The Fool

Риск и гарантии.

Старые раны.

Запись №5. «Жизнь — это риск. Только попадая в рискованные ситуации, мы продолжаем

расти. И одна из самых рискованных

ситуаций, на которые мы можем

отважиться, — это риск полюбить,

риск оказаться уязвимым, риск позволить

себе открыться перед другим человеком,

не боясь ни боли, ни обид.»

Сентябрь 2016

      Эти три дня безделья длились невыносимо долго. С понедельника они вышли на учёбу, и теперь вставать нужно было рано, а не в полдень, как они делали до этого. На удивление каждый из них вёл себя вполне спокойно и непринуждённо, что странно, учитывая ту непростую ситуацию, в которую они попали. Скорее всего они просто притворяются или может ещё не до конца осознали всю суть игры. А может быть они просто наслаждаются последними деньками спокойной жизни. Кто знает?        За обедом ребята сидели вместе, иногда собирались в комнате Минхо и Хёнджина, на переменах ходили кучками, либо парочками, давая новые поводы для сплетен, про которые им незамедлительно докладывала Йеджи. В общем, они сдружились. Хоть до сих пор не могут признаться в этом самим себе. Минхо погрузился в учёбу, начал осваивать материал, который пропустил, часами засиживаясь в библиотеке. Сынмин с Рюджин как обычно шараёбились по школе, разговаривая обо всём на свете. Джисон уламывал Феликса на проказы, а когда тот отказывался, Хан обижался и убегал к Минхо в библиотеку. Только вот вряд-ли он там усиленно учится, скорее мешает бедному Минхо, который, кстати, уже начал жаловаться на Хана Хёнджину. Феликс вечерами сидел за дневником, стараясь «увидеть картину целиком», но ничего дельного Ли никак не мог найти. Хёнджин старался привести себя и свои мысли в порядок: занялся учёбой, благодаря настойчивым просьбам Йеджи и Джисона записался на секцию по баскетболу, а вечерами вертел в руках остро заточенный карандаш, пытаясь нарисовать в блокноте хоть что-нибудь. Но ничего не выходило, блокнот летел на прикроватную тумбу, карандаш куда-то в сторону мирно сопевшего в своей кроватке Минхо, а голова Хёнджина приземлялась на помятую подушку. В общем, все были заняты делами, кроме Йеджи, которую с ног до головы окружила смертная скука. Именно поэтому она не нашла идею лучше, чем начать доёбываться до каждого встречного. Но ей, как все и ожидали, это быстро надоело. Эта девушка вообще не может долго зацикливаться на чём-то одном, такая уж она по натуре.       В целом, всё шло хорошо. Если не считать тех моментов, когда в голову противными червями лезли плохие мысли о предстоящем задании. На самом деле всё происходящее до сих пор кажется каким-то нереальным. Будто сном или затянувшейся плохой шуткой. Будто вот-вот кто-то выпрыгнет из-за угла и скажет: «Хэй, привет, это был пранк. А вы что, поверили? Ха-ха-ха, лохи.» Да, конечно, какая-то часть мозга понимает, что это далеко не шутки, но всё же другая часть абсолютно отказывается во всё это верить. А третья вообще нагоняет паники, закладывая в голову самые ужасные мысли, в которые верить не хочется ещё больше.       Минхо сам по себе был паникёром. Он успел уже тысячу раз подумать о том, каким же будет их первое задание. Успел миллион раз прокрутить в голове момент своей смерти в разных её вариациях. Успел подумать о том, как умрут остальные… Но Ли никому не говорил о своих мыслях, хоть ребята и договорились обо всём рассказывать друг другу. Обо всех переживаниях, мыслях, идеях… Для того, чтобы просто-напросто не сойти с ума от избытка чувств, что тугим узлом засели где-то под печенью. Минхо считал свои загоны какими-то слишком детскими что-ли. Слишком ненужными и абсурдными. Он считал, что ребята, услышав о его переживаниях, посмеются над ним.       Да, он боялся осуждения. Очень боялся.       Страх осуждения впервые коснулся Минхо ещё в детстве, когда пятилетний мальчик с горящими от восторга глазами смотрел на айдолов, поражаясь их умению так красиво двигаться под музыку. Родители в тот момент смотрели с осуждением, говорили, что танцы — это для девочек, что настоящие мужчины должны заниматься борьбой или футболом, а танцами занимаются только пидорасы. Минхо опускал стеклянный от слёз взгляд, выключал телевизор и слушал лекцию отца, пока слёзы капали на ковёр, теряясь где-то в серых ворсинках.       Страх осуждения начал проявляться в Минхо, когда тому было около десяти. Тогда он получил первую чётвёрку за семестр в своей жизни. Он тогда пришёл домой, протянул дневник отцу и с такой болью в глазах посмотрел на родителя, что у любого человека замерло бы сердце. Но не у отца. А ведь в тот момент, где-то в глубине души, умному и рациональному Минхо было так наплевать на эту четвёрку…       Страх осуждения окончательно развился в нём, когда ему было тринадцать. Минхо тогда без ведома отца начал заниматься танцами. Копил деньги со школьных обедов, хранил каждую монетку, даже шарил по карманам давно забытых родительских курток, рылся во всех шкафах и ящиках, прогуливался возле супермаркетов, подбирая каждую потерянную копейку, в то время как дикий страх стремительно распространялся по его телу, забиваясь в поры.       Страх осуждения начал поглощать Минхо, когда ему было пятнадцать. Он тогда впервые испытал такое светлое и приятное чувство, как влюблённость. Только вот влюбился он далеко не в длинноногую красотку-старшеклассницу. Он влюбился в парня. В тот момент его кукуха поехала окончательно. Тогда были многочисленные бессонные, проведённые в размышлениях ночи. Кризис ориентации, который он переносил очень тяжело. Принятие себя. И дикий страх о том, что подумают родители, одноклассники, учителя, когда узнают такую правду о его жизни.       Страх осуждения полностью завладел телом и разумом Минхо, когда ему вот-вот должно исполниться шестнадцать. Переходный возраст, гормоны, всё такое… В тот момент Минхо набрался смелости и рассказал родителям о том, что занимается танцами. На этой почве вспыла правда о том, что ему нравятся парни. В тот вечер к ним в дом два раза приезжала полиция. Один раз с жалобами на шум, второй раз, когда Минхо начал барабанить в дверь к соседям в просьбах о помощи.       Но только спустя время Минхо осознал то, в чём боялся признаться себе очень долгое время. Весь этот страх осуждения, что копился в нём, что заполнял его с ног до головы на протяжении стольких лет, вовсе не был им. Эниссофобия — это боязнь критики и осуждения со стороны общества. Минхо на самом деле никогда не страдал данной фобией. Весь этот страх, что он испытывал всё своё детство и испытывает до сих пор был всего-навсего страхом перед родителями. Страхом перед отцом. Старший Ли был непредсказуемым и достаточно агрессивным мужчиной со своими стандартами и принципами. Он мог сделать с Минхо всё что угодно и даже глазом не моргнуть. Минхо до ужаса боялся его. Боялся того, что мужчина может с ним сделать.       Может быть, в самом начале это противное чувство в груди и было страхом осуждения, боязнью критики со стороны отца, боязнью не угодить ему, не оправдать ожиданий, но после это переросло в настоящее домашнее насилие.       В тот момент Ли понял, что никогда не испытывал любящих чувств ни к папе, ни к маме.       — О чём задумался? — раздался тихий голос прямо над ухом. Тёплая ладонь легонько коснулась плеча, на стул рядом приземлилось чьё-то тельце. Минхо проморгался и повернул голову в сторону нежданного гостя. Это был Хан Джисон. Конечно, кто же ещё? Именно он последние дни часто заглядывал к Минхо в библиотеку, когда Ли задерживался до поздна.       — Да так, о прошлом. — поёжился Минхо, немного сморщив нос.       — Поделишься? — Джисон чуть наклонился в сторону Минхо, пытаясь заглянуть ему в глаза.       — Не думаю, что тебе будет интересно, — незаинтерисованно протянул Минхо и посмотрел в маленькое окошко, единственное на всю библиотеку. Солнце уже зашло, на горизонте были видны лишь ярко-оранжевые полосы — остатки заката — но, несмотря на это, небо ещё не окрасилось в тёмные тона.       — Мне интересно. Правда. Мне интересно всё, что ты говоришь, — активно закивал Хан.       Он смотрел на Минхо своими большими карими глазами, в которых читался неподдельный интерес. Он слегка вытянул губы трубочкой, надул щёки и чуть приподнял брови. Сейчас Джисон выглядел немного комично, но всё же невероятно мило. Даже как-то захотелось ему всё рассказать, но всё же Минхо пока не готов делиться подобным.       — Это… это личное. Я не могу тебе об этом рассказать, — пробормотал Минхо, опуская взгляд в какую-то книгу.       — Хорошо, — Джисон поджал губы, — Но, Минхо… Знай, что ты всегда можешь мне рассказать о том, что тебя гложет. Я ни в коем случае не буду осуждать тебя, я правда постараюсь понять, — он снова положил руку на плечо Ли и легонько сжал, оказывая безмолвную поддержку.       Минхо поднял взгляд, но на Хана не посмотрел. Смотрел лишь прямо, на полки с книгами Стивена Кинга, что закрывали этот богами забытый столик в самом углу библиотеки от посторонних глаз.       — Я боюсь, Сон-и. Очень боюсь, — тихо, почти шёпотом произнёс Минхо.       — Я тоже боюсь. Боюсь того, что будет дальше. Я боюсь этой неизвестности, боюсь умереть, боюсь увидеть как умирает кто-то ещё, — также шёпотом говорил Хан, придвинувшись к Минхо чуть ближе, сильнее стиснув пальцы на его плече.       — Меня очень пугает мысль о том, что каждый день может стать последним. Я... я не говорил об этом остальным, хоть мы и обещали…       — Я тоже. Даже Феликсу.       — Почему? — Минхо повернул голову в сторону Джисона.       — Просто, я вижу, что ему тяжело. Этого не очень заметно со стороны, но я знаю его слишком хорошо. Я не хочу грузить его своими проблемами, потому что знаю, что он их не проигнорирует. Это главный плюс и главный минус Ликса. Он очень хороший друг. Он проживает чужие проблемы, словно это его проблемы. Но Ликс не железный, он тоже может сломаться. Поэтому я ему ничего и не рассказываю, — объяснил Джисон, — А ты? Почему не говорил ничего Хёнджину?       — Наверное, по той же причине. Не хочу его грузить. Привык справляться со всем сам, — хмыкнул Ли.       — Это похвально, но тоже не есть хорошо. Ты должен выплёскивать весь негатив наружу, иначе можешь лопнуть, понимаешь? Уметь справляться со всем в одиночку несомненно хорошее умение, но ты не железный, Минхо. Тебе тоже нужен кто-то рядом.       Кто-то рядом…       Минхо, сколько себя помнит, всегда был один. У него никогда не было близкого человека, не было того, с кем можно было поделиться своими переживаниями, мыслями, рассказать, как прошёл день или же просто обсудить какой-нибудь фильм. Ли всегда считал себя скучным ботаником, он понимал, что ни один нормальный человек не захочет с ним общаться. Минхо развлекал себя сам и ему было нормально. Просто он старательно не обращал внимание на это одиночество, что давило на диафрагму, из-за чего дышать становилось невозможным. Но всё же где-то в глубине души ему очень хотелось, чтобы кто-то просто побыл рядом. Ему очень хотелось узнать, что значит быть любимым.       Минхо усмехнулся. Но далеко не весело, а даже как-то по-грустному.       — И где ты таких умных мыслей понабрался?       — Мама после развода с отцом начала ходить на разные тренинги по психологии, всё мне рассказывала, — пожал плечами Хан и встретился с заинтерисованным взглядом Минхо, — Это не очень приятная тема для меня. Может, позже расскажу.       — Буду ждать, — Минхо чуть улыбнулся уголками губ.       — Нам пора идти. Мы с ребятами договорились встретиться в десять.       Минхо тяжело вздохнул, будто морально настраивался.       — Пошли.

♰︎♰︎♰︎

      Они запаслись яркими фонариками, бутылками с водой, заряженными на сто процентов телефонами, где у каждого было скачано приложение с компасом, бинтами, перекисью и остальными предметами оказания первой помощи. Джисон как всегда тоскал с собой нож-бабочку, что в данный момент нервно вертел в руке.       Быстро спустившись в подвал под библиотекой, ребята не стали долго там задерживаться, они лишь окинули распятый скелет Черён обеспокоенными, немного грустными взглядами и нырнули в катакомбы, протиснувшись через маленькую дверь. На этот раз Феликс подложил под дверь кирпич, чтобы больше не случалось таких форс-мажоров как в прошлый раз.       Ребята бродили по катакомбам не так долго. Да, они пару раз запутались в поворотах, останавливались на развилках, споря о том, где лево, а где право. В итоге они вышли в лес через зелёную дверь недалеко от подвала со скелетом Чонина, там, где Хёнджин вышел в прошлый раз.       Найти часовню не составит труда. Её макушка видна из окон школы, она выглядывает из-за сосен, зовёт, манит к себе, завораживает.Когда Феликс смотрел на часовню из окна своей комнаты, его сердце почему-то начинало стучать быстрее, биться в груди словно птица в клетке. Это место одновременно притягивало, но и отталкивало. Появлялось ощущение, словно эта часовня ему знакома, словно он уже там был, но не мог вспомнить когда именно. Странное, трепещущее сердце чувство дежавю.       И сейчас они идут туда. Феликс наконец узнает, почему эта часовня отчаянно пытается его удержать.       Шли не долго. Но перед полуразрушенным входом резко замолчали и остановились, тупо пялясь на дверь с облезшей оранжевой краской. Каждый из них знает, что они увидят, когда войдут, и этот момент хотелось оттянуть как можно дольше.       Хёнджин набрал в лёгкие по больше воздуха, толкнул дверь и сделал шаг, потом второй, входя в часовню. Примерно в трёх-четырёх метрах от земли, почти под потолком, прикованные к кирпичной стене туго затянутыми наручниками висели Юна и Джису. Изначально они держались за руки, но Чанбину пришлось разорвать их ладони, чтобы достать жетон, который был так нужен им в тот момент. По рассказам Чонина, Юна и Джису были всегда вместе, дополняли друг друга, поддерживали, были друг с другом до самого конца, и до сих пор остаются вместе.       《«О» и «О» до самой смерти.》        Картина была ужасной и невероятно жуткой. Становилось тошно от осознания того, что эти девушки погибли далеко за стенами этой школы, но Око не пощадило их, они притащили Юну и Джису сюда и подвесили уже остывшие трупы под потолком, склеев нежные холодные ладони вместе. Они обрекли их души на вечность в этом ужасном месте, не дав родным нормально похоронить и оплакать ни в чём не повинных семнадцатилетних девушек.       Хёнджин оторвал взгляд от скелетов и осмотрелся. Обычное заброшенное здание, ничего необычного на первый взгляд. Но когда и где начнётся первое задание? Или оно уже началось?       — И что делать? — севшим голосом спросила Рюджин.       — До полуночи осталось десять минут. Нужно хорошенько осмотреться, вдруг найдём карту или конверт, — скомандовал Хёнджин. Такой спокойный вид Хёнджина хоть и до жути раздражал, но внушал доверие и некое спокойствие. Создавалось впечатление, будто всё идёт по плану, хоть это было далеко не так. Да и плана у них никогда не было.       Ребята кивнули и как по команде разбрелись по разным углам, начиная более детально осматривать стены. Издалека казалось, что на стенах были написаны разные матерные словечки, как это бывает в различных заброшках, но это было далеко не так. В часовне была расписана только одна стена, когда как остальные были абсолютно чисты. И на стене были выведены вовсе не оскорбления, а множество раз продублировано лишь одно слово: «Innocentia»       — Ребят, кто хорошо знает английский? — спросил Джисон, смотря на разноцветные буквы. Все дружно сбежались к Хану, оглядывая стену.       — Это не английский… — задумчиво протянул Феликс.       — Это латынь, — уверенно заявил Минхо. Этот человек знает всё? — Innocentia в переводе с латинского означает невинность, чистоту, — задумчиво говорил он, а после уверенной походкой подошёл ближе к стене, — Мне кажется, тут есть проход.       Ребята начали ощупывать всю стену вдоль и поперёк, нажимая на каждый кирпич. Вскоре Йеджи громко окликнула их и указала куда-то вверх. На стене один кирпич был закрашен в чёрный цвет, но девушка, если б даже очень захотела, не смогла бы дотянуться.       — Так, Сынмин, помоги мне, — скомандовал Хёнджин и присел на корточки рядом с Йеджи, окватывая руками её бедро.       — Эй, ты что делаешь?! — воскликнула шокированная девушка.       — Хочу подсадить тебя. Ты и Рюджин самые лёгкие здесь, а так как Рюджин почти на пол головы ниже тебя…       — Ладно, ладно, я поняла, — закатила глаза Хван, перебивая его, и недовольно посмотрела на хлопующего глазами Сынмина, — Ты долго будешь с мыслями собираться?       Ким будто очнулся ото сна, подошёл к Йеджи и обхватил второе её бедро.       — Раз, два…       Они подняли Йеджи, та еле-еле дотянулась до кирпича и со всей силы ударила по нему ладошкой. Заработал какой-то механизм, стена с громким скрежетом отъехала в сторону, открывая вид на винтовую лестницу, ведущую глубоко под землю. До полуночи оставались считанные минуты, ребята не знали, что им делать: идти вниз или остаться в часовне. Если они опоздают хоть на минуту, кто-то из них умрёт, а этого они не могли допустить.       — Четыре минуты, — выдохнул Сынмин.       — Идём, — уверенно сказал Хёнджин и шагнул в сторону лестницы.       — Хёнджин, а если всё-таки задание будет проходить здесь? Мы опоздаем! — воскликнула Рюджин.       — Мы не нашли здесь ни конверта, ни карты, ни чего-либо ещё. Я думаю, нужно идти вниз, — Хёнджин обернулся, заглянул девушке в глаза, а после вновь зашагал к лестнице.       — А если нет? А если кто-то сегодня умрёт? Что ты будешь делать, а? — Йеджи быстро подошла к нему и, дёрнув за плечо, развернула его к себе.       — Сегодня никто не умрёт, — членораздельно проговорил Хван сквозь зубы. Он начинал злиться.       — А если умрёт? Что ты сделаешь? Ты бросишь этого человека, как это сделал Крис? Или побежишь рассказывать обо всём Чану? — Йеджи сложила руки на груди, — Ты должен понимать, что в любом случае останешься ни с чем, Хёнджин. Неважно, умрёшь ты или выживешь. Поэтому перестать командовать и послушай, например, Минхо или Сынмина. Они, думаю, более рационально смотрят на вещи, — Хван резко отвернулась от Хёнджина и зашагала в сторону остальных.       23:58. Две минуты…       Повисла напряжённая тишина. Хёнджин посмотрел на Минхо, что сразу же опустил взгляд, как только встретился с глазами Хвана. Минхо не хотелось подставлять друга, но он был согласен с мнением Йеджи. Хёнджину нужно перестать лезть поперёд батьки в пекло, а лучше прислушиваться к остальным, пока не случилось что-нибудь плохое.       — Хёнджин в какой-то степени прав. Мы не нашли никакой подсказки, хотя должны были. Но идти прямо сейчас неизвестно куда, когда до начала задания осталось две минуты — не вариант, — разрушил тишину Сынмин.       — Но что тогда нам делать? — Рюджин запустила руки в свои волосы и оттянула их, пытаясь привести мысли в порядок, — Если пойдём туда, то умрём, останемся, тоже умрём.       — Тогда нужно рискнуть, — твёрдо сказал Феликс.       — Речь идёт о реальных вещах, Ликс. Цена риска очень высока в нашем случае, — нахмурился Сынмин.       — А что ещё можно сделать? — развёл руками Феликс.       — Ребят, осталась минута! Нужно быстрее решить! — воскликнул Минхо.       Терпение Хёнджина лопнуло. Он сжал кулаки, громко выдохнул через нос и зашагал в сторону лестницы. Надо же, как же его легко разозлить!       — Хёнджин! — крикнул в его сторону Феликс.       — Заткнись, — выплюнул Хван и перешёл на бег.       — Сука, — выругался Феликс и побежал за ним.       Риск.       Вес риска определяется, как произведение вероятности неуспеха на степень неблагоприятных последствий. Риск — это ситуация выбора. Выбор должен быть осуществлён между менее привлекательной, но более надёжной стратегией, и более привлекательной, но менее надёжной. Но есть такие случаи, когда нужно выбирать между риском и бездействием. «Рискни и получи преимущество или не играй совсем.» Но что если ты рискнул, но потерпел неудачу? Что если из-за необдуманного риска ты потерял всё? Риск учит нас бороться со своими страхами, рискуя, мы получаем опыт. Но, как сказал Сынмин, для них цена риска очень высока. Тогда может, лучше и не играть вовсе? Осторожность — хорошая вещь, но даже черепаха не сделает ни одного шага, если не выпустит голову из панциря. Не значит ли это, что даже бездействуя, мы рискуем? Жизнь — это сплошной риск. Нет безопасного хода, особенно когда ты лицом к лицу сталкиваешься с неизвестностью. Каждый раз, встречаясь с неизведанным — мы рискуем. Каждый раз, когда мы вынуждены по какой-то причине оттолкнуть от себя безопасность привычного. И есть понятие, что этот толчок, наверняка, к лучшему. Что-то, что не убивает нас — делает нас сильнее. Если только, конечно, не убьёт.       Противоположностью риска являются гарантии. Каковы гарантии того, что сегодня никто не умрёт? Верно, гарантий нет. А каковы гарантии того, что самолёт, на котором ты летишь, не разобьётся? Верно, гарантий нет. Но, знаешь, как выжить при крушении самолёта? Очень просто. Не летать на нём.       Любить кого-то — это тоже риск. Рискнёшь, признаешься в чувствах, услышишь о взаимности и тогда тебя будет ждать волшебная любовь, либо же разбитое сердце.       Ты никогда не узнаешь, разобьют ли тебе сердце. Ты никогда не узнаешь, что будет завтра. Ты никогда не узнаешь, что будет, если ты рискнёшь. Нет никаких гарантий, что ты получишь преимущество, но также нет гарантий того, что ты потеряёшь всё.       Тогда, что же всё-таки лучше? Рискнуть и получить преимущество или не играть совсем?       Винтовая лестница была длинной. Она вела куда-то в непроглядную темноту, именно поэтому Хёнджину пришлось включить фонарик. По окончании лестницы, он ступил на каменный пол, а перед ним была огромная и тяжёлая дверь. Толкнув её, дверь не поддалась, поэтому Хёнджин навалился на неё всем весом. Через секунду появился Феликс, он хотел наорать на Хёнджина за то, что тот принял необдуманное решение, но, увидев в какой ситуации застрял Хван, также навалился всем весом на дверь, помогая старшему открыть её. Дверь начала медленно и со скрипом открываться. Цифры на часах отсчитывали последние секунды до полуночи.       — Ребята, быстрее! — со всей дури крикнул Феликс в надежде на то, что наверху его услышат.       На лестницы стал слышется приближающийся топот. А за дверью показался просторный зал, подсвеченный огромным количеством фонарей. На стенах висели большие полотна, а посередине комнаты стоял огромный круглый стол с семью стульями.       Остальные ребята показались через несколько секунд, и также как и Хёнджин с Феликсом с открытыми ртами смотрели на открывающуюся картину.       Часы отсчитывали последние единицы.       4…3…2       Хёнджин ступил на порог зала, остальные последовали его примеру.       Огромные часы на противоположной от них стене пробили полночь.       Первое задание началось, но ребята и не думали торопиться. Они медленно зашагали по залу, рассматривая полотна. На первом была выведена большая буква «T», а снизу подписано: «Trustworthy — надёжность.» Второе полотно было расположено левее, на нём красовалась буква «H», а снизу: «Honest — честность» Остальные выглядели так:       《Е》Eager — нетерпеливость.       《F》Fair-minded — справедливость.       《O》Optimistic — оптимистичность.       《O》Оbservant — наблюдательность.       《L》 Loyalty — преданность.       Вместе, буквы на этих полотнах составляли слово: «The Fool»       — Теперь ясно, что значат эти буквы, — прошептал себе под нос Минхо.       — Ребят, тут конверт, — послышалось от Рюджин.       Ребята повернули головы в сторону девушки. Она указывала рукой на круглый стол, посередине которого лежал конверт и жетон, который они смогут забрать, выполнив задание.       — Посмотрите, на стульях тоже буквы, — сказал Джисон, разглядывая спинку стула, на которой была изображена графичная «H».       Ребята переглянулись между собой и, ничего не говоря, подошли каждый к своей букве и сели на стулья за круглым столом. В этот момент тяжёлая дверь с громким ударом захлопнулась. Они заперты.       Судорожно выдохнув, Минхо оглядел всех присутствующих и потянулся к конверту. Развернув лист, он начал читать правила первого задания.

«Приветствую вас, дорогие игроки. Вот и настало время первого задания. И оно звучит так: Каждый из вас должен озвучить свой самый страшный секрет. Рассказать ту правду, которую вы никогда бы не рассказали. Дать волю своим самым постыдным желаниям, слабостям, чувствам и мыслям. Рассказать о самом личном и сокровенном. О том, что никто кроме вас не знает. Не пытайтесь врать. Ни нам, ни другим, ни самим себе. Удачи.»

      Наступило не долгое молчание, прерываемое лишь тяжёлым дыханием семерых людей, что становилось громче из-за эха, которое присутствовало здесь из-за странного строения зала.       — Что за бред? А что если у меня нет секретов? — спросила Йеджи.       — У всех есть секреты, Йеджи, — выдохнул Феликс и опустил взгляд в поверхность стола.       Снова наступило гнетущее молчание. Никто не решался произнести вслух свои мысли. Каждый из них уже понял, что нужно сказать, но набраться смелости было трудно. Ведь сказать вслух — значит признаться самому себе в своих слабостях. А этого делать никому не хотелось. Не хотелось признавать, что они у них есть. Каждый из сидящих за этим столом людей был слишком горд, чтобы показывать свои болевые точки незнакомым людям. Да, большинство из них учились в одном классе на протяжении многих лет, да, ребята вроде как сдружились, узнали друг друга лучше и приняли такими, какие они есть. Но в данный момент особенно чувствовался холод между ними. Они всё ещё абсолютно чужие друг другу люди.       Сынмин опустил взгляд на свои пальцы, которые он по привычке нервно заламывал.       — Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было тринадцать. Я остался с бабушкой. Она заменила мне мать, стала для меня самым родным человеком. Но на нас двоих катастрофически не хватало её пенсии, поэтому уже с четырнадцати лет я начал работать и учиться на отлично, чтобы получать премию. Но вскоре бабушка очень тяжело заболела, денег на лечение почти не было, только мои жалкие накопления. Я подал заявление и государство выделило для неё место в хорошей больнице, а меня отправили сюда, сейчас я нахожусь под присмотром школы. Бабушка уже два года лежит в клинике и ей не становится лучше. Если она умрёт, у меня не будет смысла жить дальше.       Йеджи закусила губу и протянула руку в сторону сидящего рядом Сынмина и положила руку ему на плечо, нежно поглаживая, оказывая поддержку. Сынмин посмотрел на неё и чуть улыбнулся, показывая ей, что всё нормально.       — А у меня синдром демонстративного поведения, — невесело усмехнулась Йеджи, — Это связано с тем, что я никогда не чувствовала родительской любви, из-за того, что эти придурки сдали меня в детский дом. Да, у меня есть тётя и она меня очень любит. Но из-за своего бизнеса не могла много времени проводит со мной, поэтому и запихнула меня сюда. Именно поэтому я всегда строила из себя ту, кем не являюсь. Мне хотелось внимания. Любого. Даже такого, когда постоянно заглядывают под юбку и воспринимают как сексуальный объект, а не настоящего человека, — скривилась Хван, откинулась на спинку стула и обвела взглядом всех остальных, ожидая, пока заговорит кто-нибудь другой, — Кого следующего потянет на откровения?       — Давайте я, — Джисон устроился по удобнее, — Продолжим тему семьи. Мой отец был редкостной тварью. Он постоянно пил и бил мою маму, а её с детства учили, что нужно держаться за мужчин, поэтому она терпела. Но терпеть, слава богу, пришлось не долго. Его посадили за распространение наркотических веществ. Насколько я знаю, он уже вышел на свободу, но меня, если честно, его жизнь мало ебёт. Он испортил мне детство, из-за чего сейчас у меня проблемы со психикой. Мама через некоторое время познакомилась с хорошим и состоятельным мужчиной и вышла за него замуж. Мой отчим очень любит меня и мою маму, поддерживает во всём, принимает меня таким, какой я есть, несмотря на мой непростой характер. Он стал для меня тем отцом, о котором я мечтал, о котором я загадывал желания в Новый год и день рождения.       — Я не знал о том, что твой отец тебе не родной. Никто из вашей семьи не говорит об этом, — задумчиво проговорил Феликс.       Он знаком с семьёй Хан. Очень добрая и весёлая семейка, со своими историями, шутками и приколами. Феликс всегда думал, что Джисон такой шутник в своего отца, кто бы мог подумать, что тот ему не родной.       — Да, просто мы с папой уже давно считаем друг друга родными. Вот и всё, — хмыкнул Хан.       Следующая решилась выговориться Рюджин.       — А я приёмная, — она пожала плечами, будто для неё это ничего не значит, но по её грустному взгляду было понятно, что это далеко не так, — Узнала об этом, когда мне было девять. Я не была глупой. Когда нашла в мамином шкафу документы об удочерении, сразу всё поняла, но родителям ничего не сказала. Они до сих пор уверены, что я не знаю об этом. А я не хочу говорить им, даже не знаю почему. Просто для меня они самые родные, и я не хочу, чтобы они чувствовали вину.       — А ты никогда не хотела найти своих биологических родителей? — решилась спросить Йеджи. Для неё эта тема была близка, как ни для кого другого.       — Я много думала об этом, но ответ так и не нашла. Я не знаю. С одной стороны мне хочется узнать кто они, чем дышат, как живут, но с другой… Я не хочу расстраивать маму с папой, да и что я им скажу? — поделилась Рюджин. Йеджи задумалась над её ответом, делая себе пометку в голове поговорить с Рюджин по душам. У них, оказывается, намного больше общего, чем она думала.       Осталось трое. Хёнджин, Минхо и Феликс. Но те упорно молчали, тогда Джисон решил помочь.       — Хо, сегодня в библиотеке ты думал о том, что должен сейчас рассказать? — осторожно спросил он, поворачиваясь корпусом к Ли.       Минхо кивнул.       — Это очень сложно. Я никогда не говорил об этом вслух, — издалека начал Минхо, сверля взглядом стол, а потом резко поднял голову и посмотрел в потолок, — Пообещайте, что не будете меня жалеть. Мне это не нужно.       Каждый поочерёдно кивнул, хоть Минхо этого и не увидел, ведь продолжал смотреть вверх.       — Я пережил домашнее насилие. Точнее, ещё не пережил, а переживаю его в данный момент. Мой отец бьёт меня уже на протяжении многих лет. Всё началось с обычных оскорблений, когда я делал что-то не так. А потом он видимо вошёл во вкус и начал бить линейкой по рукам за оценки, потом за то, что не заправил кровать или не помыл посуду. А когда узнал о том, что его сын — гей, да ещё и занимается танцами, кинул в меня стул, гладильную доску, утюг и отпиздил шваброй. Я тогда к соседям побежал, но они дверь не открыли. После этого я решился принять предложения о поступлении сюда. Вот такая вот история.       Минхо мельком посмотрел на остальных, что с раскрытыми ртами глазели на него, а во взгляде читалось лишь сожаление. Этого он и не хотел видеть, поэтому опустил глаза в пол. Джисон не выдержал, встал со своего места, подошёл к Минхо сзади и крепко обнял со спины, неразборчиво шепча что-то на ухо. Ли ожидал от Хана чего-то подобного, поэтому не очень удивился.       Остались только Хёнджин и Феликс.       Ли взглянул на Хвана, но тот отрешённо смотрел перед собой, давая понять, что пока не готов рассказывать о себе. Поэтому Феликс решил взять инициативу на себя.       — Для тех, кто ещё не знает, моя мама умерла от рака, когда мне было семь. Казалось бы, это было давно, нужно уже смириться, но я не могу. Не могу, потому что она пару раз приходила ко мне во снах и разговаривала со мной. Это происходило только в какие-то сложные моменты в моей жизни, она сидела рядом и давала мне советы. Но был один случай, когда я видел её не во сне, а наяву. Это было в день похорон. Она стояла возле своей могилы и просто смотрела прямо на меня. Я думаю, это была галлюцинация на почве стресса, но почему то это воспоминание вызывает у меня очень странные чувства. Я не говорил отцу ни об этом, ни о своих снах, потому что знаю, что он начнёт переживать и поведёт меня по психологам. Но у меня с головой всё нормально, я уверен в этом. Но объяснить свои видения я не могу.       Феликс говорил об этом спокойно, видимо и правда уверен, что с ним всё нормально и эти сны он видел только потому, что скучает.       Остался только Хёнджин. Ребята все поголовно перевели взгляд на него и уставились в ожидании. Они понимали, что Хёнджину сложнее всего, ведь они познакомились с ним всего пару дней назад. Ребята для Хвана почти как незнакомцы. Да и сам он человек достаточно скрытный. Он волк-одиночка, ему комфортно быть одному, он не хочет делиться с другими чем-то важным, именно поэтому выпускает когти — защищается. Ему сложно. Ребята это понимают, поэтому не торопят, дают собраться с мыслями.       — Я виню себя в смерти родителей, — наконец сказал он, — Они погибли двадцатого марта прошлого года, прямо в мой день рождения. У меня в тот день было плохое настроение, поэтому они решили сделать мне подарок и купить дорогие кроссовки, которые я давно хотел. Вот и поехали в этот злосчастный торговый центр. А я тогда специально притворялся, чтобы они купили эти ебаные кроссовки.       Хёнджин закончил свой короткий монолог и уже готов был тянуться за жетоном, но на стене загорелись красные лампочки, и будто ото всюду послышался противный писк.       — Что это? — испугался Джисон.       — Видимо, ответ неверный, — догадался Минхо и посмотрел на ничего не понимающего Хёнджина.       — Что? Всмысле, ответ неверный? Почему? — непонятно кому задавал он вопросы.       Вскоре писк прекратился, а лампочки перестали мигать красным.       — Что мне ещё говорить? Это был мой секрет, о котором никто не знает. У меня больше ничего нет, — говорил Хван в пустоту.       — Видимо есть, — пробормотал Сынмин. Он сам переживал не меньше. Хёнджин не похож на того, кто будет врать.       — Хёнджин, подумай хорошо, может есть что-то ещё? — спросил Минхо и заглянул в его глаза, в которых читалась растерянность.       Хёнджин начал бегать глазами по залу, в поисках ответа, но потом резко остановил взгляд на полотне с буквой «F». Он понял. Но говорить не спешил. Его взгляд резко помутнел, на лице не было ни одной эмоции. Что, мать твою, с ним случилось за эти секунды?       — Серьёзно? — тихо спросил он то ли у самого себя, то ли у пустоты, — Они хотят, чтобы я рассказал об этом?       — Хёнджин, если есть, что сказать, говори, — попросил Феликс.       Хёнджин перевёл холодный взгляд на Феликса, что сидел прямо напротив.       — У меня была очень тяжёлая наркозависимость, — он продолжал смотреть прямо в глаза Ли, — Из-за неё я почти не помню полгода своей жизни. Помню только, что сам делал ужасные вещи и со мной делали ужасные вещи. Мои знакомые видели, что я убиваю себя и насильно затащили меня в реабилитационный центр для наркоманов. Там я провёл ещё полгода. Оттуда меня уже забрал Чан и привёз сюда, — тихо говорил он спокойным и холодным тоном. Для него, видимо, это был особенно сложный момент жизни, — Об этом никто, кроме Чана и теперь вас не знает. И я очень надеюсь, что так оно и будет.       Через пару секунд тяжёлая дверь резко и громко открылась, давая ребятам понять, что задание пройдено.       Хёнджин молча встал и вышел из зала, не став никого дожидаться.       Остальные ещё некоторое время сидели и тупо пялились друг на друга. Их можно понять. Не каждый день они узнают, что их друг (одноклассник), оказывается бывший наркоман и малолетний преступник. Да и резкая смена настроения Хёнджина их немного напугала. Они ещё не видели его таким.       Хёнджина не оказалось ни в часовне, ни в лесу, они также не видели его в катакомбах. Рюджин немного переживала о том, не потерялся ли он, но Минхо уверял её, что с Хваном всё хорошо и ему просто нужно побыть одному.       Ребята вернулись в школу и разбрелись по своим комнатам. Каждому из них нужно немного времени, чтобы подумать. Это была тяжёлая ночь. Сегодня они рассказали о том, что бережно хранили в своих сердцах на протяжении многих лет и не планировали делиться с кем-то. Сегодня они не хотя надавили на свои старые раны. Нет, эти раны не затянулись и не затянутся никогда, но боль от них со временем притупилась, а этой ночью по ним снова прошлись консервным ножом. Было больно. Поэтому им нужно было остаться наедине с собой и подумать. О себе, о других. О прошлом, настоящем и будущем. Им нужно было перевязать раны, попытаться остановить кровотечение и приглушить вновь вспыхнувшую боль.       Минхо зашёл в комнату и увидел там Хёнджина, что лежал на кровати, уткнувшись носом в стену. Ли немного постоял на пороге и уже готов был выйти, чтобы оставить Хвана одного, но неожиданно для себя остановился.       — Ты очень сильный человек, Джинни. Я горжусь тобой, — в его голосе слышалась улыбка, — И спасибо. Без тебя мы бы сегодня не справились.       После этих слов Минхо вышел из комнаты, оставляя Хёнджина одного в ночной тишине.       «Без тебя мы бы не справились…»       Нет, справились бы. И скорее всего гораздо лучше. Хёнджин сегодня очень сильно рисковал. Он подверг своих друзей опасности, поставил на кон жизнь одного из них. И очень сожалел об этом.       Ему снова вспомнились слова Феликса.       «Ты же «F», у тебя больше шансов выжить.»       Да, он «F». Но это не даёт ему права так рисковать.       Риск…       Жизнь — это риск. Только попадая в рискованные ситуации, мы продолжаем расти. Но всё же лучший риск — это обдуманый риск. Не рискуй, если шансы неизвестны. Ведь даже безумства следует совершать осторожно. Хёнджин сегодня необдуманно рискнул. И ему повезло. Но это не значит, что ему будет везти всегда, правда же?       Или всё же это не было везением? Может, Хёнджин чувствовал, что нужно рискнуть?       В жизни каждого бывают моменты, когда нужно рисковать. Бывают моменты, когда следует броситься в пропасть, чтобы наконец убедиться в том, что всегда умел летать.       Но каковы гарантии того, что ты не разобьёшься о груды камней? Верно, никаких.       И всё же, есть ли вообще ответ на этот злополучный вопрос? Что же всё такие правильнее? Рискнуть и получить преимущество или не играть совсем?..