нежно зажимаю нужные точки

Волков впускает Игоря в свою жизнь не сразу, долго присматривается. Раз придет смурной, молчаливый, разговорится только к тому времени, когда уходить уже нужно — и не хочется. Два придет, обнаглеет, сам полезет кипятить остывший чайник. А потом начинается: то тычок под ребро, то сбитая с макушки кепка. Играючи, выдавая все свои намерения с потрохами (чтобы не испытывать ментовские рефлексы), Волков доходит до демонстрации удушающих вместо приветствия. Поставит Игорю подножку, завалит на диван, столкнется лбами (лоб у Волкова горячий и твердый, как у барана), пару раз примерит кулаки на громовской груди — и успокоится. И вроде как и не было ничего. Уйдет, раскрасневшийся, загнанный, руки мыть после улицы куском хозяйственного. Засмотрится в зеркало, вымоет заодно и морду с мылом, утрется краем футболки. Довольный. Покачивается потом на табуретке, взлохмаченный и притихший, остывает, байки слушает и щурится от попавшей в глаз щелочи. А глаза дикие-дикие, темные. И с подбородка то и дело капает. На стол и на колени. На стол и на колени. Или курит с разрешения в форточку. Даже жестянку под бычки организует. Или яичницу заново изобретает: то с беконом, то с сыром и помидорами. Тащит к Грому на кухню мяту, катык (на рынке купил, полезно, че кривишься?), душистый перец и лавровый лист, обещается что-нибудь мясное организовать — дорвался до плиты. В «Радуге» они проходили курс молодого бойца: учились картошку чистить, плиту газовую включать, ложки чайные и ложки столовые хранить врозь. Только все это не то (но вот сейчас-то, сейчас у него Гордон Рамзи и отсосет: у Волкова полный арсенал лопаток и огнестрел четырехконфорочный). Олегу, оказывается, нравится готовить не ради процесса, а ради того, чтобы потом слушать, как у благодарного ценителя (Игоря) за ушами трещит от удовольствия. Ближе к маю Олег начинает открывать окна нараспашку и ставит Арию на старой магнитоле. Пора, говорит (подбрасывая блин на чугунной сковородке и пожевывая кончик зубочистки), дискографию учить. Иногда, правда, под тем же предлогом начинают играть Би-2 или Nine Inch Nails, но Волков, серьезный даже в затертом фартуке, всем видом дает понять: все идет по плану, как у Летова. Иногда Олег закатывает рукава, чтобы не испачкать, и тогда кажется, что за прошедшее время он раздался в плечах еще сильнее. Только перед Прокопенко он, стушевавшись, становится Поварешкиным. Потом, ворочаясь в темноте на диване, объяснит Грому: к ним однажды мент приходил (по другому вопросу), вроде обошлось. Волкову за то, что двух хмырей выловил и поколотил, — ничего, пожалели, замяли как-то ради репутации что ли. Но вдруг и это по базам пробить можно (мент в руках крутил его личное дело), у Федора Иваныча тогда впечатление ошибочное о Волкове сложится. Да, мнение Иваныча Олег уважает, видит, что Прокопенко Игоря — Игорька — как сына родного любит. Среди окружения Грома врагов и недоброжелателей нет. Но все равно Олег боится, человек ли, случай ли встанет костью поперек горла. Что поймают, раскусят, запретят. Как будто он, восемнадцатилетний, преступление совершает какое. В «Радуге» у выпускников негласно свободное посещение — только объяснительные администрации подавай вовремя и до комендантского часа возвращайся. А если не вернешься, то и не проверят: ты и так уже одной ногой за пределами предела, ты здесь никому не нужен. Вот Олегу и страшно. Он замахивается однажды на Игоря не в шутку. Удар у Волкова что надо: кулак выбивает потроха из диванной подушки. Извиняется потом за то, что зубы показал. Говорит, сам не знает, что нашло, заигрался. Выкуривает, обжигая пальцы, две подряд, только цветочно-древесное все равно ноздри щекочет, не отпускает — надо же, учуял, волчара, взбеленился, остервенел. У Олега в голове не укладывается, как это Игорь — былинный, мать его, Игорь Гром, топором высеченный, вихрастый, с ксивой, академией этой своей, патрулями, смехом дебильным, — может принадлежать кому-то еще. С Разумом в этом отношении проще: они еще в шестом классе друг другу сопливо в верности на веревочках поклялись, Волков помнил. И сейчас узел медленно, но верно затягивался. Грянули майские грозы. Разумовский то на ночной разговор выдернет, то еще что-нибудь. У Серого предчувствия, тетрадные поля в каракулях и тысяча и одна причина для Волкова проторчать у изножья постели после отбоя. У Олега — чувство вины. А за завтраком на раз-два-три (в порядке убывания значимости) одна и та же песня, пластинку заело: «Он (первый) вернулся, я не знаю, что делать». «Он (второй) — она так завучу сказала, Олег, я слышал, — белены объелся, ему (второму) не интересно ничего слышать... Как ты вообще планируешь вступительные сдавать?» И ударом под дых вместо компота: «Он (третий) мент, Олег. Добровольно служит этой прогнившей системе. Да у таких руки по локоть в крови и в дерьме, ты и сам все прекрасно понимаешь, и все равно... все рав-но». Волков соглашается из-под палки: понимает. Только они с Игорем вчера «патрулем» Маяка уважить ходили, а на прошлой неделе шпану по всем медианам и биссектрисам Красного Треугольника гоняли и с Аничкова моста в Фонтанку плевали (на дистанцию, до пересохшей, сорванной смехом глотки и звезд перед глазами). Он еще Игорю найденный затертый пятак вручил за победу — вместо медали, на счастье. И ничего Олег с собой поделать не может. Или не хочет. Что-то — нет, не гроза — подкрадывается к Волкову со спины, медленно, но неотвратимо, все вернее, все ближе, как белые ночи. А там и конец весны. Врывается, пахнущий одуряюще-зеленым свежим майским ветром, в холодной косухе: бежал от метро, а потом вверх по лестнице на последний этаж — и откуда столько дури. Клык из-под ворота футболки выскочил, скалится, подрагивает на шнурке. И Олег скалится тоже, сгребая с подоконника два билета. Он их еще в апреле принес под Игореву ответственность. Так и не признался, как достал. На входе шманают по полной, выворачивая карманы и вскрывая крышки телефонов. Наркотики ищут. У Олега есть Игорь, а у Игоря есть ксива. Волков подмигивает второму сотруднику, многозначительно запускает руку во внутренний карман, подставляясь под плечо ломящейся красноволосой фанатки Пилота (понятно по нашивке во всю спину). Она его почти сбивает, и толпа напирает сзади. Олег проходит без предъявления документов. «Юбилейный» тонет в полумраке, разбитом сгущающимся у сцены светом софитов. Целлофановым, вязким, смешанным с потом и металлическим лязгом. На трибунах хлещут пиво, смеются, курят, сращивая легкие с дым-машиной. Пока по сцене снуют настройщики, кто-то сзади не выдерживает, тянет хрипло: «Навалилась бе-е-еда» (ДДТ в программе нет). Волков смеется, пытается поймать взгляд. Потом — вспышка, ударившие по ушам и раскатившиеся в животе гитарные рифы. Зал гудит под каблуками (не до разговоров). Непонятно, кто выступает первым – да и какая разница. Олег подрывается на ноги, чтобы лучше видеть, то и дело хватает Игоря за плечо и орет в ухо, представляя ему группы вперед сонной Блондинки Тани: «Сейчас Кинчев будет». А сразу после Кинчева — Ария. Фан-сектор (радикалы и фанаты московской Арии) за железной сеткой взрывается, трижды прокатывая по залу фашисткий лозунг «Воля и разум!», в то время как алисоманы (местные) гудящей лавиной стекаются вниз, ближе к танцполу. Константин Кинчев штурмует сцену в образе демонического центуриона, харкает себе под ноги и орет про небо славян, доводя публику до экстаза. — Что-то не так, — Олег в очередной раз едва не впечатывается лбом в висок Игоря. Получасовое выступление Алисы затягивается на пятьдесят минут и для Арии почти не останется времени. Может быть, Волкову просто нравится орать Грому на ухо. Вихры его нравятся и (как думается Олегу) непонимание. Каждый раз ноздри и мозг прошибает жалкая пародия на эффект Пруста. Но что-то — точно, мать твою, Игорь — не так. Олег, остывший, странно-задумчивый, опускается на место и достает сигарету, пока Костя добивает на сцене призывное (но уже не заразное) «Ко мне». Рядом потный мужик бьет в такт по сидению соседнего ряда мыском сапога. Раздражает. Благодарный рев трибун переходит в хаотичный гвалт: алисоманы толпой начинают валить к выходам — на Арию они не останутся. Разгоряченную толпу легко тормозит голос ведущей, торжественно, не по-рокерски как-то упакованной в строгое платье: — Константин сегодня еще выйдет на сцену, — и фан-сектор, зло оскалившись, отвечает ей петардами и файерами. Дотянули. Волкова прокатившаяся по залу горячая волна поднимает на ноги моментально: — Сука, — выдыхает коротко, впиваясь глазами в лицо Грома. От сцены уводят часть оцепления. Волков едва осознает, что тянет Игоря вниз, против потока, то и дело больно влетая в людей хребтом и плечами. Нет, в ебаном зале не просто мало места. Здесь его нет. Толпы, больше напоминающие изголодавшие стаи шакалов [разной их степени шакалистости и голода]. Игорь плохо помнит тот вечер. Правильнее будет сказать, что обрывками. Вот они входят. Ну ещё бы, разве могли быть сомнения? Не для этого ли изначально звал его с собой, Волков? Может в те времена и за этим, но сейчас, в нынешний момент, точно нет. И Игорь понимал это. Он чувствовал каждой клеточкой тела. Чем дольше они тут находились, тем сильнее расходился шов на сердце, сочащееся сукровицей и кровью. Волков непозволительно близко, как в те редкие моменты, когда это кажется чем-то обычным и простым. Правда никто почему-то себя больше т-а-к не ведёт. Но это ведь их проблемы, правда? У них вот нормально всё. Обычно. [как у всех]. Первая вспышка пришлась где-то в это время. Игорь тогда пить захотел, но до бара хуй доберёшься. Благо, что люди в Петербурге отзывчивые. И попросив у кого-то близ стоящего бутылку, он, сделав пару глотков, стал чувствовать себя намного лучше. Ах, Игорь-Игорь. Музыка прыгала в черепной коробке от уха до уха. Внутри всё сжималось, а откуда-то взявшееся чувство тревоги не проходило. Было стойкое чувство того, что сейчас вот-вот случится что-то плохое. Гром больше не мог расслабиться, продолжая делать вид, что всё нормально. Всё нормально, просто аритмия началась, футболка клеем прилипла к телу, а лоб горел уже не только от чужого [Волковского] лба. Вторая вспышка случилась под конец. Игорь был на стадии, где люди вдалеке становятся цветными пятнами. Чувства перешли в новую фазу тогда, когда он увидел кровь на Волковском лице. Густые алые капли текли с чужого носа, падая на пол, футболку, пачкая пальцы Игоря, которыми он прикоснулся к той. Опробовал на вкус, солоновато. Но наверное чуть меньше, чем само лицо Олега сейчас. Ноги ватные, а помещение сужается до одной точки. До чернющих глаз напротив. До того, где Олег говорит-говорит, а Игорь не слышит. Он ничего не слышит, кроме постоянного свиста и гула в ушах. Хватка Волковская не ощущается на собственном запястье, но Гром где-то на подкорке знает, что крепкая. Послушным болванчиком он идёт сквозь толпу, периодически расшибаясь телом о кого-то. Кажется, пытается связать слова извинения, но ничего не выходит. Перед туалетом стоит блондинка в свете неона. На ней короткие белый топ, едва прикрывающий топ, и вырвиглазная турбо, что надувается в пол её лица. Щ ё л к. Не туалет, а какой-то странный коридор, в конце которого дверь. Вокруг никого. Только Олег и Игорь. Из удивительного, что сейчас в Громе не было и капли страха. — Волче, я сплю? Волче? Ну всё, дядь, точно поплыл. Ты его так вообще за всё время вашего общения хотя бы раз называл? Ну как пизаднёшь что-нибудь, Игорь, так и стыдно, ей богу. Дурацкая улыбка кривит морду, пока Игорь безотрывно смотрит бешено в Волковские глаза. Ах, Игорь-Игорь. Обдолбали тебя, без твоего же ведома. Ну мой ты хороший, мой ты дорогой. Неужели сам не знаешь, что у незнакомых людей брать ничего нельзя? Ну неужели не знаешь! Третья. Точка невозврата. Эта часть оказалась самой расплывчатой в его отходящем сознании. Вот, пальцы собственные облизывает, подушечками стирая подсохшую алую с Волковского лица. А вот дышать перестаёт. Ну же, вдох Игорь, вдох. Почему не можешь? Ах.. Вот оно что. Твои губы на Волковских, правильно тебя понимаю? Под завесой произошедших событий он хорошо помнит языка Олега. Помнит как в чуже[родном] рту было тепло. Нет. Ж а р к о. Игорь горел. Он сгорал изнутри, и далеко не из-за небольшой дозы разбавленных наркотиков. Помнит то, как придерживал чужой подбородок, пока Олег склонил голову, подаваясь вперёд. Ближе. Лопатки Игоря о стену. Волковские, с лапой на его шее, и взглядом в самую глубину души. Видишь, Волче? Он такое ещё никому и никогда не показывал. Страшно здесь, в Громовских внутренностях, правда? Стояк ноющий помнит, и чужой, в бедро утыкающийся. Как скулил у Волковского уха, когда тот ладонью скользил по Громовскому липкому животу. Всё кончилось слишком резко и неожиданно. Со вкусом чужих губ на собственных, утренним приветствием под одеялом, и пустой постелью рядом. Гром не помнил ничего из того, чем закончилась прошлая ночь. Он в принципе вчерашний день помнил абы как, что мы уже успели заметить. Неужели.. Неужели то, что рваными кусками всплывало в памяти действительно имело место? Неужели он мог действительно поцеловать Олега? И Волков.. Нет. Точно не могло. Или.. Что вообще вчера случилось? В какой момент всё пошло не так? [думай, Игорёш, думай]. Коридор. Волков. Фан-сектор. Волков. Вход. Волков. Между, Игорь, давай ещё раз. Коридор.. Волков. Волков. ВОЛКОВ, СУКА! Волков был везде. ВЕЗДЕ. И Гром, завыв в подушку, с силой её сжал, решая сейчас этим не заниматься. Уже минут через десять он догадается, что дело было в бутылке. Точнее в том, что атм находилось. В момент, когда он будет отстирывать вручную вещи, он заприметит метку на шее. Едва-едва заметную. Это может быть что угодно, Гром. Не будь таким дураком. Почему он один? Почему вещи выглядят так, словно они вчера по кладбищу всю ночь шлялись? Или.. Да ну нет, это же ту мач уже.. или.. Контрастный душ. Точно. Лучший выход из всех жизненных ситуаций. И лучше так, чтоб под ледяным напором добрых минут пять простоять. Авось, гляди, попадёт в число счастливчиков, у которых от такого сердце останавливается. У Волкова на обратной стороне век отпечатывается то, как прерывистое мерцание люминесцентной лампы — в такт хрипящему в груди сердцу — очерчивает глубокими тенями Громовское лицо. От взгляда глаза в глаза (не от поцелуя даже, Олегу сначала кажется, что нижнюю половину лица он не чувствует) дрожь пробирает. То ли желание, то ли что-то еще вяжется в животе и в обрывающейся сипом глотке — у Волкова окончательно резьбу срывает. Он напирает, протискивая острое колено между бедер. Не встречая сопротивления, хватает Игоря за шею, забирается под одежду (вплавленные отпечатки на затылке и там, где пульсирующие запястья, горячий живот, впадины у тазобедренного) — нет, Олег, не под одежду, под кожу, — и гремит пряжкой ремня. И в общем-то они с Игорем делают то же, что и всегда — борются. Просто грязнее, чем обычно. С кровью, смазано, не по правилам. Волкову нравится ощущать пульсацию вены под пальцами. И почти сразу, несдержанно — под зубами. Только один раз, на пробу. Олег слишком голодный до Игоря, ему мало губ и языка, стыдно тянущегося от фаланги до фаланги предэякулята, голоса. Потом зализывает, что оставил, и сам подставляется открытым изломом шеи, предлагая блестящую солоноватую кожу вместо слов извинения. Со словами Олег так и не находится, обжигает дыханием висок и ухо. Пустота за душой и в затылке. И колени ватные (сколько раз ноги подламывались опуститься ниже, но Игоря приходилось держать). И то, как курят потом. У пожарного выхода — никого. Только ветер с большой воды раздувает куртки, выхолаживает горячие лбы. Олег придерживает Грома у основания шеи, помогает вставить сигарету в зубы, щелкает зажигалкой. Пальцы слегка влажные, пахнут мылом, подрагивают рвано вслед за голосом: — Вдыхай, Игорь, давай. Сам же хотел. Выдыхай. К этому времени фанаты, которым удалось вырваться из Юбилейного, рассыпаются по окрестностям. Где-то на периферии оглушительно воют полицейские сирены, со стороны моста подтягиваются две или три пожарные бригады. В лабиринте подземных переходов у закрывшейся станции метро «Спортивная» — оранжевые огни, беснующиеся черти. Вельзевулы и Левиафаны, бритоголовые Абаддоны и Мерихимы, ядовитые аспиды и светобоязненные рыла — толпы человекоподобного скота и звероподобного люда, первобытно скалящегося на бетон и кафель. «Воля и разум!» И большая вода разбивается об ушные перепонки, наваливаясь на грудь тишиной. Ну, Волков, покатался на тачке ментовской? Порулил? Рассвет совсем тихий, целомудренный какой-то. Мелкая галька отскакивает при каждом шаге. Воробьи. Метро уже работает, ворочает составы где-то под землей натужно, и мелочь карман приятно оттягивает. Ну, сейчас Олег купит жетон и уедет — не в «Радугу», у него квартира своя. Он вчера так и не сказал. Только ноги вязнут в асфальте, как в зыбучих песках. С каждым шагом все невыносимее. Голоса вчерашнего надрываются за спиной: «Воля и разум, воля и разум, воля и разум, в о л я и...» Сволочь детдомовская. Он же все понимал изначально. Или не понимал. В одном признается себе через силу: не остановился бы ни за что. Не смог бы. Против толпы, против страха животного попер по битым стеклам, лишь бы от задуманного (от Игоря) не отказаться в последний момент, не отступить. Глаза эти Игоревы, и язык, и губы. Глаза... Страшное, прошивающее в них есть что-то, пронзительное. И в то же время теплое. Он и раньше замечал, а вчера пропал окончательно. Столько всего невыраженного в глотке застряло, что морду помятую потом (украдкой) пришлось оттирать не только от крови, но и от слез (прямо об Игорев воротник, пока Гром задыхается). Звонок в дверь. Провода обрезанные на сквозняке покачиваются насмешливо. Ну конечно. Ключи (не та связка, Волков). Раз. Два. Резьба никак не попадает в скважину, соскакивает, проходится со скрежетом по металлу. Дверь открывается натужно. Тишина и звук льющейся воды. А что, если... — Сука, Игорь... Живой. Олег приваливается плечом к скользкому кафелю, смотрит бессильно и снисходительно. Пытается осмыслить Грома (выходит хуже, чем обычно). В руке край мокрой клеенчатой ткани сжимает. Да точно, живой вроде бы. Голый. У Волкова с ночи грязный ошметок пластыря на морде и рассечен лоб. А еще он пьяный. Теперь пьяный. На обратную дорогу до квартиры (два двора насквозь пройти и мимо ларька круглосуточного, крыльцо, пустую вахту, восемь лестничных маршей) у Олега не меньше часа ушло: на голодный желудок в голову ударило быстро. — Омлет пришел приготовить. Уходит на кухню неслышно почти (даже задумываться не приходится о том, какие половицы скрипят), включает воду. Кран гудит вхолостую, отплевывается, шкварит пальцы прерывистым напором кипятка. Вздрагивая, Волков просыпается моментально, снова обретает способность говорить членораздельно (и матерно). Через несколько секунд оживший смеситель срабатывает, как надо. Пока Олег растирает покрасневшие фаланги уже под едва теплой водой, взгляд (голова тяжелая) самопроизвольно падает вниз. На футболке в обрамлении черепов— багровые пятна. Не дело, — думает, — надо фартук надеть. Мысли у него нелепые, но зато чудовищно ясные. Пил Олег только для того, чтобы хватило храбрости вернуться, и раз уже дошел, на попятную нельзя. Решает: пора трезветь — и голову под воду, на этот раз нащупывая вместо фейри хозяйственное мыло. Бьет себя по щекам. Раз-два Бам. Что-то под локоть подвернулось, в раковину упало — сердце в груди обрывается. С подбородка и волос потом капает, Волков по-собачьи встряхивается периодически, сдирает размякший окончательно пластырь, но с ножом и овощами управляется методично. — Игорь, нормально все? Открывает окно, впуская голоса пронзительных чижей и выпуская густой аромат подсолнечного масла. Странно все складывается. Не так, как он, Волков, загадывал. Ну хотя бы яичница (планы поменялись в процессе) не пригорает. С помидорами, сыром и скорлупой. Грому говорит "доброе утро", сидя на широком подоконнике и не поднимая глаз от моторолы (на круглом экране — всего один пропущенный, Разумовский понятливый). На плите вскипает чайник Кажется, что с момента как Игорь оказывается в ванной проходят часы. Но нет, всего лишь жалкие минуты. Тянутся, как петля в шее, если зацеп неудачный вышел. А у Грома никогда не вязалось. То там, то тут. Всё вечно с детской горки по пизде стремительно. Вот и сейчас. Стремительно катится вниз.. Ноги подогнул к себе, в чугуне зад отмораживая. Вода ледяная, но даже она мурашек на теле вызвать не может. А сможет ли что-то ещё после вчерашнего? Оно же было? Правда было? С ним. С ними.. Нет, ему бы такое точно никогда не приснилось. В горле сушит, а голова побаливает. Пальцы слегка потряхивает, но всего его передёргивает лишь тогда, когда он понимает, что больше не один. Тот, кем заняты были сейчас все мысли, [которых, по сути то своей, у него было предостаточно], действительно пришёл. Ходил куда-то? Спал здесь? Пришёл? И все эти вопросы кажутся такой вселенской глупостью по сравнению с тем, что теперь делать. В кругах поговаривают, что одно из проявлений любви готовка. Мол, когда сказать что-то не можешь, то нате, распишитесь. Кстате о нате. «через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир» Грома кроет уже давно и крупно не по-детски. Кажется, пропал наш тв-щ. Поговаривают, что без возвращения в привычную, ту, нормальную жизнь. Но кто знает, вдруг ему понравится и в этой? Например вот! От перебора стихов Маяка в голове, медленно, но верно переходит на классику типа a-ha take on me. Вспоминается то, как отец её акустически на гитаре исполнял. С ванны выходит через добрых десять минут, когда весь уже до последней косточки промёрз. Полотенце повязывает на бёдрах, и лапой по волосам коротким проходится. Вываливается, сразу же на Волковскую фигуру натыкаясь. — нормально.. В кухне стоит уже привычный и полюбившийся запах. Это нормально, Волче, что у меня сейчас совсем нет аппетита до этого? Гром чувствует себя загнанным псом. На ватных ногах выключает газ, аккурат под свист старого, ещё батиного чайника. Белый такой, в лучших русских традициях расписанный в мелкий алый цветок. It's no better to be safe than sorry take on me Игорь шумно, грозясь тем самым разбить коленки, падает на них перед Олегом. Рукой цепляется за лодыжку, без возможности поднять глаза вверх. Волков далеко. И дело вовсе не в высоком подоконнике, который уже в это время на один только ладан и дышит. — Волче.. Голос чужой. Взял у кого-то с улицы погонять походу. Себя не слышит. Старается. Хрипит. Тихо совсем, с опаской начинает. Куда дальше, майор? Чё вообще рот открывал, блять, одному богу известно. — скажи, мы.. Нет, Игорь, уже плохо! — та бутылка вчера, я не знаю.. там что-то было.. и я.. Он кусает щёку изнутри, с силой подгибая пальцы на ногах. Как сделать себе ещё больнее физически, чтоб стало легче дышать? В грудине повис тяжкий груз, и он сглатывает слюну, больнюче ту прокатывая под кадыком. Уже губ в ход пошли. Крутая страта, Игорь. А говоришь, что есть не хочешь. Чё дальше? Вон, смотри какая ножка перед тобой аппетитная. Так что ты там сказать то хотел, м? Не знает! Внутри мясорубка ебаная, поочередно перемалывающая каждый орган, и не перестающая молоть сердце. Больно. Как же невероятно больно. Как за какие-то жалкие пару месяцев он дошёл до этого? Как вообще оказался там, где ему было так страшно потерять кого-то? — пожалуйста, прости меня за всё. прости, я не.. Я не бе. Я не мэ. Возьми ты уже себя в руки, Игорь! Всё-таки откапывает где-то остатки сил, наконец-то поднимая на него голову. Глаза в глаза. Свои слезами наполнены, а брови хмурые, да и сам Игорь весь смурной. — ударь меня. ладно? давай. как хочешь. что хочешь. только прости меня. И ему нужно сказать, что он не хотел. Что всё это было не специально. Что он вообще понятия не имеет о том, как так получилось. Может. Про второе может, про третье, но про первое солжёт. А вот лгать Гром уже не может. Тем более, когда перед ним. Когда ему. Когда в его глаза. Лучше сразу же пулю в висок, чем такие муки вселенские. oh the things that you say Is it live or just to play my worries away