Глава 22/2
1 февраля 2026 г., 01:09
Морган, взвинченный и едва сдерживающий гнев, стучит в дверь кабинета Хотчнера — громко, почти вызывающе. Хотчнер поднимает взгляд:
— Закрой за собой дверь.
Морган сдерживается, чтобы не хлопнуть ею. Садиться не хочет, поэтому так и остаётся стоять над столом.
— Не делай этого.
Хотчнер пристально изучает его лицо. Если ярость подчинённого и вызывает у него какие-то мысли, он старается не реагировать.
— Ты был первым, кто пришёл ко мне с опасениями. Возможно, ты не ожидал такого исхода, но...
Морган упирается руками в стол и подаётся вперёд:
— Хотч, если ты пойдёшь на это, мы его потеряем.
Хотчнер откидывается на спинку кресла и выразительно смотрит на свободное место. Намёк понят: Морган садится. Хотчнер слегка наклоняет голову, в его глазах проскальзывает любопытство. Дерек и сам понимает, что ведёт себя нетипично, но ничего не может с собой поделать.
— Тебе придётся объяснить, что именно ты имеешь в виду.
Ответить на это непросто. У Моргана свой взгляд на ситуацию — такой, какого у Хотчнера быть просто не может. Морган видит картину целиком. Кастиэль ведёт себя безрассудно, это правда, но он вредит только самому себе, а не делу. Справедливости ради, сейчас Кастиэль работает даже лучше, чем когда-либо.
Но с тех пор как Дин сбежал из тюрьмы, Кастиэль идёт на риски, которые могут стоить ему карьеры (а ведь он всегда дорожил службой). Никто не удивляется тому, что Новак назвал брата и работу своими главными якорями, ради которых он сбежал от Дина. И то, что он, вопреки всему, продолжает с ним встречаться, доказывает одно: разорвать эту болезненную связь до конца ему так и не удалось.
Лишь две вещи удерживают Кастиэля в нормальном мире — безопасном мире без Дина. Потеря одной из них нанесёт сокрушительный удар по его психике и похоронит любое желание держаться от Дина подальше. Морган отчаянно хочет этого не допустить.
— Я знаю, что он ведёт себя странно, — медленно начинает Морган. — И я знаю, что он скрывал от нас подробности своего пребывания в плену. Но разве на службе он хоть раз дал повод усомниться в своём профессионализме?
— Он солгал спецназу, что привело к побегу Дина Винчестера. Я не могу закрыть глаза на гибель десятков людей, и неважно, преступники они или нет.
— Его ударили прикладом оружия, — возражает Морган. — И это всего один эпизод. Единственный. Разве он не заслужил право на снисхождение? Он наш коллега, и он всегда был надёжен.
— Я не против того, чтобы ты выступал его защитником, Морган, но всё же: что значит «мы его потеряем»?
Морган вздыхает и буквально рушится в кресло, потирая глаза.
— Он и так чувствует себя изолированным, скорее всего, из-за того, что пережил в плену и о чём не хочет рассказывать. Он ни с кем не делится, но ему чертовски нужна поддержка. Потеря работы, даже временная, его добьёт. Ему жизненно необходима эта нормальность.
— Но я не могу руководствоваться личными нуждами Кастиэля, во всяком случае, не в этой ситуации. Интересы дела для меня в приоритете. Если Кастиэлю нужна помощь, если он не справляется...
— Я этого не говорил! — перебивает его Морган. — Он наш друг, это единичный случай. Неужели этого мало?
Хотчнер выдерживает паузу.
— Я не доверяю ему «в поле». Не сейчас, когда Дин Винчестер на свободе и активен.
Морган морщится. В голову приходит шальная мысль: может, стоит вправить мозги самому Дину, чтобы тот снова сдался властям?
— Тогда переведи его на бумажную работу в офисе.
— Я проверил историю его запросов в базе, — спокойно произносит Хотчнер. — Он искал информацию и запрашивал файлы, к которым у него нет и не должно быть никакого интереса. Ты можешь это объяснить?
«Только не вслух», — думает Морган.
— Нет. Не могу.
— В таком случае иного пути нет. Ты был прав, когда говорил, что он что-то скрывает. Теперь я уверен, этот секрет опасен. Между ним и Винчестером произошло что-то, о чём он нам так и не рассказал. Я знаю, тебя это злит, но ведь ты сам предвидел нечто подобное. Что же изменилось?
Эти слова бьют Моргана под дых. Как и Хотчнер сейчас, Дерек старался действовать правильно, опираясь на ту информацию, что у него была — или, скорее, на зияющие пробелы в ней. Но если бы он тогда подождал, Кастиэль не оказался бы в таком положении. Морган готов забрать свои слова назад, но понимает: это вряд ли поможет. Напротив, такой шаг окончательно подорвёт доверие Хотчнера к его профессиональному чутью. Или, что ещё хуже, заставит усомниться в его честности. Кастиэль — его друг, и всё же Морган пошёл к начальнику, потому что считал это своим долгом.
И Хотчнер сейчас делает ровно то же самое.
— Я никогда не хотел, чтобы всё зашло так далеко, — наконец выдавливает Морган.
— Я тоже. Но у нас почти нет выбора, пока Кастиэль всё отрицает. Я обязан провести расследование.
Моргану невыносимо это признавать, но он кивает. Кастиэль сам просил не вступаться за него, настаивал, что Дереку нужно сохранить и работу, и статус человека, которому доверяет руководство.
— Я знаю. Я не виню тебя в этом, — и это чистая правда.
— Поговори с ним, — советует Хотчнер. — С тех пор как он вернулся, он был ближе всего именно к тебе.
— Я поговорю, — обещает Морган.
Вот только он понятия не имеет, что именно скажет.
***
Кастиэль пристально смотрит на цифры своего банковского счёта. Если сложить текущий баланс и пенсионные накопления, он получит почти сорок тысяч долларов — при условии, что обналичит всё разом. Сумма выйдет чуть меньше из-за штрафа за досрочное снятие, но дело даже не в этом. Он понимает: в глазах Хотчнера такой поступок станет равносилен чистосердечному признанию. С юридической точки зрения это лишь косвенная улика, но на деле — приговор. Кастиэль мог бы начать подготовку к побегу, но если его поймают на сборах сейчас, когда в них нет прямой необходимости, карьере придет конец. Окончательно и бесповоротно. Адвокат советует относиться к отстранению как к отпуску: сидеть тихо и не дёргаться. Разумеется, адвокат исходит из предположения (о чём он прямо спросил Кастиэля), что его подзащитный невиновен. Цифры перед глазами начинают расплываться. Кастиэль встаёт и принимается мерить комнату шагами: из гостиной в кухню и обратно. Он ни разу не смотрит на пустой цветочный горшок, стоящий на холодильнике. Запрещает себе. Шаг. Ещё шаг. Ступни начинают ныть, а от постоянно стиснутых челюстей раскалывается голова. Он на распутье. Работа или... Нет. Стоп. Нужно проанализировать переменные. Составить план, опираясь на логику. Не давать воли гневу. Не поддаваться панике. Вариантов немного. Если он останется и будет ждать итогов расследования, это может стоить ему чего-то большего, чем просто значок. Кастиэль сомневается, что Хотчнер потребует возбуждения уголовного дела, даже если вскроется, что он помогал Дину. Но в конечном итоге решать не Хотчнеру. Это прерогатива прокурора. Строго говоря, деньги ему не нужны. Иметь их было бы неплохо, но Дин как-то справляется... Кастиэль решительно подходит к ноутбуку и с силой захлопывает крышку. Глаза щиплет. Он зажмуривается, чтобы не видеть кухонный стол. Не видеть этот пустой горшок на холодильнике. Тело пробивает крупная дрожь. Он не хочет этого. Не хочет терять работу и, вполне возможно, брата. Он шёл на риски осознанно, но столкнуться с последствиями лицом к лицу оказалось невыносимо. Он оплакивает утраченные возможности и одновременно закипает от ярости из-за того, что вообще оказался в таком положении. Но этот гнев бесцелен — у него нет вектора. Возможно, потому, что винить, кроме самого себя, некого. На этот раз, когда в горле встаёт ком, а на глаза наворачиваются слёзы, он сдаётся. Прислоняется спиной к холодильнику и сползает вниз, пока не оказывается на холодном полу. Пять минут спустя раздается стук в дверь. Кастиэль торопливо вытирает глаза, бросает взгляд на своё отражение в кухонном окне — чёрт, сразу видно, что плакал — и неохотно идёт открывать. На пороге Морган. Он переминается с ноги на ногу, явно на взводе. Кастиэль вздыхает и на долгое мгновение прижимается лбом к косяку, прежде чем набраться сил и повернуть замок. — Привет, Морган. Как малыш? — спрашивает Кастиэль с тем достоинством, которое ещё способен из себя выжать. — Плачет из-за колик, но, по-моему, держится лучше тебя, — Морган одаривает его вымученной, болезненной улыбкой. Кастиэль усмехается, на этот раз искренне. — Завидую ему. Заходи, — он отступает в сторону, пропуская друга. — Я так понимаю, ты уже в курсе? — Узнал сразу же, как всё случилось, — говорит Морган. — Прости, что меня не было рядом. Может, я смог бы это предотвратить. Кастиэль качает головой и тяжело опускается на диван. — Сомневаюсь. Я совершал ошибки, Морган. Шёл на риски, прекрасно понимая, к чему это может привести. И делал это осознанно, — он улыбается, всего на секунду. Это всё, на что его хватает, но он хочет хотя бы казаться оптимистом, даже если в душе это не так. Моргану наверняка и без того хватает чувства вины. — Наши коллеги слишком умны. Стоило допустить одну оплошность, и всё пошло под откос. — Я знаю, ты говорил, что возьмёшь все риски на себя, но... — Нет, Морган. Морган замолкает, явно раздосадованный. — Не вздумай вмешиваться. Это не поможет, только подставишься сам, — Кастиэль неопределённо ведёт плечом. — Расследование зашло слишком далеко, его не остановить. Ты и сам знаешь. Морган стискивает зубы. — И что же они найдут? — Что они найдут? Да что угодно. Мои встречи с Дином. Те звонки из района, которые невозможно отследить — ты ведь сам их нашёл. Мои запросы в базе... Со стороны всё это выглядит чертовски подозрительно и тянет как минимум на выговор. Но самое опасное — Дин. Не нужно быть гением, чтобы связать мои поиски с ним и прийти к выводу, что я сливал ему информацию. Не думаю, что они смогут это доказать — я принял меры предосторожности, — но даже косвенных улик хватит, чтобы на моей карьере поставили крест. Морган всматривается в лицо Кастиэля. — Ты выглядишь спокойным. Слишком спокойным. Кастиэль невесело усмехается: — Тебе кажется. Я в панике. — Ты думаешь о том, чтобы сбежать? — лицо Моргана становится непроницаемым, он старательно прячет любое осуждение. — На случай, если они смогут выдвинуть обвинения? Кастиэль колеблется. Он больше не в силах выносить прямой взгляд друга. — Я рассматривал такой вариант. — К Дину? Хороший вопрос. — Не знаю. — Значит, ты в стадии отрицания. Кастиэль поднимает взгляд на Моргана и раздражённо выдыхает. — Морган, я пытаюсь собрать мысли в кучу. Морган подается вперёд, усиливая нажим: — Тогда подумай вот о чём: если ты сбежишь, то потеряешь всё. Это приравняют к чистосердечному признанию. Если останешься — даже если лишишься значка, — у тебя будет свобода. И брат. Я уверен, Хотч помог бы тебе, если бы ты в чём-то сознался. Пусть не во всём, пусть даже это было бы правдой лишь наполовину. Он хочет вытащить тебя, Кастиэль. — Признаться в чём? — В том, что у вас с Дином были контакты. Ограниченные. И больше ни в чём. Ты сдаешь его. Кастиэль моргает. — Ты хочешь, чтобы я снова упёк его за решетку? — А он согласится, если ты его попросишь? Возможно. Вероятнее всего. Но если Кастиэль решится на этот шаг, ему придётся не просто сдать Дина, но и полностью оборвать с ним все связи. И тогда Дин, скорее всего, покончит с собой — и вопрос с тюрьмой отпадет сам собой. Дин не переживёт ещё одну разлуку. Точнее, ещё одно отвержение. Кастиэль, может, и не задолжал Дину ничего, но он любит его. Он любит Дина. Последние полтора дня он почти не думал об этом. Не позволял себе. Он так старательно отделял свои отношения с Дином от работы, раскладывал всё по разным «полкам» в сознании. Даже во время рейда он был сосредоточен на деле и охоте, отодвинув тревогу за безопасность Дина на второй план. Но он действительно любит Дина, хоть и не должен. Любит, пусть даже это чувство и превратило его нормальную жизнь в руины. Кастиэль обещал Дину доказать свои чувства. И что он сделал? В основном думал о себе, захваченный лавиной проблем. Сдать Дина полиции означало бы доказать обратное, даже если бы Дин всё понял и согласился на это ради его спасения. Спасти себя ценой жизни Дина. От этой мысли Кастиэля тошнит. Он провёл больше года в плену и так и не смог убить Дина даже ради собственной свободы. Похоже, ничего не изменилось и сейчас. — Я люблю его, Морган, — произносит он беспомощно. Именно так он себя и чувствует — абсолютно беспомощным. — Поэтому ты его отпустил? — спрашивает Морган. — Там, в логове вампиров? Кастиэль качает головой. — Он шёл по следу их лидера. И он достал её, Морган. Не знаю, говорили ли тебе, но люди, в убийстве которых обвиняют Дина, скорее всего, тоже были членами этого культа. Морган тяжело вздыхает. — Значит, ты дал ему уйти, чтобы он закончил охоту? Кастиэль кивает. — Твою мать... — Морган откидывается на спинку дивана и трёт глаза. Он выглядит внезапно изнурённым. На лице Кастиэля проскальзывает слабая, почти призрачная усмешка. — Примерно об этом я и думаю последние двадцать четыре часа. Морган потирает затылок. — Значит, вариант «сдать Дина» не рассматривается. — И ты тоже не можешь этого сделать. Морган хмурится. — Я и не собирался, — он вздыхает и тяжело признаётся: — Хотя, не скрою, была мысль уговорить его сдаться самому. — Не смей, — резко обрывает его Кастиэль. — Мне это никак не поможет, и я этого не хочу. Вместо спора Морган лезет в карман и достаёт флешку. Он протягивает её Кастиэлю, и тот осторожно берёт её. — Что это? — Признание Дина. Кастиэль моргает. — Его признание? С того раза, когда он сдался сам? Морган кивает. — Зачем ты даёшь это мне? — Чтобы проверить, не превратится ли твоё «нет» в «да», — честно отвечает Морган. Он надеется, что Кастиэль согласится на сделку: признает мелкие проступки, чтобы скрыть главное. — Хочу, чтобы ты вспомнил, что именно он натворил. Его собственными словами. Большой палец Кастиэля поглаживает гладкий пластик. Понимает ли Морган, что Дин уже во всём ему признался? Это были месяцы исповедей, которые вырывались из Дина по мере того, как к нему приходило осознание содеянного. — Он тебя убьёт. Плечи Кастиэля каменеют, он чувствует, как челюсти снова сжимаются. Он заставляет себя расслабиться. Он прекрасно понимает, что Морган имеет в виду не физическую расправу. Речь об охоте. О том, что они сами рано или поздно станут добычей. Но Кастиэль решает прикинуться непонимающим: — Он не причинит мне вреда. — Он не будет этого хотеть, но всё равно причинит. Кастиэль отводит взгляд. От этих слов хочется поёжиться, потому что в глубине души он знает: Морган прав. Пока им везло, но удача — ресурс исчерпаемый. — Мы будем ранить друг друга, но мы через это пройдём. — Пока какой-нибудь монстр не прикончит тебя? Или его? Что тогда? — Ты просто идёшь вперёд, пока можешь идти, — говорит Кастиэль. И это уже не слова Новака, прилежного агента ФБР. Это слова Винчестера. Реальность, в которой они живут. Реальность, в которой Дин провёл годы, прежде чем встретил его. Кастиэль знает: Дин не лгал. Если Кастиэль снова его бросит — это его уничтожит. Но если Дин уйдёт первым, Кастиэль найдёт в себе силы жить дальше. В обратную сторону это не работает. А предательство... предательство просто не в его характере. Да и кто сказал, что работа в ФБР гарантирует бессмертие? Люди порой опаснее любых чудовищ. Пока Кастиэль продолжает охоту, даже соблюдая осторожность, он рискует. Рано или поздно его поймают на чём-то необъяснимом или преступном. Возможно, всё к этому и шло: мистическое и реальное столкнулись, оставив его под подозрением. — Если ты не разорвёшь с ним связь, однажды он станет причиной твоей смерти, — Морган смотрит на него в упор, жёстко и прямо. — Я этого не хочу. И твой брат тоже. Кастиэль вздрагивает. Это удар ниже пояса. — Ты думал о Бальтазаре? Он отчаянно старался об этом не думать. Бальтазар до сих пор ничего не знает. — Морган, просто... пожалуйста, хватит. Мне и своих демонов хватает, не нужно добавлять новых. — Тогда пообещай мне: прежде чем ты сделаешь что-то, что бесповоротно изменит твою жизнь, ты сначала поговоришь со мной. Кастиэлю не нужно время на раздумья. — Обещаю. Морган выдыхает. Несмотря на согласие друга, он выглядит побеждённым. — Вот и славно. Мне пора, Саванна ждёт. Но если тебе нужно будет выговориться — дай знать, ладно? — Обязательно.***
Кастиэлю требуется два дня, чтобы обзавестись новым одноразовым телефоном. Он оставляет его в камере хранения на автовокзале в двух часах езды от города. Неиспользуемый аппарат лежит там, пока Кастиэль проходит через допросы следователей из отдела внутренних расследований. Как профайлер, он анализирует не только их слова, но и то, о чём они предпочитают молчать. На четвёртый день отстранения он идёт в ближайший парк, чтобы подумать. Исходя из вопросов следователей, выводы напрашиваются сами собой: они точно знают, что он видел Дина и говорил с ним после его побега. Им известно, что во время выездов он пропадал на несколько часов, и теперь они восстанавливают его маршруты. Они не понимают логику его поисковых запросов и не видят связи между файлами. Им неизвестно, что Кастиэль был в том загородном доме; судя по всему, они ещё не связали его внезапный отпуск с тем происшествием, хотя сам факт отпуска уже расследуется. Им не удалось напрямую соединить историю его поисков с Дином. Но они знают главное: всё это части одного целого, даже если им пока не под силу собрать этот пазл. Жизнь Кастиэля теперь зависит от того, хватит ли двум следователям воображения, чтобы допустить невероятное. По сути, его единственная надежда на то, что его поведение поставит их в такой же тупик, в какой Дин поставил ОПА. Он не звонит ни Бальтазару, ни Моргану. Ни Дину. Он ждёт. На седьмой день отстранения, в три часа утра, Кастиэль отправляет Моргану единственное короткое сообщение и убирает рабочий телефон ФБР в тумбочку. Туда же отправляется бумажник — кроме удостоверения, которое он прячет в потайной карман. Наличные распределяет по другим карманам. Оставив Адити на попечение соседа, он запирает квартиру и выходит на улицу. Натянув перчатки, Кастиэль проходит около мили, пока не замечает старую машину из девяностых. С помощью длинной металлической пластины он отжимает дверь, а затем другой тонкой полоской металла вскрывает замок. Завести двигатель оказывается ещё проще: замок зажигания настолько изношен, что пазы стерлись, и Кастиэлю, как он и предполагал, удаётся провернуть его обычным плоским инструментом. Мотор тихо отзывается ровным гулом. Кастиэль проезжает почти сто миль, прежде чем бросить автомобиль на заправке. Он оставляет записку с извинениями, на которой нет отпечатков, и просьбой вызвать полицию, чтобы те вернули машину владельцу. Затем пересаживается на автобус до другого города, два часа добираясь в тишине под первыми лучами солнца. Он повторяет этот манёвр трижды, тщательно следя за тем, чтобы бросать машины в разных юрисдикциях и разбавлять цепочку краж автобусными маршрутами. До самой конечной точки. Рядом с автобусной остановкой оказывается закусочная Biggerson's. Солнце уже высоко, а в глаза из-за усталости будто насыпали песка. Кастиэль заказывает большой кофе и садится у окна. Спустя тридцать минут к обочине подкатывает «Шевроле Импала» 67-го года. Кастиэль не ждёт ни ответного гудка, ни того, что Дин выйдет за ним. Исчезнуть с радаров в самый разгар следствия — решение далеко не мудрое, и он это прекрасно понимает, но всё равно идёт на этот шаг без малейших колебаний. Он встаёт, выбрасывает пустой стаканчик в урну и направляется к машине. «Импала» блестит на ярком солнце; должно быть, Дин недавно привел её в идеальный порядок. Кастиэль ездил на ней всего считаные разы, и до этого момента — никогда по своей воле. Он замирает на секунду, положив ладонь на дверцу, затем открывает её и садится внутрь. Он смотрит налево. Дин. Его тёмно-русые волосы слегка взлохмачены, будто он только что проснулся, хотя, скорее всего, он провёл за рулем много часов — Кастиэль предупредил его незадолго до встречи. Зелёные глаза светятся любопытством и искренней радостью. Дин одаривает Кастиэля робкой улыбкой, которая гаснет, когда тот не улыбается в ответ. — Что случилось? — спрашивает Дин. На его лице проскальзывают беспокойство и паника, прежде чем он успевает взять себя в руки. — Не здесь. Езжай. Дин выезжает с парковки. — Я, э-э, сделал всё, как ты просил. Нашёл место в абсолютной глуши. Это хижина; парень оставит ключ под порогом, так что нас никто не увидит. Кастиэль молча кивает, глядя в пассажирское окно на проплывающие мимо пейзажи. Дин оглядывается по сторонам и начинает петлять, проверяя, нет ли за ними хвоста. Затем он делает то, к чему всегда прибегает, когда Кастиэль уходит в себя — начинает болтать без умолку. — В общем, мы накрыли большую часть оставшихся гнёзд. Молодняк и неопытные вампиры разбегаются кто куда. Парни, с которыми я охотился, оповестили остальное охотничье сообщество — ну... ты же знаешь, мне не особо рады, — так что, думаю, через год-два популяция вернётся к норме, — Дин делает паузу. — Типа обычные случайные стычки время от времени вместо массовых убийств. От этой новости Кастиэля немного отпускает. Дин, кажется, чувствует перемену в его состоянии. — Судя по количеству жертв, за те два с половиной года, что они тут хозяйничали, мы спасли несколько тысяч жизней. А может и больше — кто знает, сколько бы ушло времени, выслеживай мы каждого поодиночке. Неплохо, а? Кастиэль глубоко вздыхает и откидывается на спинку сиденья. Ему приходится немного сползти вниз, потому что на сплошном переднем сиденье «Импалы» нет нормальных подголовников, как в современных машинах. — Знаешь, это вообще-то была одна из самых долгих моих охот. В смысле, не считая всяких глобальных штук — Апокалипсис и всё такое вне конкуренции, — Дин задумчиво наклоняет голову. — Хотя, если считать охоту на убийцу моей матери... Это ведь тоже в зачёт, да? Двадцать четыре года? — Винчестер ритмично постукивает пальцами по рулю. — Помню, как-то я взялся за келпи в Миннесоте. Звучит дико, знаю. Там целая история о том, как он вообще туда попал... Кастиэль уверен, Дин сейчас пустится в подробные объяснения, и расслабляется. Он оказывается прав. Рассказ затягивается почти на час: Дин не упускает ни единой детали. Его голос сливается с белым шумом дороги, и Кастиэль то погружается в историю, то выныривает из неё. Обычно Дин не склонен к таким долгим излияниям; Кас понимает — тот болтает только потому, что сам Кастиэль молчит, и это заставляет Дина нервничать. Сколько раз Дин проделывал этот трюк, когда Кас был его пленником? Наверное, сотни раз. Этот ритм успокаивает своей привычностью. Возможно, это неправильно, ведь это напоминает об одном из способов, которыми Дин «усмирял» его в заточении, но мысль быстро гаснет. Кастиэль просто слушает. Автострады сменяются шоссе, те — двухполосными дорогами, а затем и вовсе узкими просёлками. Деревья подступают всё ближе, обступая их плотной стеной, пока дорога окончательно не скрывается в тени, а ветви не смыкаются над крышей под ровный гул мотора. Становится прохладнее. Лес в основном лиственный, и среди густой зелени уже вовсю полыхают жёлтые и оранжевые пятна. Время от времени Кастиэль ловит взглядом вспышку алого. Красный, как кровь. Дело. Дин. Кастиэль позволяет голосу Дина превратиться в невнятное фоновое жужжание, пока тот окончательно не стихает. Дин заговаривает снова, и Кастиэль вздрагивает от неожиданности. — Еще около мили, — произносит Дин, сворачивая на разбитую однополосную дорогу, где от асфальта остались одни воспоминания. Дин закусывает губу, глядя на Кастиэля, будто хочет сказать что-то ещё, но вовремя останавливается. Кас отстранённо отмечает, что глаза у него того же зелёного оттенка, что и листва вокруг. Кастиэлю требуется усилие, чтобы осознать услышанное. Он моргает и выпрямляется. — Хорошо. Дин отвечает неуверенной улыбкой, но хранит молчание, пока они не сворачивают к хижине. Строение оказывается чем-то большим, чем просто «домик в лесу». На первый взгляд всё типично: массивные бревна, грубая отделка и тяжёлая, надёжная дверь, но на этом сходство заканчивается. Здесь есть просторная уютная терраса с качелями, которые слегка колеблются на ветру. Дом одноэтажный, но просторный — судя по размерам, комнаты на три. Огромное окно во всю стену задёрнуто шторами, так что рассмотреть обстановку внутри невозможно. Сказать, что это место отличается от обычных пристанищ Дина — значит ничего не сказать. — Я хотел найти для тебя что-нибудь приличное, хотя бы на этот раз, — неуверенно произносит Дин. — Тут даже джакузи есть и всё такое. У Кастиэля перехватывает дыхание. — Спасибо, Дин. От этих слов Дин почему-то напрягается всем телом. — Что происходит, Кас? Страх и дурное предчувствие камнем ложатся в желудке. Кастиэль сам не знает, чего боится больше — неопределенности своего будущего или того, что ждёт их с Дином. Его тело натянуто как струна, мышцы ноют от напряжения, которое он копил сутками. Он колеблется между желанием просто расслабиться и риском провалиться в абсолютную апатию, не зная, к чему всё это приведёт. По крайней мере, для него самого — в реакции Дина он почти не сомневается. Кастиэль кивает на дом: — Давай зайдём, и я всё объясню. Дин медленно кивает. Он выходит из машины, хватает вещмешок и выуживает из кармана ключ. Он ждёт, пока Кастиэль поднимется за ним на крыльцо, но не прикасается к нему. Отперев дверь, он жестом приглашает Каса войти первым. Кастиэль видит диван и направляется прямиком к нему. Ноги кажутся тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Он садится. Закрывает глаза. Остальная обстановка комнаты остаётся размытым пятном; он её даже не замечает. — Дин. — Да, Кас? Целую неделю Кастиэль позволял оцепенению управлять собой. Где-то на периферии сознания он метался между надеждой, что у него есть шанс сохранить прежнюю жизнь, и убеждённостью, что всё кончено. Надежда и безнадёжность. Два дня назад Морган сообщил, что сотрудники отдела внутренних расследований уже в Кентукки. Он подслушал, как они допрашивали Хотчнера о «внезапном отпуске» Кастиэля. Он открывает глаза, встречаясь с реальностью, которой больше не может противостоять. На каминной полке стоит жизнерадостная фигурка ангела. Кастиэль вскакивает и одним резким движением хватает её, швыряя в стену. Она разлетается на дюжину осколков. Хорошо. Именно так Кастиэль чувствует себя прямо сейчас — разбитым вдребезги. — Чёрт! Кас! Дин хватает его за руку. Кастиэль замахивается, не раздумывая: ярость в нём мешается с сосущим чувством поражения, и кулак по касательной задевает лицо Дина. Тот успевает качнуть головой, но не уходит от удара полностью. Схватка прерывается лишь на миг — Дин выпускает его руку, чтобы тут же снова пойти на сближение. Кастиэлю кажется, что он бьёт бессознательно, повинуясь лишь голым инстинктам; в голове — звенящая пустота, в движениях — сокрушительная сила отчаяния. Дин раз за разом уворачивается, не давая нанести серьёзный урон. Перед глазами мелькают зелёные глаза на бледном лице. — Кас! Дин пытается уйти от следующего удара, стараясь при этом удержать Кастиэля, но атаки того становятся всё более неистовыми, по мере того как самообладание окончательно рушится. Спустя небольшое время Дину удаётся крепко перехватить его. Надёжно. Кастиэля накрывает полузабытое дежавю: он вспоминает все те случаи в бункере, когда Дин точно так же скручивал его, пока Кастиэль сходил с ума по его же вине. Но в этот раз он не может винить Дина. Не по-настоящему. Его жизнь затягивает в чёрную дыру, и за этим мраком будущего не разглядеть. Сердце Кастиэля сжимается в груди, словно его собственный выбор превратился в тиски, медленно вытравливающие из него жизнь. Зрение затуманивается. Он теряет рассудок. Теряет себя. Ему хочется кричать, но вместо этого он лишь задыхается в приступе гипервентиляции. Чьи-то руки обхватывают его, удерживая, будто он вот-вот взорвётся — и, возможно, так оно и есть. А затем он чувствует горячее дыхание у самого уха и тихие слова: «Всё хорошо, всё хорошо. Что бы ни случилось, мы всё исправим, слышишь?». Образ Дина снова обретает чёткие контуры. Кастиэль тяжело дышит ему в плечо; паника понемногу отступает, пока он мысленно проходится по каждой напряжённой мышце в своём теле и заставляет её расслабиться. Он чувствует запах крови. Разжимает кулаки и смотрит на костяшки пальцев: они сбиты и перепачканы, и кровь на них не только его собственная. Кастиэль резко отстраняется и заглядывает Дину в лицо. На нижней губе Дина алеет пятно, на скуле наливается ссадина, но по его виду не скажешь, что его это хоть сколько-нибудь заботит. Весь его фокус — на Кастиэле. В глазах та же безграничная забота, что была в бункере, но теперь к ней добавляется некая нерешительность, боязнь вторгнуться в чужое пространство. Кастиэль проводит большим пальцем по нижней губе Дина, размазывая кровь. — Прости. — Не бери в голову, — Дин тут же отмахивается. — Просто скажи мне, что стряслось. — Меня отстранили от службы. И я думаю, они подозревают, что я был в том доме, в Кентукки, — Кастиэль хочет добавить что-то ещё, но горло перехватывает, и он умолкает. Разве этого мало? Глаза Дина расширяются. — Ох, Кас... Чёрт, — он часто моргает и сглатывает, на секунду отводя взгляд, словно масштаб катастрофы сбил его с ног, но тут же снова смотрит прямо на Кастиэля. Решительно. — Я... я придумаю, что делать, ладно? Мы всё переиграем, свалим всю вину на меня, как и должно быть. И я сотру... Блять, я не знаю. Расскажи мне всё, и я всё исправлю, Кас. — Ты не сможешь, — Кастиэль бессильно оседает в объятиях Дина. Он не пытается защитить его чувства; если им известно или если они хотя бы подозревают правду о Кентукки, то Дин буквально бессилен. Никакая явка с повинной не спасет ни карьеру, ни жизнь Кастиэля. — Это всё из-за меня. Я могу это исправить... — Ты не сможешь, — повторяет Кастиэль. — Я знаю, как работают такие расследования, — его разум обретает холодную, почти хирургическую ясность. — Всё началось с меня, а не с тебя. В рамках проверки они обязаны отработать все ниточки, ведущие ко мне: моё странное поведение во всём, что касается сверхъестественного; подозрения Моргана, о которых он доложил Хотчнеру; мои запросы в базе данных... видео... — Какое ещё видео? — требует ответа Дин, сильнее сжимая плечи Кастиэля. — То, где я лгу командиру спецназа. Где говорю, что ты ушёл в другую сторону. Дин на секунду замирает от неожиданности, а затем произносит: — Кас, тебе не нужно было так рисковать. — Как бы ты ни был мне дорог, я сделал это не ради тебя. Ты охотился на лидера всей этой вампирской организации. Я не мог допустить, чтобы ты провалился. Дин закрывает глаза. Он делает вдох и выдох — ровно шесть раз, Кастиэль считает, — а затем открывает их и смотрит на Каса уже без лихорадочного желания успокоить, а с какой-то спокойной уверенностью. — И всё же это моя вина, — начинает он. — Эти наши встречи — часть общей картины, так? И это я втянул тебя в тему со сверхъестественным только потому, что мне что-то было от тебя нужно. Втягивать кого-то в такую жизнь по подобной причине — это нечестно. Кастиэль встречается с ним взглядом. Он никогда не винил Дина за то, что тот открыл ему правду о мире. Кастиэль всегда предпочитал смотреть реальности в лицо — знание всей картины делало его эффективнее в борьбе со злом, а это единственное, что имело значение. Он бы не пошёл в федералы, если бы не умел держать удар. Но теперь, когда он теряет из-за этого всё, внутри него вспыхивает тонкая нить гнева. Почему именно он? Почему это происходит именно с ним? Он ведь поступал правильно — по крайней мере, помогая Дину на охоте, рискуя карьерой и жизнями невинных людей ради чего-то большего. И всё же. Разве не такой была вся жизнь Дина? Манипулируемый ещё до рождения — рождённый, по сути, чтобы стать марионеткой и сосудом архангела для конца света. Почему именно он и Сэм столько страдали? Почему им пришлось сражаться в мире, который даже не подозревает, что двое братьев его спасли? Может ли Кастиэль судить его за отчаянную попытку ухватиться за ту кроху тепла, что у него была? Может ли он винить Дина за то, что тот просто сорвал повязку с его глаз? И если Дин виноват, то не виноват ли сам Кастиэль в том, что случилось с Морганом? — Нет, — произносит Кастиэль. — Это не так. Но это ведь ничего не меняет, правда? Он опускает голову на плечо Дина. Тот на секунду замирает, а затем напряжение спадает, и он всем телом подаётся навстречу Кастиэлю. Они остаются так какое-то время. Кастиэль теряет счёт минутам. В конце концов Дин помогает ему подняться на ноги и ведёт в спальню. Он снимает с Кастиэля обувь и носки, пока тот наблюдает за процессом с притуплённым любопытством. Дин действует осторожно: касается свода стопы Кастиэля, затем изгиба локтя и, наконец, выступающей тазовой кости. Он не спрашивает разрешения, но следит за Касом как ястреб, ловя малейший признак дискомфорта. Но Кастиэль спокоен. Дин едва заметно улыбается, быстро поднимается и исчезает в ванной, откуда доносится шум воды. Вернувшись, Дин быстро сбрасывает ботинки и джинсы — движения точные, экономные. Он остаётся в футболке и боксерах. Затем он проделывает то же самое с Кастиэлем, двигаясь дальше с каждым негласным жестом согласия, который тот предлагает. Время от времени их взгляды встречаются, и Кастиэль гадает, что такого видит Дин, каждый раз так тяжело вздыхая. Это интересная смена ролей. Кастиэль утешал Дина так же — кожа к коже — после Кентукки, когда Дин не сопротивлялся. Дин уходит проверить воду, затем возвращается. Он долго смотрит на Кастиэля, а затем очень медленно помогает ему подняться, берёт за обе руки и мягко тянет на себя. Дин обнимает его — осторожно, почти невесомо, совсем как в тот первый раз после побега Дина из тюрьмы. — Можно? — спрашивает Дин. Кажется, он спрашивает о чём-то гораздо большем, чем просто о возможности помочь Кастиэлю искупаться. Случайные касания рук. Короткие объятия. Кастиэль не спрашивал разрешения, когда раздевал Дина после резни на ранчо и притягивал к себе, но сейчас всё иначе — теперь инициатива на стороне Каса. Сам Дин почти никогда не делает первый шаг, боясь зайти слишком далеко — как тогда, в бункере. Как в тот первый раз, после которого это затянулось надолго. И потому, когда Кастиэль поднимает на него взгляд, он с удивлением видит на лице Дина уверенность. Не ту привычную шумную самоуверенность, а нечто более глубокое и спокойное. Кастиэль берёт Дина за руку, кончиками пальцев сначала проводя по мозолям от оружия. В ванной два мансардных окна, одно — прямо над большой ванной у дальней стены, явно рассчитанной на двоих, а не на одного. Ванна глубокая, к ней ведёт небольшая лестница; нежно-голубая плитка мягко блестит в естественном, не режущем глаза свете. — Горячая, как ты любишь, — обещает Дин. Кастиэль поднимается по двум ступеням и забирается внутрь, вздрагивая от резкого жара. Он почти сразу погружается по грудь в воду, прислоняется к бортику, и сковавшее мышцы напряжение уходит само собой. Дин не следует за ним. Он опускается на колени перед ванной, край которой оказывается почти на уровне его плеч, и ждёт, пока Кастиэль посмотрит на него. Лицо Дина непривычно серьёзное. — Просто скажи, что мне нужно сделать, — произносит он, и Кастиэль понимает: речь не о купании. Дин всё ещё намерен каким-то образом пожертвовать собой. — Ты всё ещё думаешь, что я тебя не люблю? — спрашивает Кастиэль, обнимая себя за плечи. Дин, возможно, и хочет обсудить крах карьеры Каса, но сам Кас к этому не готов. — Ты ещё спрашиваешь? После того, во что я превратил твою жизнь? Кастиэль продвигается по воде на коленях ближе, пока не оказывается рядом с Дином. Он кладёт ладонь ему на щеку, мягко обхватывая челюсть. — Да. Дин склоняется к его руке, глаза полны печали. — Я не знаю, способен ли ты на это. Ты однажды сказал, что я сломал тебя. Как после такого между нами может быть что-то настоящее? Кастиэль задумывается. Морган приводил тот же довод: мол, Кастиэль слишком травмирован, чтобы выбирать по своей воле. Что он изранен и раз за разом скатывается в старые сценарии, услужливо подправленные Дином, который методично «подтачивал» его сознание полтора года. — Не уверен, что это имеет значение. Капля воды срывается с руки Кастиэля и скользит по шее Дина. Кас провожает её взглядом. Когда он снова смотрит на Дина, тот выглядит почти убитым горем. — Дин. Послушай: если мои решения заслуживают уважения, разве важно, что на них влияют мои шрамы? Неужели я должен всю жизнь поступать «как правильно», а не так, как я хочу, только потому, что я сломлен? Разве это справедливо по отношению ко мне? — То есть, если ты сумасшедший, то почему бы не позволить тебе быть счастливым в своём безумии? — Если тебе так угодно, — легко отвечает Кастиэль. Резкое слово «сумасшедший» его не задевает. Дин с шумом выдыхает, вероятно недовольный тем, что не получил желаемой реакции. Его пальцы побелели, вцепившись в край ванны. Кастиэль видит: одна половина Дина готова выполнить любое его желание, а другая — хочет поступить «по совести», даже если это противоречит первому. Не самая завидная позиция. Кастиэль понимает это как никто другой. Он наклоняется вперёд, сдвигая колени в воде, чтобы оказаться ближе, и целует Дина. Медленно и легко. Тёплые руки обвиваются вокруг его шеи, мокрые пальцы скользят по затылку, зарываясь в сухие волосы. Дин отвечает — мягко, одними губами. Кастиэль осторожен, помня о разбитой губе Дина, но тот даже не морщится. В груди что-то отпускает, безымянный страх испаряется. Дин хочет его и готов позволить Кастиэлю этот поцелуй. Но он не углубляет поцелуй. Обычно их прикосновения всегда ведут к определённой цели, но не в этот раз. Сейчас только нежные поцелуи. Кастиэль притягивает голову Дину к плечу, проводит ладонями вниз по его рукам. Затем отпускает его, упирается в край ванны и подтягивается вверх. Он пытается затащить Дина в воду к себе, цепляясь пальцами за резинку его боксеров. Дин сопротивляется, снова целуя. — Я хочу тебя, — торопливо говорит он. — Но, Господи, Кас, ты только что, возможно, потерял всё. И я не думаю, что ты сейчас в том состоянии, чтобы заниматься этим. Тем более со мной. Кастиэлю нужна близость. Та, что у него когда-то была, та, которую он любил и ненавидел, когда на его щиколотке была манжета. Он так долго хотел сказать Дину «да». По-настоящему стать его — во всех смыслах, не только телом, но и душой, отдаться без остатка. Но не мог. Не тогда, когда в их отношениях жил призрак принуждения. Кастиэль хотел, чтобы Дин его отпустил — только ради того, чтобы получить возможность остаться самому. И теперь он чувствует — момент пришёл. Дин — его якорь, его укрытие от шторма, бушующего снаружи. Он всегда был таким, даже когда сам превращал этот шторм в неистовство. Теперь Дин стал мягче, превратился в то безопасное место, о котором Кастиэль мечтал, и Кас наконец позволяет себе поддаться этой оглушительной потребности. — Всё, что произошло, не изменит моего отношения к тебе... Я знаю, если я прямо сейчас захочу уйти, ты не станешь меня останавливать, — говорит Кастиэль. — Да, — неуверенно подтверждает Дин. — Дин, это всё, чего я когда-либо от тебя хотел. И теперь, когда у меня есть этот выбор, я выбираю тебя. Кастиэль улыбается, с лёгкой болью за улыбкой — потому что он не уверен, что Дин скажет «да», даже после этих слов. Дин сглатывает, его глаза блестят от слёз. Он на мгновение отводит взгляд, и слеза скатывается по его щеке. Он смахивает её почти сердито. — А если ты передумаешь? Потом, когда всё уляжется? — Я не передумаю. Дин облизывает губы. — Ты... ты правда меня любишь? Вот он — момент истины. Кастиэль кожей чувствует: Дин на грани. Если он сейчас скажет «да», а потом даст заднюю, этот миг окончательно его добьёт. Новак берёт паузу — и физически, и мысленно. Он всматривается в Дина, пока тот снова и снова прокручивает в голове их общую историю. Любовь ли это — то, что он чувствует к Дину? Он чувствует потребность. Почти болезненное желание быть частью жизни Дина. Эта тяга удовлетворяет в нём что-то первобытное. Часть этого влечения сексуальная, часть — нет. Он определённо любит в Дине многое: его вечное стремление спасать людей, его юмор, его жизненную философию. Эту его «рукотворную» жизнерадостность — понимание того, что счастье нужно строить самому, а не ждать милости от судьбы. Кастиэлю нравится быть свидетелем этих сторон его личности. Интеллектуально он восхищается прошлым Дина и тем, через что тот прошёл. Но большая часть его чувств куда интенсивнее и проще. Это то, как Дин заставляет его себя чувствовать. Желанным — без всякой меры. Красивым. Возбуждённым. При этом Дин даёт Кастиэлю понять, что ценит и его опыт тоже: его острый ум, его работу в ФБР, его преданность делу. Даже когда Дин отчаянно пытался опекать его во время охоты на вампиров, он всё равно уважал его навыки. И пользовался ими. Он даёт Кастиэлю почувствовать себя необходимым. И это чистая правда. Дину нужен Кастиэль. Дину Кастиэль нужен так же сильно, как кислород. Это стало частью его природы. Слишком многое вытравило из Дина способность любить «нормально»: начиная с того пожара, когда ему было четыре, и заканчивая смертью Сэма. Дин потерял всё, что имело для него смысл. И когда в его жизни появился ещё один значимый человек, всё его внимание, все эмоции и вся его колоссальная потребность в близости сосредоточились на нём одном. Дин никогда не был создан для одиночества. Он не мыслит себя без близких людей рядом. Как волк-одиночка он бы просто зачах. Дин замирает, глядя на него. Солнечные блики от воды колышутся на его коже. Ожидание затягивается. Но может ли Кастиэль назвать эту потребность любовью? Что вообще такое — романтическая любовь? Наверняка, нечто большее, чем просто нужда. Бескорыстная забота. Бескорыстные поступки. Дин, сдающийся властям. Кастиэль, отказывающийся позволить поймать Дина из-за риска для его жизни. Снова и снова, уже тогда, во время плена, Кастиэль упускал шансы на побег, если они несли серьёзную угрозу для Дина. Может быть, в этом и кроется разгадка. Романтическая любовь, истинный эрос — это потребность, смягчённая бескорыстием. — Кас? — в голосе Дина дрожит страх. Кастиэлю нужен Дин так же сильно, как Дину нужен он сам. Но теперь Кас хочет большего — он хочет отдавать. Он хочет сделать Дина счастливым. Хочет, чтобы тот улыбался, жил по-настоящему, залечивал свои старые раны. А Дин — Дин хочет, чтобы Кастиэль был свободен. — Да, — просто говорит Кастиэль. Месяцами он изводил себя этим вопросом, то утопая в сомнениях, то обретая опору, но сейчас пазл наконец складывается: и долгие месяцы плена, и всё то исцеление, что пришло следом. Дин причинил ему много боли — его собственная любовь когда-то была нездоровой, лишённой той бескорыстной искры, которая делает чувства созидательными. Но Дин стал лучше. И Кастиэль тоже. Поэтому он произносит: — Я люблю тебя. Дин колеблется. Кому он верит сейчас — Кастиэлю или всему остальному миру, твердящему обратное? Видя, что Дин продолжает стоять на краю пропасти, Кастиэль добавляет: — Однажды я сказал тебе, что буду доказывать свою любовь — кусочек за кусочком. Он смущённо проводит руками под водой, внезапно почувствовав себя по-детски застенчивым. — «Упакован и помечен»? — спрашивает Дин с полуулыбкой. Он заметно расслабляется, когда Кастиэль хотя бы на миг ослабляет эмоциональный накал. Кастиэль слабо улыбается в ответ. — За те недели, что мы не виделись, моя жизнь перевернулась с ног на голову. Дин морщится. — Если бы я не встречался с тобой тайно, у меня, скорее всего, было бы куда меньше шансов вылететь с работы, — признаёт Кастиэль. Но он не делает паузы и не даёт Дину вставить ни слова. — Но, Дин, я не жалею об этом. Я злюсь, я разочарован, но я не жалею о тебе. — А должен бы. — Не должен. Когда я был твоим пленником, у всего был свой вес, — продолжает Кастиэль. — Были вещи, к которым я стремился, и те, которых избегал, и они постоянно вступали в конфликт. Я хотел свободы, но не хотел причинять тебе боль. Я дорожил работой, но не хотел, чтобы ты гнил в тюрьме или погиб. Но, Дин, неужели ты не видишь? Мне больше не нужно выбирать. Ты меня отпустил. Теперь мне не нужно взвешивать на чашах весов тебя и свои желания. Ты — и есть то, чего я хочу. — А как же служба? Кас, ты ведь любишь работу в ФБР... — Люблю, — перебивает Кастиэль. — И потерять её больно до чёртиков, если я действительно её потерял. И мне понадобишься ты, чтобы через это пройти. Но этот риск был неизбежен. Это риск, присущий самой охоте, а не лично тебе. Да, встречи с тобой были риском, который в итоге реализовался, но... — Кас... Кастиэль выпаливает на одном дыхании: — Я правда верил, что смогу быть и охотником, и агентом. Честно верил. Но, кажется, по-настоящему это было невозможно, и в этом нет твоей вины. Если бы не этот случай, рано или поздно всплыл бы другой — ещё одна странность в поведении, ещё одна ложь. Дин шумно выдыхает. — Звучит так, будто ты сдался. Кастиэль качает головой. — Ты сам это сказал. Возможно, мы спасли тысячи жизней. Моя карьера — ничто по сравнению с этим. Как я могу жалеть о том, что спас этих людей... и тебя? — он делает паузу, переходя от глобальных вещей к самому важному. — После всего, через что мы прошли... я люблю тебя. — И это один из кусочков пазла, да? — Один из кусочков, — соглашается Кастиэль и берёт Дина за руку. Он снова тянет его на себя, приглашая наконец войти в воду. Дин смотрит на него, затем встаёт, высвобождая руку из хватки Кастиэля. Но уже в следующий миг он забирается в ванну и устраивается напротив. Они не бросаются друг к другу сразу. Дин погружается в воду по самый подбородок, затем ныряет с головой и через секунду выныривает — совершенно мокрый. Кастиэль видит каждый изгиб, каждую мышцу его тела под прилипшей футболкой и боксерами. Это то самое тело и тот самый человек, с которым он делил постель больше года. Странно снова видеть Дина в такой обстановке. При всей остроте их прошлых встреч, полных надрыва и вечного противостояния, чистая физиология часто уходила на второй план. Влечение никуда не девалось, но оно всегда было вторичным. Так остаётся и сейчас. То, что Кастиэль наконец позволил себе открыто желать этой близости, сути дела не меняет. — Наверное, я всё ещё не понимаю, почему это — любовь, — произносит Дин. Кастиэль устраивается на одном из двух сидений в огромной ванне. — Ты говорил, что не уверен в существовании доказательств, — напоминает он. Дин придвигается ближе. Это уже прогресс. — Поэтому ты обесцениваешь всё, что я сделал? Считаешь это просто поступками человека, которому не всё равно? Только потому, что мои чувства невозможно измерить? — Дин сглатывает и отводит взгляд. — Знаешь, во всех моих прошлых отношениях мне никогда не приходилось останавливаться и мучительно раздумывать, что такое любовь. С тобой — пришлось. Потому что то, что было между нами, оказалось глубже и темнее всего, что я когда-либо испытывал, — Кастиэль на мгновение сосредотачивается на дыхании, подстраиваясь под ритм Дина. — Но, Дин, я не просто забочусь о тебе. Любовь — романтическая любовь — это больше. Мне нужен ты. Я хочу тебя. — Это звучит... пугающе. — Иногда, мне кажется, любовь именно такая. Дин вглядывается в лицо Кастиэля. — Ты мне нужен, — наконец выдыхает он. — Всегда был нужен. Но я хочу, чтобы это было чем-то большим. Хочу быть для тебя кем-то большим и любить тебя так... будто я ничего не получаю взамен. — Но я дам тебе всё. Я уже даю. Дин снова отводит взгляд, скользя им по бликам на воде. Он обдумывает это — Кастиэль видит, как тот вписывает его слова в общий контекст, анализирует их. Дин по природе не склонен к долгим размышлениям, он привык доверять инстинктам. Но за месяцы телефонных разговоров и терапии в тюрьме он усвоил: при всей важности чутья, оно не всегда даёт верный ответ. Дин научился этому ради Кастиэля. И теперь применяет это умение — снова ради него. Осторожно, почти шепотом: — Я хочу этого. Тебя. — Я весь твой. Кастиэль, возможно, потерял за последнюю неделю очень многое, но только не это. Он не потерял одну из своих величайших радостей. То, что Дин стал этой радостью — и позволил себе ею быть, — кажется почти чудом. Медленным, выстраданным и настоящим. Они с Дином так долго и тяжело шли к этому моменту: к точке, где Кастиэль в безопасности, а Дин эту безопасность обеспечивает. И в этих границах любовь наконец может расцвести, не будучи отравленной. Но Дин всё ещё сомневается. — Это похоже на кошмар, в котором мне вот-вот дадут то, чего я хочу, а потом я это потеряю, — признаётся он. Кастиэль чувствует, как спазм сжимает горло, но заставляет себя успокоиться. — Я знаю, как трудно доверять, — он не говорит «доверься мне», потому что понимает: всё гораздо сложнее. — Если ты не можешь — я приму это. Но я хочу, чтобы ты знал: ты можешь. От этих слов челюсть Дина каменеет. Он выглядит как человек, собравшийся прыгнуть со скалы — испуганный и воодушевлённый одновременно. Он коротко кивает и слизывает каплю воды с нижней губы. Кажется, по его венам разливается уверенность: плечи расправляются, он подаётся вперёд, а взгляд становится твёрдым и прямым. — Ладно. Я... я верю тебе, Кас, — он смягчается. — Я люблю тебя. Сначала Кастиэля накрывает облегчение, затем — чистая радость. Он резко подаётся вперёд, вздымая брызги, и целует Дина — жадно, требовательно. Кас смещается, прикусывая шею Дина, его рука скользит под водой по рёбрам к спине, притягивая того вплотную. Кастиэль хочет Дина — отчаянно, до боли. Родственные души — когда они только воссоединились, он прятал это желание даже от самого себя. Поначалу он вообще не испытывал к Дину сексуального влечения — не только из-за обстоятельств, но и потому, что Дин был мужчиной. Понадобилось время и опыт, чтобы Кастиэль захотел его. И с тех пор его физическая реакция на Дина всегда была такой осязаемой, такой непосредственной. Всепоглощающей — не только на уровне чувств, но и на уровне эмоций. Кастиэль заботился о Дине ещё до того, как секс стал иметь значение, и это кажется правильным и сейчас, хотя он должен признать: даже их самая первая встреча была наэлектризована до предела. Что бы он ни чувствовал к Дину, равнодушия в этом списке никогда не было. — Ты хочешь... секса? — спрашивает Дин. — Да, — отвечает Кастиэль. Их ноги неловко сталкиваются в узком пространстве, скорее ударяясь, чем соприкасаясь, и Дин коротко смеётся прямо в губы Кастиэля, пытаясь руками устроить их обоих поудобнее. Секс в воде для них в новинку: они пару раз принимали вместе душ, но для близости всегда выбирали постель. А в бункере ванн и вовсе не было. Воспоминания покалывают где-то на задворках сознания — касания, которые раньше не были такими лёгкими, такими желанными. Кастиэль неловко хватается за край футболки Дина; мокрая ткань застревает, когда он пытается стянуть её через голову. Дин едва не бьётся затылком о бортик. — Ай! — Прости, — морщится Кастиэль. Когда Дин оказывается обнажённым по пояс, Кастиэль на мгновение замирает, целуя татуировки, о значении которых он так и не спросил. Ему до боли интересно, что они значат. Он уже готов спросить, но Дин снова притягивает его к себе, его руки теперь повсюду. Кастиэль мягко перехватывает ладони Дина, уверенно направляя его тело так, как нужно ему самому, пока Дин снова не раскрывается перед ним. Кас устраивается между его ног, прижимаясь всем телом. Мокрая резинка белья цепляется за влажную кожу, когда Кастиэль пытается раздеть Дина до конца. В какой-то момент он просто грубо дёргает боксеры вниз. Дин тяжело дышит ему в рот и стонет, когда ткань сползает к коленям. И тут Кастиэль замирает. Инстинкт, память и воля вступают в жестокую схватку друг с другом. Дин мгновенно чувствует перемену и отстраняется. — Кас? — Прости... прости, мне просто... нужна секунда. Кастиэль хмурится, глядя на член Дина; разглядеть что-то отчётливо мешает колышущаяся вода. — Мы остановимся, — успокаивающе говорит Дин. — Я не хочу останавливаться, — отрезает Кастиэль. — А ты? Он облизывает губы, лихорадочно соображая. Он потратил уйму времени, работая над своими реакциями, перестраивая их так, чтобы избежать флешбэков. Он справится. — Давай попробуем ещё раз. Дин, кажется, хочет возразить, но в последний момент передумывает. — Эм... ладно. Если ты уверен. Кастиэль улыбается. Они снова тянутся друг к другу, легко целуясь, и тут колено Кастиэля соскальзывает в воде, и он болезненно врезается Дину прямо в губы. — Чёрт! — шипит Дин, отстраняясь. Его рана снова начинает кровить. — Боже, ты в порядке? — Кастиэль касается его губы, и Дин морщится. — Ладно, поцелуи отменяются. Можно я... Эм... Могу я коснуться... — А если я... — одновременно начинает Дин. Они оба замолкают. — Руками? — предлагает Кастиэль. — Тебе или мне? Кастиэль колеблется. — Тебе. Сначала. Если ты не против? — Я категорически против оргазмов, — пытается шутить Дин. Кастиэль слабо улыбается; его пальцы подергиваются от напряжения. — Прости. Это всё ужасно странно, — признаётся Дин. — Спрашивать друг у друга, что делать. Да, странно. Но необходимо. Постоянно уточнять у партнёра, можно ли дотронуться и как, непривычно — с прежними любовниками Кастиэлю это не требовалось, — но у них слишком тяжёлая история. Кас отгоняет прошлое, концентрируясь на «здесь и сейчас». Рука Кастиэля смыкается вокруг эрекции Дина. Вода — плохая смазка, поэтому он не столько двигает рукой, сколько просто сжимает, ловя стоны Дина. Тяжесть его плоти знакома до боли; Кас помнит все чувствительные точки, нажимает у основания, замечая, как Дина прошивает дрожь. — Можно я до тебя дотронусь? — шепчет Дин. Кастиэль задумывается и качает головой. Он не уверен, как отреагирует тело, а флешбэк — последнее, что ему сейчас нужно. — Нет, пока нет. Раньше ты всегда был ведущим в наших отношениях. Думаю, сейчас мне нужно... нужно самому всё контролировать. — Ладно, ладно, я... Кастиэль не хочет, чтобы Дин сейчас думал. Он дразняще щелкает пальцами по головке Дина. Винчестер стонет, его длинные ресницы подрагивают. Хорошо. Теперь всё идёт именно так, как нужно Кастиэлю. Он ведёт рукой от верха к основанию — лёгкие касания сменяются уверенным давлением. Он видит, как Дин порывается податься вперёд, но сдерживает себя, и это зрелище так возбуждает — а Кастиэль и сам уже давно на пределе, — что он начинает осыпать шею Дина поцелуями, втягивая кожу, требуя большего. Бёдра Дина едва заметно двигаются — единственная уступка желанию, — но всё остальное тело остаётся неподвижным, позволяя Кастиэлю брать то, что он хочет. Когда губы Каса прижаты к шее Дина, одна рука ласкает его, а другая скользит по нежной коже ниже, Дин наконец кончает. Кастиэль чувствует, как выгибается его спина, видит затуманенные глаза и приоткрытый рот. Он мягко целует его, заглушая сорвавшийся вскрик и стараясь не задеть разбитую губу. Это почти похоже на метафору их жизни. Дин обмякает, тяжело дыша. Его глаза медленно открываются — ошеломлённые и бесконечно благодарные. Кастиэль запускает руку в свои мокрые боксеры — ткань упрямо липнет к коже — и начинает ласкать себя сам. Он на пике возбуждения: от того, что Дин смотрит на него, от того, что он думает о Дине — так же, как думал все эти месяцы, когда мастурбировал в одиночестве. Он никогда не фантазировал о том, что Дин будет вот так наблюдать за ним, и от этого реальность кажется ещё острее. Под взглядом Дина, в считанных сантиметрах от него, он кончает. Победа. Никаких флешбэков — два оргазма. Кастиэлю кажется, будто он шёл к этому моменту два года. С самой минуты своего побега. Уже после Дин проводит кончиками пальцев по его коже вместо поцелуев и бормочет: — Ванна со спермой. Шикарно. Кастиэль смеётся, срываясь на кашель. — Тогда придётся принять ещё одну. — Там есть огромный душ. Кастиэль его даже не заметил. Он улыбается. Его обычная жизнь балансирует на грани краха, но у него есть это. И пусть это не идеал, он понимает: он скорее потеряет работу, чем Дина. Сожаления уходят. Позже они сворачиваются калачиком на огромной кровати в спальне. Свет за окном тускнеет, закутывая их в мягкие серые тени. Голова Кастиэля на груди Дина, нога закинута на его бедро, а рука Дина надёжно обнимает его за плечи. Они засыпают в прохладном, тихом воздухе. Кас прислушивается к теплу дыхания на затылке и чувствует, как напрягаются мышцы Дина, когда он ведёт пальцем по его животу. В ответ Дин проходится ногтями по его спине, посмеиваясь, когда Кас извивается от щекотки. В этом моменте есть покой — такой, в который Кастиэль уже не верил. Мысли погружаются в безмятежность. Дин, напротив, отдыхает не так легко — Кас это чувствует. Битва выиграна, но война не окончена. И, возможно, так и должно быть; возможно, именно через борьбу им и нужно пройти. У Дина ещё много сомнений, но это нормально. Они справятся. Вместе. Когда на следующее утро Кастиэль просыпается, яркое солнце бьёт в глаза. Дин уже не спит и пристально смотрит на него. — Что? — спрашивает Кастиэль, щурясь. — Два дня, — говорит Дин. — И ты вернёшься в свою квартиру, к расследованию, к брату. Ко всему этому дерьму. Я буду рядом, но я не хочу быть твоим единственным якорем. Так что... сделаешь для меня одну вещь? — Какую? — настороженно спрашивает Кастиэль. И Дин просто произносит: — Борись за свою жизнь.
