Глава 21/2
25 декабря 2025 г., 02:29
На следующую встречу Дин не присылает Кастиэлю номер комнаты. Новак приезжает в мотель, разговаривает с администратором за стойкой, но ни под одним из известных псевдонимов Винчестера никто не заселялся. На сообщения Дин тоже не отвечает. Кастиэль сдаётся и решает позвонить, но звонок уходит на автоответчик.
Он почти полчаса сидит в машине, ломая голову над тем, что делать. Уехать? Решить, что Дин просто занят? А если ранен?.. Тогда как его найти? Одноразовый номер нельзя отследить.
Кастиэль пишет Моргану: «Ты не знаешь, где Дин?».
Ответ приходит быстро: «Последнее, что слышал — Арканзас. Уничтожил гнездо. Если его нет с тобой, значит, что-то случилось».
Тревога — настоящая, глубокая — начинает подниматься изнутри.
С тех пор как Кастиэль передал Моргану ответственность за прикрытие Дина, где-то на краю сознания всё время зудело беспокойство. Не потому что он не доверяет Дереку — наоборот, доверяет безоговорочно. Но он знает: Морган не так привязан к Дину, как он сам. Кастиэль фыркает, проводит рукой по волосам и наблюдает, как в потрёпанный мотель заходит очередной случайный постоялец. «Не так привязан» — мягко сказано. Морган прикроет Дина так же, как прикрыл бы любого другого охотника, но не станет переживать о том, что тот делает вне поля зрения, — если только это не касается самого Кастиэля.
А Кастиэля касается всё, что делает Дин. Вернее — ему не безразлично всё, что делает Дин.
Он снимает номер на самом краю стоянки — как сделал бы и сам Дин — и платит наличными.
Кастиэль включает телевизор и размышляет, не придумать ли правдоподобное объяснение вроде «сломалась машина», если вдруг придётся объяснять, что он делает на другом конце города посреди ночи.
Он уже на середине очередной серии «Сумеречной зоны», когда в дверь начинают яростно стучать.
Кастиэль вскакивает и в ту же секунду заглядывает в дверной глазок. С другой стороны — Дин. Его лицо в крови.
— Чёрт, — выдыхает Кастиэль и распахивает дверь.
— О, хорошо, что это ты, — говорит Дин, заметив его. Он чуть оседает, опираясь на дверной косяк. Из-под куртки виднеется тонкая алая линия крови. — Можно войти?
— Что случилось? — спрашивает Кастиэль, сдерживая порыв схватить его за руку, и просто отступает в сторону. — Ты ранен?
— Немного, — легко отвечает Дин. — Всё нормально. Пара царапин.
Кастиэль закрывает дверь.
— Раздевайся.
Дин замирает и настороженно смотрит на него.
— Сними большую часть одежды, — уточняет Кастиэль. — Мне нужно тебя осмотреть. Что бы ни произошло, у тебя кровь, — он берёт его за руку, наблюдая, как по ладони скользит капля крови.
Дин медленно кивает. Начинает с куртки, но, поморщившись, позволяет Кастиэлю помочь. Следом — фланелевая рубашка, потом футболка. Под тканью — кожа, исполосованная глубокими царапинами. Когда Дин тянется расстегнуть ремень, Новак мягко кладёт ладонь ему на плечо, останавливая. Винчестер замирает. На спине отчётливый след когтей: наполовину подсохший, наполовину ещё свежий.
— Стой так, я сам всё сделаю, — говорит Кастиэль. — Иначе только сильнее раздерёшь рану, — добавляет он, осторожно обводя пальцем кожу вокруг пореза.
— Ладно, — выдыхает Дин, вздрагивая.
Кастиэль обходит его спереди, стараясь не обращать внимания на странно сосредоточенный взгляд, которым Дин следит за каждым его движением. В этом взгляде нет угрозы, но есть что-то слишком пристальное.
Новак опускается на колени и начинает расшнуровывать ботинки. На левой ноге рана; придётся снять джинсы. Когда он приподнимает Дину ногу, чтобы стянуть ботинок, тот теряет равновесие и машинально кладёт ладонь ему на плечо. Почти сразу отдёргивает руку.
Кастиэль поднимает глаза:
— Всё в порядке, Дин.
Дин кусает губу:
— Прости.
— За что? — спокойно спрашивает Кастиэль, снимая ботинок.
— За реакцию, — бормочет Винчестер, отводя взгляд.
Под тканью джинсов заметно лёгкое напряжение.
— Не переживай, — произносит Кастиэль. И, к своему удивлению, он говорит искренне.
Он уже видел, как Дин реагирует на близость — и, стоя сейчас перед ним на коленях, прекрасно понимает, что тот, вероятно, вспоминает другие моменты... те, что когда-то начинались точно так же. Да, это вызывает у Кастиэля лёгкий дискомфорт, но скорее из-за нахлынувших воспоминаний — слишком телесных, слишком ярких. Вес, вкус, дыхание, то болезненное смешение желания и отвращения, от которого тогда кружилась голова.
Он стягивает второй ботинок.
Дин торопливо расстёгивает джинсы, не поднимая взгляда, стягивает их до середины бёдер. Кастиэль помогает — осторожно, стараясь не смотреть слишком близко на то, что всё равно замечает краем глаза. Винчестер перешагивает через штанины, делает пару шагов и, хромая, садится на кровать. Смотрит вниз — на бедро, где медленно сочится кровь.
— Где твоя аптечка? — спрашивает Кастиэль.
— Эм... в машине, — отвечает Дин, кивая на джинсы на полу. — Ключи в правом кармане. Синяя сумка в багажнике.
— Я сейчас. Не двигайся.
Кастиэль выходит и плотно закрывает за собой дверь. Несколько секунд просто стоит на холодном воздухе, глубоко дыша. Он не возбуждён — не по-настоящему, — но тело не может успокоиться. И он без понятия, что это значит: он испытывает влечение к Дину? Или это просто память тела, старая привычка, которая всплывает без спроса — как тогда, когда он не мог даже прикоснуться к себе, не вспомнив его?
Импала стоит через несколько мест. «Синяя сумка» оказывается скорее походным рюкзаком, чем аптечкой, и Кастиэль усмехается. В этом весь Дин.
Когда он возвращается, Дин продолжает сидеть на кровати, в одних боксёрах и носках.
Кастиэль ставит сумку рядом и спрашивает:
— Почему ты не поехал в больницу?
— Был недалеко... но не хотел пропустить встречу, — отвечает Дин, пожимая плечами, будто сам не уверен в ответе. — Ты же можешь в любой момент уехать на другое дело, в другую часть страны.
Кастиэль улыбается ему, и Дин неловко, почти застенчиво, улыбается в ответ.
— Так что случилось? — тихо спрашивает Новак.
— О, охота. Пустяк, небольшое дельце, просто крошечная призрачная проблема, с которой я, разумеется, мог разобраться за пару часов. Ну, такая, микроскопическая охота, — улыбается Дин.
Кастиэль, радуясь тому, что Дин, кажется, приходит в себя, невольно улыбается:
— Следы от когтей не выглядят крошечными.
— Да уж. Охота оказалась не мелочью, как я думал. Но я справился, — Дин пожимает плечами.
Аптечка Винчестера больше напоминает сумку полевого медика. Кастиэль быстро находит всё необходимое и принимается обрабатывать и зашивать раны. Его прикосновения точные, выверенные, почти отстранённые, и постепенно Дин расслабляется. Но тепло кожи под пальцами всё равно пробуждает воспоминания, которые, как ему казалось, давно остались в прошлом.
Он вспоминает, как засыпал, обняв Дина — или наоборот. Вспоминает шрамы на его теле: гладкие, блестящие следы старых ран. Вспоминает запах — чистый, свежий, после душа.
Кастиэль прочищает горло и отступает на шаг:
— Готово. Сегодня лучше спи на животе, — он хмурится, разглядывая неглубокий порез на лбу, заклеенный стрипами. — Ты не терял сознание?
Дин качает головой:
— Спасибо, Кас.
— Я останусь на ночь, — решает Кастиэль.
— Не обязательно. Я в порядке. Даже Сэм оставил бы меня одного с такими царапинами.
Кастиэль будто не слышит:
— Будет лучше, если ты покажешь, как временно «заглушить» мою машину. Утром вызову помощь, скажу, что заглох посреди дороги. Это правдоподобная причина, почему я провёл здесь всю ночь.
— Ладно, — после короткой паузы соглашается Дин. — Но только потому что твоя тачка сама напрашивается на поломку.
Кастиэль смеётся.
Дин выглядит явно довольным собой.
— Хочешь поесть? — спрашивает Кастиэль, вставая и откидывая верхнее одеяло и простыни. Он поправляет подушки, устраивая их так, чтобы Дину было удобнее лежать на животе.
— Нет. Я перекусил перед этим «небольшим дельцем». Лучше просто выпью сока или чего-нибудь такого. И вообще, Кас, тебе не обязательно играть в сиделку.
— Если не я, то кто? — спокойно отвечает Кастиэль, вспоминая автомат с напитками у входа в мотель.
— Такая себе причина.
Кастиэль смотрит ему прямо в глаза:
— Для меня — причина.
Дин слегка наклоняет голову:
— Думаешь, я настолько жалкий?
— Нет, — искренне отвечает Кастиэль. — Но ты не заслуживаешь оставаться один.
Дин опускает взгляд:
— Я... Спасибо, — он отворачивается к кровати и осторожно устраивается так, чтобы раны не касались простыней.
Кастиэль несколько секунд колеблется, а потом всё-таки выходит — купить Дину сока. В автомате у мотеля ничего приличного не продаётся, зато в круглосуточном магазинчике на углу он берёт пару бутылок сока и что-нибудь перекусить — для них обоих, на потом. Платит наличными. Когда он возвращается, Дин не спит. Кастиэль почти ожидал застать его вырубившимся от усталости, но вместо этого ловит на себе внимательный, цепкий взгляд. Винчестер следит за каждым его движением, пока он снимает обувь, стягивает толстовку, оставаясь в простой футболке, и садится на вторую кровать.
— Прости, что сорвал тебе планы, — бормочет Дин, уткнувшись лицом в подушку.
Кастиэль сдерживает порыв накрыть его простынёй. Большинство ран лучше оставлять открытыми — так они заживают быстрее. И всё же это странно. Да, именно странно — видеть Дина вот таким: полулежащим, наполовину обнажённым, уязвимым и при этом слишком живым, слишком настоящим.
— У меня не было планов, — спокойно произносит Новак.
— У тебя они всегда есть, Кас. Не поверю, что ты не продумал, о чём мы будем говорить.
— Не уверен, что ты сейчас в состоянии...
— Да брось. Я просто в синяках и с парой царапин, не при смерти, — Дин прочищает горло. — Я хочу помочь. И... хочу просто провести с тобой время. Ты же знаешь, я всегда этого хочу.
Кастиэль отводит взгляд.
— Наверное, — медленно говорит он, — я думал о том, о чём мы так и не поговорили. О том времени, когда я был твоим пленником, — слова звучат неловко, почти неуместно — особенно сейчас, после того как он только что зашивал Дину раны. — За все эти восемнадцать месяцев мы так и не обсудили многое, Дин. Ни то, что ты держал меня против воли. Ни то, что между нами было. Ни секс. Просто... тогда мы оба были не в состоянии. По крайней мере, мне так казалось.
Дин не выглядит ошарашенным, скорее погружённым в себя.
— Да. Ну... ты прав. Я вообще мастер избегать таких разговоров. Тогда так и вовсе у меня поехала крыша.
— Мы много говорили о причинах твоих действий. Но ни разу о том, что ты чувствовал. Пока я был с тобой, — Кастиэль запинается, прежде чем задать вопрос: — Что ты чувствовал, когда я был прикован?
Мышца на спине Дина едва заметно дёргается.
— Ты уверен, что хочешь это услышать?
— Да.
— Сначала я просто старался об этом не думать, — признаётся Дин. — Месяцев десять, наверное, вообще закрывал глаза. Убеждал себя, что ты сам захотел остаться. А потом... — он делает паузу. — Потом мне стало даже... приятно, — он краснеет. — Было какое-то извращённое чувство, будто ты принадлежишь мне. И это, чёрт возьми, успокаивало. Наверное, в этом и было главное. Но да... мне правда это нравилось.
— Мне тоже, — тихо говорит Кастиэль.
Дин приподнимает голову:
— Что? Ты... серьёзно?
— Ты хотел меня настолько, что переступил через все свои моральные границы. Это... — Кастиэль подбирает слова, — со временем начало меня возбуждать.
Дин смотрит на него несколько секунд, затем криво усмехается:
— Боже, мы оба чертовски сломаны. Хотя нет... сломан тут, наверное, только я.
— Нет, ты прав, — возражает Кастиэль. — Как бы ни сложилось, кто бы ни был виноват — мы оба сломаны, — он пожимает плечами. — Мне долго было тяжело принять свои чувства к тебе. Тяжело признать, что мне... нравилось кое-что из того, что ты делал. В определённом смысле.
Дин выдыхает:
— Да. Понимаю.
Кастиэль никогда не думал, что осмелится задать такой вопрос, но вдруг понимает, что хочет знать.
— Ты ведь... правда хотел меня, — он подбирает слова. — Ты говорил, что хотел, чтобы я сделал это с тобой. Ты хотел быть снизу. Верно?
Дин кивает — и, к удивлению Кастиэля, совсем не напрягается. Словно уже не раз прокручивал этот разговор у себя в голове.
— Да. И я не врал, Кас. Клянусь. Я правда хотел. Я тебе доверял. Хотел, чтобы это был ты. Просто... после ада я не мог расслабиться ни с кем. Вообще ни с кем. Даже с теми случайными, о которых Сэм не знал. Я ведь долго скрывал свои желания... Ну, влечение к парням.
В его словах слишком много неожиданного, и Кастиэль цепляется за самое безопасное.
— И Сэм не удивился, что твоя родственная душа оказалась мужчиной?
Дин качает головой:
— Не-а. Он, по сути, уже тогда всё понимал. А когда узнал наверняка — стал, мать его, невыносим. Прикинь, прятал ЛГБТ-флаги в мою «детку»! Я хотел его убить, — усмехается Дин. Он сжимает подушку, но в глазах появляется откровенная нежность. — Так он пытался показать, что нормально к этому относится. Без лишних разговоров. Он же знал, как я ненавижу разговоры про чувства.
— А я заставляю тебя говорить о чувствах, — спокойно замечает Кастиэль.
— Да, но ты — это... — Дин запинается. — Ты — это ты, Кас. С тобой всё иначе.
Кастиэль медленно улыбается.
— С Сэмом, само собой, у нас тоже бывали эти «сопливые разговоры», не пойми неправильно, — продолжает Дин. — Он мой брат, я его люблю, и мы изливали душу друг другу, когда нужно было. Но... это не то же самое.
Кастиэль кивает. Улыбка постепенно тает, уступая место задумчивости.
— Но у тебя были... сложности с тем, чтобы спать с мужчинами. Из-за того, что случилось в аду.
Дин тяжело выдыхает — низко, почти со стоном.
— Да. Это же ад, Кас. Думаю, ты и сам догадываешься, что там происходило, — он отводит взгляд, заметно зажимаясь. — Я не хочу говорить об этом вслух.
— И не нужно, — сразу отвечает Кастиэль. Это правда. И всё же его поражает: Дин способен сказать «я изнасиловал тебя», но не может произнести «меня изнасиловали». — Я не хочу давить на тебя, Дин. Я просто... хочу понять тебя лучше.
— Когда я думаю о том, что сделал с тобой, иногда кажется, что именно тогда у меня и поехала крыша, — тихо произносит Дин. — Само понятие согласия... Я ведь не причинял тебе той боли, что причиняли мне. Поэтому мне казалось, что это не одно и то же. Хотя, блять, я бил парней, которые давили на девчонок, — он закатывает глаза, злясь скорее на себя. — Всё это было... чертовски неправильно. Мне жаль, Кас.
— Я знаю, — мягко отвечает Кастиэль и осторожно тянет руку — ровно настолько, чтобы Дин мог коснуться её, если захочет. — Я понимаю: ты действовал из боли. Из травмы.
Дин едва заметно касается его пальцев.
— Это не оправдание, — тихо говорит он.
— Но я понимаю, — отвечает Кастиэль. — И ты понимаешь тоже. Мы больше не повторим этих ошибок.
Дин слабо улыбается:
— Оптимист, как всегда.
Кастиэль тихо смеётся:
— Если ты так считаешь.
— Кас... ты здесь. Со мной, — Дин качает головой. — Если это не оптимизм, то чистое безумие.
— Зависит от того, кого спросить, — легко отвечает Кастиэль.
По выражению лица Дина ясно: он прекрасно понимает, у кого именно стоило бы спросить. Но ничего не говорит. Просто смотрит на Кастиэля — не так пристально, как раньше, а с ленивым, внимательным интересом, будто запоминая каждую черту, каждое движение. Его губы едва заметно изгибаются в улыбке.
И Кастиэль вдруг остро, почти болезненно ощущает желание лечь рядом с ним.
Во время плена он бы не колебался ни секунды. Каждый раз, когда Кастиэль сам тянулся к физическому контакту, Дин только радовался этому. Но теперь... теперь они оба другие. Или, по крайней мере, Кастиэль отчаянно надеется, что другие.
И, возможно, именно в этом и кроется причина этого внезапного желания — в тоске по тем редким моментам той жизни, которые приносили ему счастье. Если задуматься, Дин был его самыми долгими и серьёзными отношениями. Всё, что Кастиэль чувствовал к кому-либо ещё, меркнет на этом фоне — даже несмотря на боль и хаос, которыми всё это обернулось. Дин — его родственная душа. Где-то глубоко, на уровне, не требующем слов, они связаны. Им суждено быть вместе — так или иначе.
И, скорее всего, поэтому всё, что он до сих пор чувствует к Дину, так сильно. Он заботился о Стефане — по-настоящему. Но всё, связанное с Дином, накрывает его с головой. Словно он переполненная чаша — и всё, что в ней есть, принадлежит Дину.
Он не солгал, когда сказал Дину, что любит его. Он просто до сих пор не знает, перевешивает ли эта любовь всё остальное — боль. И то, как Дин его ранил.
— Можно... я к тебе прикоснусь? — спрашивает Кастиэль.
Между бровями Дина появляется складка. Но он всё же отвечает:
— Хорошо. Да.
Почти по привычке Кастиэль ложится так, что Дин оказывается ближе к краю кровати. Сам он устраивается рядом, занимая вторую половину. Их руки сначала почти соприкасаются, а потом это «почти» исчезает.
— Ты же знаешь, — произносит Дин, — друзья не спят в одной кровати.
Кастиэль фыркает:
— Вряд ли наши отношения можно назвать дружбой. Я вообще не уверен, кто мы друг другу.
— И тебе не кажется, что это неправильно?
— Я знаю лишь одно: мне не всё равно, — отвечает Кастиэль. — И мне больно, когда больно тебе.
Он проводит пальцами по царапине на запястье Дина — такой мелкой, что она даже не требует пластыря.
Похоже, Дин решает больше не отговаривать Кастиэля от того, чего, очевидно, хочет и сам. Он ничего не говорит. Кастиэль начинает медленно гладить его запястье, обходя царапину, но следуя по линиям мышц и сухожилий. Через несколько минут глаза Дина закрываются.
— Я скучал по твоим прикосновениям, — хрипло говорит он. — Знаю, у меня нет на это никакого права. Но я правда скучал.
Он открывает глаза — явно проверяя реакцию Кастиэля.
Винчестер рассказал ему слишком многое. Кастиэль знает: Дин ничего не ждёт взамен. И всё же отвечает.
— Помнишь, когда ты пришёл ко мне в первый раз после моего побега?
— Да.
— Я тогда сказал тебе, что ты меня изнасиловал.
Дин сглатывает.
— Да.
— Мне кажется... наши самые первые встречи, — он запинается, словно понимая, что это слово не совсем точное, но всё же оставляет его, — были изнасилованием. Я поддался давлению. Я понимал это уже тогда. Поэтому меня тошнило, поэтому я разбил зеркало и поранил себя. Я не хотел, чтобы ты меня трогал. Я не хотел секса. Я был одинок, а ты был всем, что у меня оставалось. Я метался, пытаясь просто сохранить свою психику, а ты этим воспользовался.
Дин часто моргает.
— Да, — тихо говорит он. — Это правда. Всё так и было.
— И логически я понимаю, что всё, что было после того, как ты меня похитил, тоже не было по-настоящему добровольным. Потому что тот первый раз отравил всё, что последовало за ним.
Кастиэль смотрит в яркие, зелёные глаза Дина.
— Но при всём том, как сильно я хотел свободы, при всей боли, которую ты причинял мне изоляцией... когда я говорил, что мы — любовники, для меня это было настоящим. И во многом остаётся таким до сих пор. Это не ощущалось как насилие. Возможно, это и не был полностью мой выбор, но я не был... напрямую травмирован. Ни физически, ни эмоционально. Мне было приятно.
— Я... Я не уверен, что понимаю, о чём ты, Кас, — признаётся Дин.
— Я говорил правду, когда сказал, что не всё было плохо, — Кастиэль слабо улыбается, почти надломленно. — Мне нравилось заниматься с тобой сексом. Мне нравилось, как сильно ты меня хотел, как вся твоя жизнь вращалась вокруг моей. Я понимал, что это нездорово, но во многом... я был счастлив.
— Но разве это не самое страшное? — растерянно спрашивает Дин. — Получать удовольствие от того, что ты не выбирал?
Кастиэль пожимает плечами насколько может, лёжа на боку.
— Я рассказывал тебе про искусственное и естественное счастье, — он сглатывает; в горле пересохло. — А сейчас? Сейчас я выбираю это. Это то, чего я хочу.
— Естественное счастье, Кас? — мягко спрашивает Дин. — Правда?
— Да. Разве это неправильно — хотеть хорошего и не хотеть плохого, Дин?
— Конечно нет, — сразу отвечает Дин. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чего бы это ни стоило.
Кастиэль сжимает его руку — ту самую, которую всё это время держит.
— Иногда мне страшно, Дин. Но это всё равно то, чего я хочу.
Дин приподнимается на локте. Кастиэль смотрит настороженно, но Дин лишь мягко тянет его руку к себе и целует кончики пальцев — легко, тепло, без спешки. Его губы сомкнуты. В этом нет ничего сексуального.
— Ладно.
— Я не прошу тебя о сексе, — считает нужным уточнить Кастиэль. — Я не уверен, что вообще способен на это. Даже если бы это было хорошей идеей. У меня... сложные отношения с сексом.
— Прости, Кас. Мне так жаль, — говорит Дин тем самым тоном, каким говорит всегда: тихо, предельно искренне. Так, будто каждое отдельное «прости» имеет значение. Дин колеблется. — Я не уверен, что имею право спрашивать, но ты говорил, что с кем-то встречаешься. Он... помог тебе?
Кастиэль вздрагивает, осознавая, что так и не рассказал, чем всё закончилось.
— Да. Очень помог, если честно. Но он хотел, чтобы я перестал заниматься такой опасной работой. И ни один из нас не смог пойти на компромисс. Так что мы расстались.
На лице Дина сначала появляется облегчение, а затем почти сразу — стыд за это самое облегчение. Он признаётся, с болью в голосе:
— Меня немного... сводило с ума от мысли, что тебя трогает кто-то другой. Но я рад, что он тебе помог. Я не хотел, ну... лезть туда, где у меня нет права. И вообще, с кем ты встречаешься — это, наверное, первый пункт в списке того, куда мне точно не стоит вмешиваться.
Почему-то это забавляет Кастиэля. Возможно, потому что он всегда знал, насколько Дин на нём зациклен. Раньше — опасно, почти разрушительно. Сейчас — может быть, просто... по-человечески. Прогресс? Хотя, скорее всего, это то, что Дину никогда до конца не преодолеть: слишком глубоко это в нём сидит — в самой его природе, в том, как его воспитали.
«Сначала Сэм» было главным правилом существования Дина. И когда Сэм уехал учиться в колледж, Дин отпустил его, зная, что так для Сэма будет лучше. Но потребность быть частью его жизни никуда не исчезла. По-настоящему счастлив Дин был лишь тогда, когда Сэм вернулся и они снова начали охотиться вместе.
Хотя даже в собственных глазах Дина его счастье не имело большого значения. Кастиэль в этом смысле был исключением — или частью исключения. Потому что Новак был для него не только про счастье, но и про элементарное эмоциональное выживание.
— Он не осуждал меня. Когда я говорил о тебе. Мне это было нужно, — произносит Кастиэль.
— Значит, не агент, как я понимаю? — хмыкает Дин.
Кастиэль смеётся:
— Боже, нет. Быть рядом с людьми, которые слишком хорошо умеют меня анализировать, — это, мягко говоря, утомительно.
— Я слишком тупой, чтобы тебя психоанализировать, — легко говорит Дин. — Это же хорошо, да?
— Ты не тупой, — поправляет его Кастиэль. — Но ты точно смотришь на мир и на людей не так, как я.
Дин выглядит так, будто не до конца с этим согласен, но спорить не начинает.
— Я могу «починить», — он делает паузу и криво улыбается, — то есть окончательно сломать твою машину ранним утром, до рассвета.
— Хорошо.
— Парень с эвакуатором, может, и сможет её починить. А может, и нет. В любом случае, у тебя будет правдоподобное оправдание, — добавляет Дин.
— Спасибо, Дин.
Спустя какое-то время они засыпают. Ночью в комнате мягко горит одна лампа. Дин и Кастиэль просто держатся за руки.
Кастиэль просыпается на рассвете. Глаза слипаются, затылок вспотел. Он стонет и открывает глаза, но Дина рядом уже нет. Осмотревшись, он видит его в спортивных штанах и, по сути, больше ни в чём. Вторая сумка из багажника, которую Кастиэль забыл занести, теперь лежит на другой кровати. Дин пьёт кофе.
— Доброе утро, — говорит Кастиэль.
Дин поднимает голову и улыбается — широко, по-настоящему тепло.
— Утречка.
Он берёт кружку и протягивает её Кастиэлю.
— Я так понимаю, ты всё ещё просыпаешься с ощущением, будто тебя переехал грузовик.
И, конечно, Дин это знает.
— Видимо, от этого мне не сбежать, — отвечает Кастиэль.
Дин наполовину улыбается, наполовину морщится.
— Я не... я не это имел в виду, Дин.
— Ничего страшного, — произносит Дин, отворачиваясь. — Сегодня я чувствую себя намного лучше. Спасибо, что позаботился о моих ранах. Гораздо проще, когда это делает кто-то другой.
— Конечно.
— Сегодня понедельник, так что ты, как я понимаю, работаешь? — спрашивает Дин.
— Опоздаю, но да. Я объясню про машину и отсутствие помощи на дороге.
— А что бы ты сделал, если бы тебя вызвали по делу? — с любопытством спрашивает Дин.
— Взял бы такси, а с машиной разобрался позже, — объясняет Кастиэль. — У нас у всех есть запасной комплект одежды и туалетные принадлежности. В офисе и самолёте.
— То есть у тебя есть самолёт, а у меня — моя «детка»?
Кастиэль садится, делает глоток кофе и улыбается Дину.
— В общем-то, да.
Дин на мгновение опускает взгляд.
— Ну, мне пора идти. Так что меня не будет, когда ты будешь звать на помощь с машиной.
Тело совсем не хочет двигаться, но Кастиэль привык игнорировать это. Он встаёт и подходит к Винчестеру, тщательно продумывая движение, прежде чем обнять его. Дин улыбается — мягко и искренне, а объятие получается аккуратным и лёгким. В основном из-за ран: Кастиэль не хочет задеть ни одну из тех, что зашивал всего час назад.
Он помогает Дину надеть кроссовки и футболку, после чего тот хватает свои сумки и уходит. Кастиэль садится на ещё тёплую кровать и проводит рукой по очертаниям, оставленным телом Дина.
***
— Выглядишь хреново, — первое, что говорит Дин. — И чувствую себя так же, — отвечает Кастиэль, с усилием подавляя желание покачнуться. — Три недели охоты за призраками — не в буквальном смысле, — и мы всё равно не раскрыли дело. — Ну, тогда давай я помогу тебе отвлечься, — говорит Дин с широкой улыбкой. Он отступает в сторону и машет рукой в сторону мотельного номера. Комната выкрашена в ядовито-зелёный цвет с жёлтыми акцентами; на неё почти больно смотреть. — У меня есть пицца, три настольные игры из местного Goodwill и HBO. По крайней мере, так утверждает мигающая вывеска. Очень надеюсь, что у них нет канала 18+. Не уверен, что нам стоит это смотреть. Кастиэль смеётся. — Ты знаешь, не то чтобы порно не... — Дин осекается. — Так, всё, я замолкаю. Зайдёшь? Кастиэль входит, и Дин запирает дверь за ним. — Как прошёл твой месяц? — спрашивает Кастиэль, выбирая кровать поближе и с усилием падая на неё. Он ложится на спину, но Дин всё ещё остаётся в поле зрения. — Думаю, получше, чем твой, — отвечает Дин. — Появились новые зацепки по вампирскому делу. Ничего конкретного, правда. Есть хочешь? Кастиэль только вздыхает. — Нет. Дин прищуривается. — Спать хочешь? — Нет. — Ладно, — кивает Дин. — Значит, будем отвлекаться. Игра Sorry! оказывается неполной — не хватает части фишек. Кастиэль смутно вспоминает правила: в бункере этой игры не было, хотя в момент, когда бункер построили и забросили, она уже существовала. Да и в настольные игры с братьями и сёстрами он никогда не играл. — Мы с Сэмом всегда придумывали свои версии, — объясняет Дин. — В некоторых мотелях и съёмных квартирах такое сдавали напрокат, но фишки почти всегда терялись. Иногда — самые важные. Sorry! легко поддаётся модификации. В итоге Кастиэль играет жёлтыми и синими фишками, а Дин — красными и зелёными. Из уважения к тяжёлым последним неделям Кастиэля Дин великодушно разрешает ему иметь на одну фишку больше, но каждый раз стонет, когда Кастиэль отправляет его назад. Половины карт тоже не хватает, из-за чего баланс игры окончательно летит к чёрту, и в итоге Кастиэль выигрывает, оставив половину фишек Дина в стартовой зоне. Дин снова стонет, жалуется и в целом ведёт себя так, будто проигрыш — это его неминуемая смерть, но Кастиэль без труда распознаёт в этом чистый театр и понимает, что всё это ради развлечения. — Ты плохо играешь в Sorry, — замечает Кастиэль. — Прости, — с серьёзным видом отвечает Дин, а потом ухмыляется. И впервые его извинение не имеет ничего общего с болью. Кастиэль широко улыбается. — Китайскую еду? Дин морщится. — Тайскую? Недавно взял еду в случайной китайской забегаловке. Мой желудок до сих пор мне этого не простил. — Я ем в сетевых местах, — невозмутимо отвечает Кастиэль. — Так что никаких отравлений. В большинстве случаев. — Зато так ты пропускаешь настоящие места, — возражает Дин. — Маленькие жемчужины этого мира. — Зато меня не тянет блевать, — парирует Кастиэль. — А это всегда неудобно, когда ты бегаешь за кем-то с пистолетом. — Без боли нет побед, — высокопарно заявляет Дин. Тем не менее он поднимается и берёт телефон. Очевидно, чтобы поискать варианты с доставкой. Весь оставшийся вечер Дин в отличной форме. Он обаятелен — по-настоящему, так, как бывает только тогда, когда он расслаблен и доволен. Дин способен очаровать почти кого угодно в любом состоянии, но Кастиэль знает его слишком хорошо, чтобы поддаться чему-то, кроме абсолютной искренности. Не то чтобы Дин пытается очаровать Кастиэля. Такое поведение обычно появляется либо тогда, когда Дин по-настоящему счастлив, либо когда Кастиэлю тяжело и Дин хочет помочь ему выбраться. Когда Кастиэль не сломан — не в буквальном смысле, — а просто переживает плохой день. Всё, что выходит за рамки «плохого дня», вызывает другого Дина: заботливого, того, кто обнимает и закармливает едой. Этот же Дин просто хочет его рассмешить. И это ощущается куда более равным, чем те отношения, к которым они привыкли. Когда Дин одновременно причинял боль и тут же пытался её сгладить, Кастиэль часто чувствовал себя беспомощным. Но сейчас всё иначе. Кастиэль и сам не замечает, как успевает забыть, насколько ему просто нравится быть рядом с Дином. Теперь это ощущается... безопасно. Так, как раньше не ощущалось. Возможно — допустимо. Вот оно. Без угрозы заключения или принуждения становится возможным позволить себе радоваться присутствию Дина. — Что? — спрашивает Дин. Кастиэль переводит на него взгляд. — Ты как-то странно на меня смотришь, — настороженно говорит Дин. — Просто думаю. — Могу спросить о чём? Кастиэль подбирает слова. — Я не чувствую вины за то, что мне хорошо с тобой. Дин выглядит озадаченным, но через мгновение в его глазах появляется понимание. — А, — тянет он. — Это хорошее чувство, — добавляет Кастиэль, успокаивая его. Дин опускает голову. — Эм... ну, я рад, что тебе, э-э, нравится быть со мной? Кастиэль улыбается. — Да, Дин. Ты мне нравишься. На скулах Дина появляется лёгкий румянец. — Ладно. Это... мило.***
Дверь заперта, Адити спит, и, по всей видимости, телефон Кастиэля сегодня не зазвонит. Конечно, его могут вызвать — это всегда возможно. Соединённые Штаты огромны, людей много, а ОПА — всего лишь одна команда. К счастью, серийные убийцы встречаются не так уж часто, но иногда их, ОПА, привлекают и к делам о серийных похищениях детей или торговле людьми. Работа, мягко говоря, не даёт застояться. Полноценные выходные случаются редко, и потому особенно ценятся. Он падает на кровать, тяжело выдыхая. Скидывает носки, расстёгивает брюки. В последнее время Кастиэлю везло. Большую часть свободного времени он проводил с Дином. Дин. Долгое время мысли о нём неизменно сопровождались страхом и болью. После побега Кастиэль был травмирован — не только тем, что Дин с ним сделал, но и самим возвращением в мир и к образу мышления, которые больше не ощущались привычными. Перестраивать собственные мыслительные паттерны в сторону чего-то более нормального и здорового было тяжело, хотя он всегда понимал, что это необходимо. Смотреть на Дина ясно, без искажений, продиктованных эмоциями, было жизненно важно — и невероятно трудно. Сейчас Кастиэль в целом чувствует, что преодолел этот рубеж. То, что Дин вслух признал всю свою вину, очень помогло, а его последний поступок — решение сдаться полиции — стал подтверждением этих слов. Кастиэль не хотел, чтобы Дин оказался в тюрьме, но впервые почувствовал себя в безопасности, когда осознал, насколько искренне тот раскаивается — настолько, что был готов, по сути, перечеркнуть свою прежнюю жизнь. После этого Кастиэль во многом вычеркнул его из мыслей. Он жил так, как жил до Дина. Исследовал свою сексуальность со Стефаном, продолжал двигаться вперёд, как от него и ожидали. Изменённый — да. Со шрамами — да. Но функционирующий и, в целом, счастливый. Но Кастиэль всегда любил Дина. Даже тогда, когда по практическим соображениям отодвигал эти чувства в сторону. Освобождение Дина вытолкнуло их обратно на поверхность. Это было чем-то большим, чем дружба. Возможно — сложнее, глубже, многослойнее. Дин по-прежнему сбивает его с толку, но теперь не столько своими поступками, сколько тем, что Кастиэль делает с собой сам. Мысли роятся в голове, но отказываются складываться во что-то чёткое. Он чувствует голод. Кастиэль встаёт и идёт к холодильнику, который не выходит прямо в гостиную; его закрывает стойка, и это всегда помогает Новаку чувствовать себя спокойнее. Он достаёт последние остатки китайской еды навынос, раскрывает коробку на кухонном столе и ест, даже не подогрев. Вкус всё ещё хороший, просто другой, не такой, как у свежей еды. Закончив, он вдруг осознаёт нечто странное. Он возбуждён. Он автоматически поднимается, но затем замирает. Изначально он собирался пойти в душ, но... Кастиэль открывает шкаф и останавливается в проёме. Затем тянется к сумке в глубине — с повседневной одеждой. Она чёрная, без надписей, именно такая, какой он её помнит, хотя прошло уже больше шести месяцев с тех пор, как он в последний раз к ней прикасался. Тогда — уже после расставания со Стефаном, в один из редких моментов сексуальной фрустрации. Работа, как правило, полностью поглощает его жизнь и подавляет либидо. По сути, только присутствие Дина снова заставляет Кастиэля чувствовать возбуждение. Он медлит, прежде чем открыть сумку. Затем относит её к кровати и медленно расстёгивает. Лубрикант. Чёрный дилдо. Эрекционное кольцо, которым он так ни разу и не воспользовался. Быстрая мастурбация в душе — до или после работы — вот, по сути, всё, чем он обычно ограничивается. Позволять себе сексуальное удовольствие ощущается как... излишество. Он раздевается полностью. Дилдо и лубрикант кладёт на кровать, эрекционное кольцо оставляет в сумке. Ложится на спину и проводит рукой по мягкому члену. Играет с головкой и чувствительной нижней стороной, в последнюю очередь проводя вдоль щели. Мысли почти пусты. Он просто наслаждается физическим ощущением прикосновения — пусть даже только собственного. Он обхватывает яйца и сжимает основание члена, и тот начинает твердеть. Дин знал бы, как его трогать. Кастиэль моргает, глядя в потолок. После расставания со Стефаном он фантазировал о случайных людях. О красивых мужчинах и женщинах. О Дине почти не думал. Ему казалось, что он избавился от этой привычки. Он продолжает ласкать себя, чувствуя, как член наливается тяжестью. Останавливается лишь однажды, чтобы дотянуться до лубриканта и сделать движения скользкими. Сразу становится лучше. Он ускоряется, влажные звуки громко раздаются в тишине комнаты. Разводит ноги и, смазав пальцы, вводит один внутрь себя. Замирает от резкого ощущения — он не делал этого с тех пор, как трахал себя дилдо и звал Дина. Тело отвыкло: он слишком сжат, и даже один палец почти причиняет боль. Кастиэль прикусывает губу и медленно двигает палец вперёд и назад. Член остаётся твёрдым. Один палец сменяется двумя, затем тремя. Всё ещё тесно, но он берёт дилдо, смазывает его и прижимает к входу. Продвигает внутрь лишь самый кончик. Он стонет. Член дёргается. Он проходит примерно на пару дюймов, прежде чем вынужден остановиться и начать осторожно двигать дилдо туда-сюда: чувствительная кожа у входа слегка цепляется за него. Он почти роняет тюбик с лубрикантом, пытаясь выдавить ещё скользкими руками, но всё же наносит дополнительную порцию на кончик. Пробует снова, и на этот раз дилдо входит глубже, прежде чем ему снова приходится остановиться. Затем он начинает трахать себя. С каждым движением дилдо входит всё глубже, пока основание не упирается в его зад. Он переворачивается на бок, заводит руку за спину, удерживая дилдо, и ускоряется. Сильнее. Так же, как делал Дин. Он представляет Дина позади себя: как тот трахает его своим твёрдым членом, стонет, с раскрасневшимся лицом: Дин всегда выглядел таким напряжённым во время секса. Острое, тянущее желание Дина почти перекрывает сами физические ощущения — даже сам процесс мастурбации. У Кастиэля слюни текут, когда он представляет член Дина у себя во рту, как он сосёт его, одновременно чувствуя дилдо внутри. Дину бы понравилось трахать его с двух сторон. Кастиэль уверен. Он и сам хочет этого. Хочет того, как сильно Дин хочет его. Предэякулят выступает на члене, когда он задевает простату. Блять, как же это хорошо. Он не позволял Стефану делать такое и сам отказывался делать это со Стефаном, но ощущения оказываются невероятными. Он так возбуждён, так твёрд, и уже на грани. Он вбивает дилдо в простату снова и снова. И кончает. — Дин! Он приходит в себя, задыхаясь. Немного в шоке, немного продолжая утопать в остаточном удовольствии. Он правда только что это сделал? Мастурбировал, думая о Дине? После всего этого времени? Он медленно вытаскивает дилдо. Это было приятно, но не так, как с настоящим членом. Не так, как с Дином. Со Стефаном до этого так и не дошло. Стефан предлагал поговорить, но никогда не настаивал, а какая-то часть Кастиэля чувствовала: отдать себя Стефану — значит разрушить то, что он уже отдал Дину. Потому что он знал, насколько важно для Винчестера было иметь его во всех смыслах. Это было нелогично и не слишком здорово. Доктор Кац убеждала его не мыслить таким образом. Тем не менее он так и не смог полностью избавиться от этого ощущения, даже когда чувство измены Дину окончательно исчезло. Осознание накрывает его внезапно: он воспринимает Дина сексуально. Его сексуально тянет к Дину. И всегда будет тянуть. Их отношения всегда были сексуальными. Да, они были друзьями — если вообще можно использовать это слово; он знает, что Морган бы не согласился, как и его психиатр, и ОПА, — но одной лишь дружбой это никогда не было. Кастиэль никогда не чувствовал к Дину только дружбы. Даже в период замешательства между гетеросексуальностью и внезапной способностью испытывать влечение к мужчине их связь никогда не была платонической. Она не могла быть такой, потому что со стороны Дина это было невозможно, и Кастиэль всегда это понимал. Неудивительно, что Дин всё время пытается его отговорить. Кастиэль отрицал очевидное, но Дин знал: в их отношениях всегда будет сексуальный подтекст. Чёрт возьми, Кастиэль поцеловал Дина. Для любых двух обычных людей сложно после романтических отношений остаться просто друзьями. А уж тем более, если вы родственные души. Кастиэль лежит на кровати. Живот испачкан спермой. Он думает: «Блять!».***
— Ну, по крайней мере в этот раз ты не выглядишь как дерьмо, — произносит Дин почти сразу после того, как открывает дверь мотеля. — Благодарю, — сухо отвечает Кастиэль. — Можно войти? — Конечно. Всегда, — легко говорит Дин и отступает в сторону. Кастиэль входит и запирает дверь за собой. На этот раз Дин выбрал мотель получше. Кастиэль знает, что во многом причина, по которой Дин — а раньше и Сэм — обычно останавливались в убогих местах, заключалась в том, что там сложнее отследить мошенничество с кредитными картами. Хотя сам Дин картами для таких вещей не пользуется — Кастиэль специально это уточнял. Он расплачивается наличными, которые зарабатывает, играя в бильярд на деньги. Кастиэль предлагал помогать ему финансово, но Дин только отмахнулся. Здесь стены кремового цвета, без следов протечек и застарелых пятен. Кровати выглядят чистыми. Письменный стол немного потрёпан, но кажется крепким, из настоящего дерева. — Как ты? — спрашивает Кастиэль. — Нормально, — отвечает Дин. — Ты получил файлы, которые я тебе прислал? — Да, — говорит Кастиэль. Он их даже просмотрел. Морган и Кастиэль почти не прекращали работу, но у Дина было время разобрать документы, найденные как с помощью программы Кастиэля на той злополучной ферме, так и те, что знакомый Моргана добыл и расшифровал с ноутбука. В итоге это оказалась финансовая информация, по которой Дин выявил определённую схему ничем неприметных старых зданий. Он сопоставил её с данными о молодых вампирских гнёздах и сумел сузить район поиска лидера. Насколько он близок — вопрос спорный, но это определённо прогресс. — Ты нашёл что-нибудь новое? — С тех пор как мы в последний раз говорили — нет, — отвечает Дин и морщится. Кастиэль внимательно смотрит на него. — Ты выглядишь лучше. Здоровее. Ближе к своему прежнему весу. Дин моргает. — Эм... Спасибо, — он пожимает плечами. — Мне и правда лучше. Больше энергии. Кас, к чему ты клонишь? Прямо. Это хорошо. Раньше Кастиэль подходил к таким разговорам издалека. — Мне важно понять, в каком ты сейчас психологическом состоянии. Когда Анна впервые вытащила тебя, ты выглядел подавленным. — Ну... да, наверное, — Дин криво усмехается. — В смысле, разве я не должен был чувствовать себя как дерьмо? — Видишь ли, Дин, часть того, почему мне безопасно находиться рядом с тобой, заключается в том, что ты здоров, доволен жизнью и уверен в себе. Всего этого у тебя не было, когда ты меня похитил. Дин садится. — Ты думаешь, я снова... — Нет, — быстро говорит Кастиэль, поднимая руки. — Совсем нет. Я просто обозначаю мысль. Я хочу, чтобы ты был счастлив, но тебе также важно быть счастливым или хотя бы не находиться в депрессии. Это часть твоего психического здоровья. Я знаю, что с психологом ты в основном сосредотачивался на мне и на том, что привело к похищению, но... — Ты видел её записи? — перебивает Дин. — Я хочу, чтобы ты знал, что ты в безопасности. Со мной. — Нет. Я попросил Моргана пересказать мне общую картину, но формальных оснований просматривать записи у меня нет, и Морган по какой-то причине счёл это неразумным. Не то чтобы Кастиэль и без того не вступал в потенциально эмоционально опасные отношения с Дином. Какой вред могли бы нанести записи? — О. Прости. — Мне не нужно их видеть, Дин. Я знаю, в каком состоянии ты был до того, как сдался полиции. Я не был уверен, что ты выйдешь из тюрьмы целым, но за себя я не боялся. Дин прикусывает губу, затем медленно кивает. — Ладно. Понял, — он ёрзает, выдёргивая торчащую нитку из джинсов, протёртых на коленях. — Мне... лучше. Счастливее, если говорить твоими словами. У жизни снова появился ритм, понимаешь? Кастиэль улыбается. — Да. Понимаю. — Это хорошо. Я рад... Ну, рад, что и у тебя он есть. Я знаю, как это важно, понимаешь? Не хочу зацикливаться, но... у меня это было, когда я держал тебя в плену, а у тебя — нет. Сейчас я куда лучше всё осознаю, — Дин чешет затылок, выглядя неожиданно застенчивым. — И я думаю, это очень круто, что ты снова работаешь с ФБР. И со своей командой. Я правда был рад это услышать. Кастиэль кивает и на мгновение замолкает, обдумывая сказанное. — Так что ты хотел делать сегодня вечером? — Я чертовски голоден, Кас. — Дин, ты, по-моему, живёшь от одного приёма пищи к другому. Дин хлопает себя по животу и ухмыляется. — Ага. После недолгих споров они останавливаются на бургерах с картошкой фри. Дин уходит за едой. Кастиэль берёт пульт, но телевизор так и не включает. Сумка Дина стоит раскрытая на дальней кровати. Сверху лежит нечто, очень похожее на охотничий дневник Дина, но это не он. Кастиэль хорошо знает его дневник: потёртая чёрная кожаная обложка, а не тёмно-синяя. А охотничий дневник Джона Винчестера и вовсе был в коричневой коже. Дина не будет как минимум полчаса, а то и дольше, так что у Кастиэля есть время заглянуть внутрь. Но стоит ли? Это было бы вторжением в личное пространство, даже если Дину, скорее всего, было бы всё равно. Кастиэлю всё равно следует спросить. Даже зная, что Дин ответит «да». Это опасная форма власти — осознавать, что почти всё, что он сделает, Дин примет как должное, как нечто само собой разумеющееся. Как право Кастиэля. Дневник остаётся на месте до тех пор, пока Дин не возвращается — с руками, полными бумажных пакетов, от которых восхитительно пахнет. — Твой. Если только ты не хочешь один из моих трёх бургеров, — говорит Дин, ставя пакет перед Кастиэлем, сидящим на одной из кроватей. Кастиэль качает головой. — Главное, чтобы была картошка. — Экстра большая, чувак. Кастиэль достаёт бургер и салфетки, аккуратно раскладывая их, чтобы не испачкать покрывало крошками и соусом. Он прочищает горло и спрашивает: — А для чего этот дневник? — А. Это... эм, личный дневник. Не охотничий, — Дин бросает на него быстрый взгляд, затем снова смотрит на Кастиэля. — Да, можешь почитать. Только не заляпай его бургером. Кастиэль моргает. — Разумеется, я... — Я шучу, Кас. Там, скорее всего, и так уже полно пятен от еды, — Дин хватает дневник и бросает его на кровать Кастиэля. — Ты не обязан позволять мне его читать, Дин, — осторожно произносит Кастиэль. — Ты имеешь право на личное пространство. Но Дин лишь улыбается. Он не выглядит напряжённым или загнанным в угол. — Да ладно. Он твой. Ты не против, если я сначала набью рот, а потом поговорим? — Конечно. Ешь. Дин запихивает в рот бургер высотой не меньше десяти сантиметров. Держа бургер одной рукой, Кастиэль осторожно открывает дневник на первой странице. К его удивлению, там нет ничего, кроме дат и времени с косыми чертами рядом, словно Дин что-то считал. Присмотревшись, Кастиэль понимает, что первая дата приходится примерно на неделю после освобождения Дина из тюрьмы. По мере продвижения вперёд количество черт уменьшается. Последняя дата — около месяца назад. На следующей странице появляются слова: в основном торопливо нацарапанные заметки, адресованные, судя по всему, самому Дину. Не принимай решений из боли. Делай правильный выбор, а не удобный. Чётким, аккуратным почерком выведено: Я контролирую себя. Дин напоминает себе, что он должен делать. Скорее всего, то, чему его учили на терапии. Следующие несколько страниц заполнены такими же обрывочными фразами. Первая полноценная запись начинается так: Сегодня видел Каса. Он выглядит таким здоровым. И он улыбнулся мне. Я так долго этого ждал. Я рад, что с ним всё в порядке. Глаза Кастиэля щиплет. Он вспоминает, как Дин благодарил его за улыбку. Вот почему. Кастиэль бережно закрывает дневник. Когда он поднимает взгляд, Дин смотрит на него с тревогой. — Что-то не так, Кас? Кастиэль улыбается. — Нет. Дин доедает бургер, продолжая настороженно поглядывать на него. — Просто... я там о тебе пишу, и прости, если это крипово... — Нет, Дин. Это... хорошо. Я правда рад, что ты решил всё это записывать, — поспешно говорит Кастиэль. — Это полезно для тебя. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я не... не опасен для тебя. Кастиэль откладывает наполовину съеденный бургер, встаёт с кровати и пересаживается к Дину, садясь рядом. — Ты не опасен. Я это знаю. Пожалуйста, поверь мне, когда я это говорю. Дин не отстраняется, лишь внимательно изучает лицо Кастиэля с расстояния в пару футов. — Ну, вряд ли ты был бы здесь, если бы не думал так хотя бы отчасти, — признаёт Дин. — Но это не то, что я бы назвал полным доверием. Кастиэль выдыхает. — Да, пожалуй. Дин вытирает рот, стирая большую часть соуса с подбородка. Он быстро моргает — длинные ресницы скользят по щекам. — Ты пропустил. Дин снова вытирается, и всё равно промахивается. Почти не ощущая, будто его рука действительно принадлежит ему, Кастиэль стирает пятнышко соуса, проводя большим пальцем под нижней губой Дина. Его губы всё такие же красивые, всё такие же полные. Кастиэль помнит их влажными, скользкими — от слюны или от спермы. От этого воспоминания возбуждение тяжело оседает внизу живота. Зрачки Дина расширены, дыхание учащается. Кастиэль чувствует сжатие в груди и напряжение в паху. Он хочет этого. Хочет отчаянно, и это желание месяцами тлело под кожей, сознательно подавляемое. Но сейчас он больше не отрицает его. Он резко наклоняется вперёд и прижимается губами к губам Дина. Рот Дина приоткрыт, и Кастиэлю легко протолкнуть язык внутрь, снова ощутить его вкус. Дин замирает — может быть, на целую секунду, — а потом подаётся навстречу, отвечает жадно и влажно, его руки ложатся Кастиэлю на плечи. Прошло буквально несколько лет с тех пор, как они так целовались: долго, глубоко, как преддверие чего-то большего. Пальцы Дина на плечах Кастиэля сжимаются до боли — и в следующий миг его резко отталкивают назад. Глаза Кастиэля распахиваются; вспышка злости накрывает мгновенно, и он реагирует на боль раньше, чем успевает осмыслить происходящее. Он бьёт Дина. Дин соскальзывает с кровати, рука взмывает к окровавленному рту. Он падает на пол с глухим стуком, ярко-зелёные глаза широко раскрыты от шока и устремлены на Кастиэля. — О Боже... Дин, мне так жаль! — Кастиэль сползает с кровати, делает шаг к нему, но тут же отступает, не в силах понять, что делать дальше. Дин медленно убирает руку от рта и секунду молча смотрит на кровь. Потом говорит: — Кас... это было круто. — Эм... Я... Что? — Всё нормально. Я это заслужил, — легко говорит Дин. Он выглядит довольным — Кастиэль видит это по его движениям. Он точно не злится. Дин так и остаётся сидеть на полу, просто смотрит на Кастиэля снизу вверх. — Нет, не заслужил, — произносит Кастиэль, с внезапным желанием влепить Дину ещё раз — а потом самому себе. — Ты совершенно точно не заслужил удара за это. — Думаю, заслужил, — отвечает Дин с каким-то странным весельем. — Почему ты радуешься этому? — резко спрашивает Кастиэль. — Я ударил тебя... просто за руку... на плече... Дин качает головой и наконец осторожно поднимается, сохраняя между ними дистанцию. — Нет, чувак. Ты ударил меня, потому что я зашёл слишком далеко. И это хорошо, — он криво улыбается; зубы в крови. — Правда. — Как ты можешь... — резко бросает Кастиэль. — Это не то, чего я хочу. — А чего ты хочешь? — спрашивает Дин открыто, прямо. Кастиэль делает шаг вперёд, вторгаясь в его пространство. Сердце колотится, когда он проводит пальцем вверх по молнии на джинсах Дина. Глаза Дина закрываются. — Кас. Нет. Глаза Кастиэля жжёт. — Из-за того, что я тебя ударил? — Потому что ты меня не любишь, — тут же отвечает Дин. Что? — Я люблю тебя, — говорит Кастиэль, потрясённый тем, что Дин вообще может это отрицать. Особенно после того, как они сказали это друг другу — тогда, несколько месяцев назад. — Но разве ты влюблён в меня? — резко, с неожиданной напряжённостью спрашивает Дин. — Я знаю, что ты меня любишь, Кас. Но, если честно, мне кажется, на этом всё и заканчивается. Он делает шаг назад — настороженный, каким не был даже после удара. Будто поцелуй и пощёчина — это ерунда, а вот слова Дина — нет. Странно. Непостижимо. Почему Дин решил, что Кастиэль поцеловал его просто так? Что это была мышечная память, какой-то странный рефлекс — как раньше? С точки зрения Дина это имеет смысл. Он не был в голове Кастиэля. Его не было рядом в тот момент, когда Кастиэль понял, что всегда будет испытывать к Дину сексуальное влечение. Принятие Дина как друга заставило его осознать, что он всё ещё хочет большего, что он вообще способен хотеть от Дина большего. Это разворачивалось медленно, в основном на подсознательном уровне. А теперь выходит наружу — здесь и сейчас. — Ты... Кас, ты самый добрый человек, которого я когда-либо встречал. Серьёзно. Ты даже Сэмми в этом переплюнул, а мой младший брат, при всех его ошибках, был тем ещё щенком. Ты обо мне заботишься. Я знаю, что заботишься, — Дин сглатывает; в его глазах боль, но есть в ней и мягкость. — Ты любишь меня вот так — бескорыстно. А я так не умею. Даже когда я охочусь, я делаю это, чтобы помочь людям и остановить страдания, но не потому, что люблю их, Кас. Не так, как ты умеешь. Почему Дин его отвергает? Неужели он правда думает, что Кастиэль его не любит? После всего... после всего, что Кастиэль ему простил? Кастиэль мысленно тонет. Это последнее, чего он ожидал. Он не продумал всё до конца, но с тех пор как признал, что его чувства к Дину не платонические, он неизбежно шёл к этому моменту. Просто не хотел произносить это вслух. А сейчас... когда Дин здесь, так близко, — ему хочется сказать это. Хочется показать: упасть вместе в постель, рассказать о своих чувствах прикосновениями. — Если дело в том, что я сбежал... — Нет. Нет, это вообще не в этом. Ты сбежал, потому что я причинял тебе боль. Потому что то, что я делал, было неправильно. — Тогда в чём? — спрашивает Кастиэль. Во рту пересохло. Дин опускает взгляд. Прижимает рукав рубашки к кровоточащей нижней губе, впитывая кровь, потом поднимает глаза — сосредоточенные, твёрдые. — Из того, что я с тобой сделал, не может вырасти любовь. Я насиловал тебя. Я держал тебя в плену. Я сделал себя всей твоей жизнью. Ты заботишься обо мне, потому что ты по природе своей добрый, почти святой, но это не любовь. По крайней мере, не романтическая. — Агапэ. — Наверное. В общем... думаю, ты путаешься. Кастиэль и правда чувствует себя потерянным. Он пытается удержать в голове сразу всё: своё решение вступить с Дином в романтические и сексуальные отношения, но также и отказ Дина. — Но ты же хочешь меня. — Поверь мне, Кас, хочу. Я хочу тебя, чёрт возьми, до безумия, — грубо говорит Дин. Он продолжает промакивать губу; вторая рука то сжимается, то разжимается. — Но я не готов причинить тебе боль ради этого. Я уже сделал это однажды. И больше никогда не сделаю. Кастиэль смотрит на него, и в голове — пустой гул. Ему нужно время, чтобы осмыслить происходящее. — Я принесу тебе лёд. — Было бы неплохо, — настороженно отвечает Дин. Кастиэль не может смотреть ему в глаза. Он выходит из номера мотеля и направляется за льдом с пустым ведёрком. Когда он вынимает его из морозильного ларя, замечает небольшой порез на костяшке среднего пальца — от удара по Дину. Мир будто замедляется, пока он смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Когда наконец резко опускает глаза, они жгут, словно он слишком долго не моргал. Его расстраивает не порез. Его расстраивает то, что он только что сделал. Обе части. То, как он набросился на Дина без объяснений, почти без осознанного решения — просто из желания. А потом, конечно, ударил его. Ему нужно сбавить темп. Подумать. Когда он открывает дверь номера, Дин резко оборачивается. Он выглядит удивлённым, увидев Кастиэля. — Лёд, — неловко говорит Кастиэль. — И... думаю, нам стоит поговорить. Дин на секунду колеблется, потом кивает. — Да. Хорошая идея. Свернутая тряпка с льдом заменяет холодный компресс. На рубашке Дина видны маленькие пятна крови, но Кастиэль знает — Дину всё равно. Он, впрочем, ждёт, пока Дин устроится на другой кровати, прежде чем заговорить. — Прости, что ударил тебя. — Кас, в этом нет необходимости... — Если я хочу отношений с тобой, они должны быть здоровыми. Удары в это не вписываются. — Ты думаешь, у нас вообще могут быть здоровые отношения? — спрашивает Дин, наполовину с усмешкой, наполовину без. Кастиэль сидит на другой кровати — примерно в восьми футах от него. Он не отвечает сразу. Дин заслуживает обдуманного ответа. Любовь агапэ — мощная, божественная, часто называемая жертвенной. Чувствует ли он её к Дину? Да. Эта любовь всегда оставалась — сквозь всё: сквозь попытки буквально выбить из Дина подчинение во время побегов, сквозь крики о ненависти. Кастиэль всегда любил всё хорошее в Дине Винчестере. Любовь филия — дружеская, любовь равных. Она у них тоже есть, хотя и добытая куда большим трудом. Именно к ней они и шли все эти месяцы после освобождения Дина. А эрос — оказался сложнее всего. — Я люблю тебя, Дин. Он поднимает руку, когда Дин открывает рот, и тот замолкает. — Я дрочил на тебя несколько дней назад. И это заставило меня понять, что у меня никогда по-настоящему не было к тебе платонических чувств. Я забочусь о тебе — тут ты прав, — но это не всё. Я не знаю, смогу ли быть тебе просто другом. — Но ты не можешь быть моим любовником, — прямо говорит Дин. — Ты меня не любишь. Вот в чём дело. Дин не верит. Не может поверить, что Кастиэль может любить так, как любят в здоровых отношениях. Дин боится, что Кастиэль сам себе враг, что он запутался в собственных чувствах. И в этом есть логика. Если Кастиэль путается, если он лишь реагирует так, как его «научили» во время плена — желая Дина, — то согласие Дина, вступление в отношения с Кастиэлем означало бы вернуть их обоих ровно туда, где они были два года назад: Кастиэль — ментально раненый и истекающий кровью, Дин — причиняющий боль и ему, и себе. Кастиэль позволяет себе успокоиться. Он не заставляет себя, просто ждёт, пока сердце замедлится, а разум подтянется следом. Он смотрит на Дина, а тот спокойно позволяет себя рассматривать. Новак отдаёт себе отчёт, что им обоим будет больно, но он хочет попробовать нырнуть в эти отношения. Эти тайные встречи с Дином были для него одновременно чем-то новым и напоминанием. Видеть Дина равным себе, свободным человеком, не заставило его любить Дина меньше. Он может жить без Дина, но не хочет. Каждый край их отношений острый настолько, что способен порезать. В этом нет сомнений — Кастиэль только что это доказал. Но, несмотря на боль, это всё равно кажется ему стоящим. — Я хочу, чтобы мы были любовниками, Дин. Глаза Дина мучительно печальны. — Хотел бы я поверить, что это правда. Кастиэль едва заметно кивает. — Понимаю. Значит, мне придётся это доказать. Тебе... и себе. — Я не уверен, что это хорошая идея. Кастиэль качает головой. — Нет, ты был прав, когда оттолкнул меня. Я должен входить в это с открытыми глазами, осознавая, что делаю. А раньше я просто шёл за эмоциями, за тем, что чувствую, не думая о последствиях, — он делает паузу. — Потому что мне казалось, что не должен. Что стыдно чувствовать любовь к тебе... Хотя на самом деле мне не стыдно. Дин молчит. — Ты позволишь мне попробовать? — мягко спрашивает Кастиэль. — Ох, Кас, — отвечает Дин сразу. Он улыбается, хотя улыбка явно даётся с трудом. — Всегда. — Можно я прикоснусь к тебе? Не сексуально, — поспешно добавляет Кастиэль. Дин кивает. Кастиэля поражает, насколько Дин открыт, насколько готов рисковать болью, лишь бы сделать его счастливым. Он не позволит причинить себе вред, но всё равно поднимает подбородок и ждёт возможного удара, с любовью в глазах. Вот что такое любовь: сознательно делать себя уязвимым. Дин любит Кастиэля — по-настоящему любит, даже если в начале не сумел это показать. Кастиэль встаёт с кровати и медленно подходит к Дину — ради себя так же, как и ради него; он не хочет резкой реакции. Садится рядом, матрас мягко проседает под их весом. Левой рукой осторожно кладёт ладонь на щёку Дина — на целую сторону лица. Кожа теплая, с щетиной, грубой под кончиками пальцев. Кастиэль чувствует его выдох. Он ведёт пальцами по бровям, скулам, линии челюсти. Глаза Дина дрожат и закрываются. Да. Это ощущается так хорошо, так правильно. Правой рукой Кастиэль скользит по шее и плечу Дина — обнажённому и тёплому. Лёгкое вздрагивание мышц от каждого прикосновения заставляет его улыбнуться. Левую руку он запускает в волосы Дина, и тот автоматически тянется, глаза закрываются, пальцы Кастиэля тонут в густых волосах. Дин как кот. Однажды, пару лет назад, Кастиэль сказал Дину, что они могли бы быть вместе, при этом он продолжил бы работать в ФБР. Никогда не думал, что это произойдёт. Но, возможно, случится. Возможно, он сможет это получить, убедить Дина, что для него это безопасно. Не небезболезненно. Кастиэль это понимает. Но всё равно стоит того. Прикосновения Кастиэля — не совсем поцелуи, но очень близко к ним. Близость. Эрос, по крайней мере на каком-то уровне. Когда Дин открывает глаза, он роняет полотенце с льдом и протягивает руки к Кастиэлю. Медленно. Сначала руки на щеках, потом поднимаются к волосам, скользят к плечам. Он касается затылка Кастиэля, на мгновение нажимает большим пальцем на приятную точку давления, как при хорошем массаже. Кастиэль тихо стонет. Дин дергается и замирает, глаза искрятся желанием. — Ты думаешь обо мне, когда прикасаешься к себе? — шепчет Кастиэль. Дин глотает. — Ты знаешь, что да. — Я думаю о тебе. Дыхание Дина сбивается. — О чём именно? — Ты у меня во рту, — отвечает Кастиэль, — твой вкус. Пока я трахаю себя фаллоимитатором... но это ничто по сравнению с тем, чтобы быть с тобой. Дин прижимает руку к паху, бедра дергаются. — О, чёрт, — говорит он, воздух наполняется резким запахом семени. Моргает несколько раз, прежде чем поднять глаза. — Кас, я... На мгновение Кастиэль вспоминает, как Дин кончил ему на бедро. Запах семени, шок от того, что другой мужчина сделал это впервые. Паника, страх, беспомощность. Сердце бьётся, рот пересох, он помнит тяжесть наручника на щиколотке. Это не совсем боль, но неприятно — как будто он снова там, на каком-то уровне, только часть его существует в настоящем. Он глубоко вдыхает. Отпускает. Дрожит. Чувствует себя, как после перестрелки. Весь адреналин некуда деть. Он заставляет себя отступить и проанализировать свои ощущения. С одной стороны, это обнадёживает: Дин всё ещё так чутко реагирует на него. Эрекция не пропала после флешбэка. У него смешанные импульсы: часть хочет протянуть руку к Дину, часть — убежать. Голос ровный, когда он говорит: — Я собираюсь принять душ. — Что... Ох, — голос Дина затихает, он облизывает губы. — Я возбужден, — произносит Кастиэль просто. — Но ты прав: сначала нужно привести мысли в порядок. — Я только что кончил в штаны, Кас, — сухо говорит Дин. — И я хочу снять с тебя одежду и довести снова, — признаётся Кастиэль. Волнующий микс возбуждения и воспоминаний о страхе поднимается внутри. — Но можем подождать. Нам стоит подождать. — Прости... — Не надо, — Кастиэль улыбается. Легко целует неушиблённый угол рта Дина, потом берёт полотенце с льдом и протягивает его Дину. Тот берёт его медленно. Кастиэль встаёт, понимая, что выпуклость в штанах заметна, и не прячет её. Уходит в ванную, закрывает дверь, начинает раздеваться ещё до включения воды. Одной рукой он ласкает себя, другой включает горячую воду. Возбуждение растёт стремительно. Он почти готов к оргазму. Мысли о Дине усиливают это ощущение: память о его реакции, о том, как чувствителен он к Кастиэлю, делает момент ещё острее. Горячая вода бьёт по спине, груди и животу, скользя мимо гениталий. Несколько движений — и оргазм накатывает, а в воображении перед глазами стоит Дин, на коленях перед ним. Вода смывает физические следы. Кастиэль месяцами тренировал свои реакции, пытаясь контролировать чувства к Дину. Он знает, что впереди длинный путь, но сейчас это ощущается как прогресс, а не откат назад. Если бы об этом узнал Морган, он бы вырвал себе волосы. Доктор Кац предупреждала на сеансах, что Кастиэль хранит нездоровые секреты. Но этих мыслей недостаточно, чтобы остановить его. Дин — его родственная душа. И теперь, когда Дин доказал, что заслуживает доверия, Кастиэлю нужно сделать то же самое. Он должен быть готов. Всё, что меньше настоящей, глубокой любви, разрушит их обоих. Кастиэль выбрал отношения. После душа он надевает боксёры и футболку. Открывая дверь, видит Дина в спортивных штанах — вместо грязных джинсов. Дин поднимает взгляд, полный решимости. — Что случилось, Дин? — спрашивает Кастиэль, подходя ближе. — Я люблю тебя, — произносит Дин. — Я больше никогда не хочу причинять тебе боль. Это не... я не думаю... — Мы будем причинять друг другу боль, — спокойно перебивает Кастиэль. Дин открывает рот. — Мы будем. Но для меня это того стоит, Дин. И пока это важно для тебя, я не собираюсь останавливаться. — Ты чего-то стоишь, — произносит Дин, но сомнение всё ещё блуждает в его глазах. Кастиэль подходит к кровати, откидывает простыни и ложится, оставив место для Дина. — Пожалуйста? Дин долго колеблется, потом медленно ложится спиной к нему. Кастиэль сворачивается за ним, на этот раз большой ложкой. Подбородок между лопатками Дина, нога — между его. Дин не сопротивляется. Кастиэль проводит рукой по бедру и ноге через одежду, пока лёгкая дрожь Дина не стихает. Дин всё ещё уязвим. Если бы Кастиэль хоть на мгновение сомневался, он бы не делал этого. Не с Дином. Он помнит обещание не ломать его. Это необходимо, чтобы доказать обоим, что Кастиэль способен любить Дина сексуально и романтически. При включённом свете они спят всю ночь.
