       — Ты настоящая? — хрипло спрашивает он.       Анна раздражённо наклоняет голову. Затем легко касается его лба, и тюрьма исчезает.       Он мгновенно оказывается в другом месте. Темно, просторно... и до боли знакомо. Под ним — не бетон, а холодный, скрипучий деревянный пол. Щёлкает выключатель, загорается свет — и Дин узнаёт помещение. Библиотека бункера. Он сидит на полу, всего в нескольких шагах от пары столов, за которыми они с Сэмом проводили бесчисленные часы. Вдоль стен тянутся книжные полки. В помещении прохладно — отопление отключено. Он помнит, как перед отъездом перевёл генераторы в экономичный режим.       Анна стоит у выключателя.       — Я вполне реальна, — произносит она.       Дин резко поднимается на ноги. Тюремная роба неприятно шуршит, её грубая ткань теперь кажется чужой и неуместной в этих стенах.       — Кас?.. То есть... Кастиэль прислал тебя?       Анна кивает.       — Он уверял меня, что если твоё освобождение будет по его приказу — ты не станешь возражать.       Дин моргает, не зная, что чувствовать. Мысли путаются. Сердце будто застряло между ударом и паузой.       — Зачем?       — Он сказал, что ему нужен охотник. И что ты будешь охотиться для него.       Дин выпрямляется. Звучит разумно. Почти логично. Причина. Цель. Что-то, за что можно зацепиться, не провалившись обратно в пустоту.       — Дело? У него есть дело для меня? Какое?       — Я не знаю.       — Ты не спросила?       — Он изгнал меня.       Дин не может удержаться и смеётся, но тут же замолкает, поймав хмурый взгляд Анны.       — Я не учил его этому, — защищается он.       Анна несколько секунд просто смотрит на него.       — Хочешь, чтобы я вернула тебя обратно? — спрашивает она наконец. — Тюремная система уже уведомлена о моём появлении. Мне понадобилось время, чтобы тебя найти, но пока никто не начал обыск твоей камеры.       Он замирает. Вернуться? Он должен бы сказать «да», не так ли? Он всё ещё считает, что заслуживает этого наказания. Не смертной казни — нет, но десять, пятнадцать лет — вполне. Тюрьма была одинокой, мучительной, но она предназначена не только для изоляции, но и для наказания. А Бог знает, что Дин заслуживает быть наказанным.       И всё же.       Если Кас попросил Анну вытащить его... Значит, либо он действительно верит, что Дин не должен больше сидеть за решёткой — а он уже говорил это раньше, хотя Дин не уверен, что он тогда верил в свои слова или верит сейчас, — либо ситуация настолько серьёзная, что ему нужен именно Дин, и обратиться больше не к кому.       Дин оставил в бункере список охотников, которые могли бы помочь, но почему-то он сомневается, что Кас вообще туда заглядывал.       — Нет, — говорит он негромко. — Если Кас за меня попросил... тогда — нет.       Анна медленно кивает.       — У него было для тебя последнее сообщение. Он сказал следовать протоколу твоего брата. Он найдёт тебя там.       Первый отель в телефонной книге, последний номер.       — Когда ты с ним говорила?       — Час назад.       Значит, у Дина есть немного времени. Кас, зная, как действует Анна, не станет ждать, что Дин появится сразу.       Дин поднимает взгляд.       — Анна... спасибо.       Впервые в её суровом лице появляется мягкость — почти нежность, которая редко пробивается сквозь броню её безупречного спокойствия.       — Дин. Ты не хотел этого. Ты молился мне неделями, умоляя не приходить за тобой.       Он только пожимает плечами, обхватывая себя руками. На коже — мурашки. Нужно включить отопление.       — Это Кас.       — Тогда молись мне, если понадоблюсь.       Анна исчезает.       Бункер становится вдруг слишком тихим. Слишком пустым. Дин долго смотрит в пространство, где только что стояла Анна, затем вздыхает и направляется наверх, щёлкая выключателями по пути. Свет медленно разгоняет тени.       Проходя мимо кухни, он замечает на столе второй комплект ключей от «Импалы». Всё лежит точно так, как он и оставил. Один ключ был с ним при аресте — на случай, если Касу он понадобится. Всё, что могло пригодиться ему, Дин оставил здесь.       «Детка» стоит там же, в гараже. Конечно, аккумулятор давно сел. Рядом лежит старая фотография, но Дин не переворачивает её. Он лишь кончиками пальцев касается её гладкой оборотной стороны — доказательства, что Кас здесь так и не был.       Дин идёт в энергетический центр, включает полное питание, проверяет магические барьеры, замки. Всё цело. Ни одна дверь не вскрыта. «Хранители знаний» строили убежища на века, и год без присмотра для бункера — ничто.       Дин идёт в свою спальню. Пыль на простынях, но всё осталось нетронутым.       А потом он поворачивает в комнату, которую когда-то делил с Касом, и видит слегка смятые простыни, которые оставил после себя. Никакого запаха Каса, конечно, не осталось. И всё же Дин садится на край кровати.       Вспоминает.       Дин переворачивает подушку, ложится, ощущая, как поддаётся матрас, и неожиданно для самого себя начинает плакать. Беззвучно. Без надрыва. Просто... опустошённо. А когда внутри больше ничего не остаётся — засыпает.       Рассвет не приходит с солнцем — неудивительно, ведь бункер под землёй. И всё же Дин просыпается с ощущением, что уже утро. В комнате тихо тикают старые настенные часы — стрелки показывают чуть больше девяти. Он поднимается, разогревает на плите банку консервированных бобов, ест молча, механически. Потом снимает тюремную робу, впервые за долгое время надевает привычную одежду и выходит наружу — в сад Каса.       Сначала его ослепляет яркий солнечный свет. Потом он видит зелень.       Перед тем как сдаться, Дин настроил автоматическую систему полива, подключённую к колодцу бункера. Судя по всему, она сработала. Сад не погиб. Он зарос, да, стал чуть менее ухоженным, диким — но живым. Камень, на котором Кас любил сидеть — он был здесь ещё до сада — по-прежнему стоит на своём месте, пережив год без изменений. Дин улыбается, садится на его поверхность, которая ещё прохладная, но уже начинает нагреваться под солнцем.       Некоторые цветы расцвели. Ярко-жёлтые, насыщенно-красные. Кас говорил, что любит цвета осени.       Осторожно, неторопливо, Дин пытается осмыслить то, что узнал. Кас попросил Анну вытащить его из тюрьмы, потому что ему нужен охотник. Он оставил инструкции, где они могут встретиться. Вероятно, лично. Дин был уверен, что умрёт, прежде чем снова увидит Каса.       Он быстро моргает, трёт лицо, заставляя себя сосредоточиться.       Ладно. Значит, Касу нужна помощь.       Обычные полицейские отделения редко сталкиваются с чем-то сверхъестественным. Именно поэтому Сэм и Дин были вынуждены разъезжать по всей стране в поисках охоты. Но Кас работает в ФБР, в подразделении, которое занимается странными серийными убийствами по всей Америке. Дин готов поспорить, что Кас наткнулся на дело, с которым не смог справиться. Не потому что он недостаточно хороший охотник — скорее, потому что не может действовать, как охотник: прийти, задать неудобные вопросы, разобраться с чудовищем и исчезнуть.       После всего, через что прошли братья Винчестеры, и всего, что они натворили, охотничье сообщество больше не считает Дина своим. Формально он может набрать паре знакомых — охотников, с которыми когда-то работал, — чтобы задать несколько вопросов... если, конечно, их номера всё ещё активны. Но охотники не любят, когда кто-то лезет в их дела. Если они сталкивались с делом, которое уже вели Сэм и Дин, чаще всего просто сворачивали работу и уходили молча.       Но Дин не из тех, кто уходит.       Может, дело затрагивает несколько территорий, что усложняет Касу задачу — расследовать, не привлекая внимания своей команды.       Внезапно Дин осознаёт, что он сам, не спрашивая, не задумываясь о последствиях, втянул Каса в мир сверхъестественного. Обрёк его навсегда нести бремя знаний, которые убивают людей или лишают их работы.       — Ты такой, блядь, долбоёб, — говорит он себе. Закрывает лицо руками, ощущая, как накатывает стыд.       Он медленно опускает ладони и смотрит вдаль — за пределы сада, на холмы Канзаса.       Почему Кас никогда не обвинял его? Почему не сказал вслух, что Дин разрушил его жизнь? Это было бы честно. Справедливо. И всё же — он молчал.       Дин морщится.       — Чёрт.       Он решает заняться садом Каса чуть позже.       За десять месяцев между побегом Каса и моментом, когда Дин сдался властям, он следил за тем, чтобы сад оставался живым, таким же, каким его оставил Кас.       Растения росли.       Дину пришлось лезть в интернет, чтобы разобраться, что это за растения; изучать записи Каса, чтобы понять, когда подрезать, чем удобрять и как бороться с вредителями. Дин, который никогда не отличался терпением, внезапно стал скрупулёзным садовником. Даже годы, проведённые с Лизой, не подготовили его к тому, насколько Кас был одержим садоводством.       Но записи были подробными. Как всегда. Кас знал, что делает. И Дин научился.       Вернувшись внутрь, он первым делом проверяет «Детку». Как и ожидал — аккумулятор разряжен. Дин меняет масло и свечи зажигания, проверяет ремни и всё остальное по мелочи.       Машина заведётся, стоит только поставить новый аккумулятор.       Затем он берётся за арсенал. Перебирает, чистит, смазывает, проверяет каждое оружие, каждую деталь. Приводит в порядок багажник «Импалы» — аккуратно, по схеме, оставляя внутри всё, что может понадобиться Касу.       На обед он не ест бобы. Нет уж, столько газов ему ни к чему.       В итоге он выбирает банку консервированных ананасов.       После обеда он возвращается в сад. Пропалывает грядки, добавляет удобрения — но осторожно, чтобы не переборщить.       К ужину берёт первое, что попадается под руку в кладовой, и ест.       Оказывается, это клюквенный соус.       Позже, выжатый до последней капли, он падает в постель и засыпает.

***

      Дин просыпается. Некоторое время просто лежит, не двигаясь, позволяя сознанию медленно прийти в себя вместе с телом. Три месяца в камере смертников приучили его к замкнутому пространству, и теперь, когда вокруг так много воздуха, так много свободы, ему почти не по себе — слишком много простора.       Но где-то глубоко внутри, это ощущение ему нравится. Он встаёт, идёт в душ — каждый день, обещал себе, — и с наслаждением стоит под горячей водой. Потом вновь отправляется в кладовую. Находит банку с чили, но на завтрак всё же выбирает томатный суп. В промышленной морозилке обнаруживает кусок сыра и откладывает его размораживаться до обеда. Улыбается, глядя на него. Он скучал по сыру. По возможности добавлять его во всё, не задумываясь. Кухня пыльная, заброшенная, но родная. Дин принимается за уборку, как будто заново знакомится с каждым предметом, с каждым уголком.       А что, если Кас захочет, чтобы он ушёл, когда всё закончится?       Он замирает посреди мытья миски.       Паника подступает быстро, привычно, но он гасит её с холодной эффективностью — выучено, отработано. Если Кас попросит — значит, так надо. Он примет это. Возможно, Кас и правда этого хочет. Когда-то он сказал, что не желает видеть Дина в тюрьме... но тогда Дин ещё не сидел. Тогда Кас жил спокойно, зная, что тот не придёт. Не появится у него на пороге, не нарушит границы. Конечно, была Анна. Чтобы чувствовать себя в безопасности, Кас должен верить, что Дин не станет просить у неё помощи. А если так — значит, между ними всё же осталось хоть немного доверия. Верно? Он не мог изменить прошлое. Но когда они говорили по телефону, Кас становился спокойнее. Особенно после того, как Дин признал свою вину.       Теперь Касу нужна помощь. И он готов говорить с Дином. Возможно, даже увидеться лично — судя по тому, что оставил ему инструкции. У Дина есть шанс поступить правильно.       И если он справится, если применит на деле всё, чему учила доктор Меррис — что тогда?       Может быть, Кас посмотрит ему в глаза. Без страха. Без ненависти.       Дин откладывает миску, стараясь расслабить тело, даже если разум пока не поддаётся. В тюрьме он прочёл книгу по медитации — и она помогла. Сейчас он снова опирается на эти знания, как на костыль.       Он любит Каса. Кас не любит его, но продолжает заботится. Если Дину достанется хоть малая часть Каса — он примет её. Главное — не вернуться в прежние разрушительные паттерны. И если почувствует, что начинает скользить назад — он остановится. Предупредит. Сделает всё, чтобы помочь Касу, не став для него угрозой.       Может быть... он даже увидит, как Кас улыбается.       Дин не намерен повторять старые ошибки.