нежно зажимаю нужные точки

Синяки эти вчерашние на плечах и спине. Олег и сам под футболкой не краше. Телефон, который Волков пытается выпустить из пальцев, соскальзывает с края подоконника на пол. Просьбу Олег выполняет беспрекословно. Кулак медленно-медленно опускается на скулу, замирает, как всегда, как при всех этих дебильных Волковских играх. Легче тебе, Игорь? Волкову не легче. Он ожидал всего — всего, мать твою, Гром: гнева, презрения, безразличия. Сухой просьбы сдать ключи и пройти на выход или выбитой челюсти и куска отмороженной свинины из древней морозилки вместо льда. Чего угодно, но только не раскаяния. Игорь так и не понял ничего за все это время. И это (медленно растворяющий носовую кость озон) не упрек, откровение. Волков смотрит на плиту. На тонкий черный скол на эмалевой крышке чайника. Пар поднимается к потолку густым белым облаком. И опять на Игоря. We're talking away I don't know what I'm to say I'll say it anyway Теперь (подставляясь, как тогда, Игореш, ну хотя бы такую невербалику ты понимаешь?) Волков отвешивает пощечину самому себе. Показательно, наотмашь. Голова не вздрагивает даже, только в затылке и шее коротко вспыхивает отрезвляющая боль. И съезжает, осторожно разжав судорожные пальцы на своей лодыжке, на пол, упираясь хребтом в чугунный радиатор. — Ну? — совсем шепотом, чтобы не онеметь или не оглохнуть. Довольный, как счастливый нидерландский больной перед законной эвтаназией. Только губы подрагивают едва заметно (от сквозняка ли? от утреннего холода?). Грома в чувства привести, просто заехав тому со всей дури, нельзя. А так можно. — Слушай... — и молчит. Хватает Игоря за плечи, встряхивает, сжимает до белых следов, вглядываясь в лицо через туман (сигнал потерян, Грома починить не получается), тянет к груди. Ворот Волковской футболки сырой, как жабья кожа, пахнет моющим средством, потом, кровью, вчерашним сигаретным дымом и (едва уловимо) выдохшимся парфюмом и водкой. Голова у Игоря тяжелая и горяче-холодная, и от этого под ключицей прошибает иглой. — Я знаю план «Юбилейного». Знакомый детдомовский там шабашит монтером, — Олег начинает издалека, чувствуя, как во рту пересыхает. Совесть Громова, ментовскую, страшную, на двоих переполовинить нужно бы. — Коридоры, Игорь. Открытые двери. Места, где камер точно нет. Где сотрудников нет... — Волков знает всё. Давно. — Понимаешь? Только как теперь выпросить прощения, не знает. — Игореш, я... — и в слезы. И смех. Отдирает с трудом Игоря от своей груди и смотрит. Глаза у Волкова грозовые, непроглядные, налившиеся кровью, и ресницы слиплись. Лицо не отпускает, гладит, проходится слегка шероховатыми кончиками пальцев по губам и щетине, напряжение у висков считывает. И как это все неуемное в Игоре умещается? — Ну хочешь, я скажу, что прощаю тебя, только за что? — опять встряхивает, брови хмурит, отстраняется и подается назад, специально больно напирая на трубы. Тянет носом воздух сипло и трет глаз. Соображает. Как бы Игорю преподнести поделикатнее... — Смотри, — говорит. Берет неотесанную Громовскую лапу, целует в середину ладони и по одному направляет пальцы, заставляя Игоря сжать кулак. — Понял? — почти грозно, с зазвеневшим струной напряжением в голосе. Скользящим движением очерчивает кулак и запястье. Соберись, мол. — Делай с этим, что хочешь. Бодает ощерившиеся квадратные костяшки, чешет висок, напирая со всей дурью. Вот тебе и волчья преданность. Только невесело. — Точно понял, Игорь? Страшно. Волков смалодушничал, подбирая слова, но признался во всем, в чем хотел и в чем должен был. Правда, не знает, по-прежнему в силе июньское покорение Дудергофских высот или Гром его видеть больше не захочет. И незнанием этим Волков себя по справедливости наказывает, больше не спрашивая и не говоря ничего. Поднимается, закрывает окно (холодно, а они оба мокрые, как две подзаборные псины), чиркает спичкой, снова включает газ, устраивая чайнику повторный допрос с пристрастием. Мысли не его. Руки не его. Голос не его. Если Олег не выпьет крепкий чёрный чай с девятью кубиками рафинада, его вывернет прямо сейчас — то ли от усталости, то ли от бессилия. Сахар стучит о стенки влажной кружки, дробясь и размокая. И когда это ты стал таким, Волков? Пока живешь в казарме на двенадцать человек, невольно учишься глушить эмоции, правда? Тебе же хуево, Олеж, не скромничай. — Как ты там говоришь? «Волче»? — а это то, что вчера сказать пытался. То ли обстановку разрядить хочет, то ли закапывается еще сильнее, сам того не понимая. Волков напирает бедрами на край столешницы и задумчиво (раз-два) гоняет ногтем тихо бряцающий спичечный коробок, то выдвигая, то задвигая дрожащие серные головки. Подсохшую корочку на нижней губе грызет задумчиво. — Хорошо, что больше не Поварешкин. Какое-то там очередное ангельское пришествие, или: Олег Волков спускается к Игорю в бездну. Гром поздно лапой дёргает, но остановить удар не успевает. Смотрит на него ошалевши, по глазам бегает вопросительно. В их почти минутной тишине, кажется, слов настоящих и правильных куда больше, чем они сейчас оба могут выдавить из себя. Игорь, вроде бы понимает. Предполагает. Догадывается. Но всё ещё не верит. Да ну и как он может так взять, и раз, всё вот так вот теперь. Это нормально. Этот человек напротив хотел. Он знал. Он говорит тебе об этом прямо. И возможно, что это всё и без твоего участия бы случилось. Может иначе, наверное, даже лучше, ведь это бы сделал Олег, но случилось бы. Гром только башкой болтает, как собачка на приборной панели, а на самом же деле нихуя и даже больше он не понимает. Вот хоть тресни! Треснуть бы ему, кстати, на самом деле не помешало бы. Он [Олег], когда на Игоря смотрит, то тот всё забывает. Всё-всё. Даже имя собственное. Даже то, как выглядит и уж тем более, где находится. Вот она, настоящая Татарская магия. Никаких тебе заклинаний и приворотов, один лишь взгляд. Один, но какой. Можно все войны за это понять и простить, если бы это было их причиной. Пальцами онемевшими пытается скулу огладить, паршиво, но хоть так, абы как. Нет, Олеж, подожди.. Неужели не так всё понял? Уходишь? Ключи в лицо бросишь? [ты один мне ростом вровень, стань же рядом с бровью брови, дай про этот важный вечер рассказать по-человечьи] Игорь за ним как ошпаренный подскакивает. Бредёт через пелену в глаза и туман в башке. Не на голос даже. На запах один. На ощущения. Он теперь Волкова и в темноте отыщет, наверное. И отдаст за него жизнь. И проживёт её, если нужно. Ужасно, Волче, что ж ты натворил с мордой ментовской. Подходит, рядом останавливаясь, словно спугнуть боясь. Давай, Гром, он тебе уже и так и эдак показал всё, а ты мнёшься, упираешься, отказываешься принимать. Смирись. Теперь уже никаких дорог назад, только вперёд. Помнишь, как раньше говорили? Ни шагу назад, ни шагу на месте, а только вперед и только вместе. Руку кладёт на башку чужую, аккуратно чухая по волосам туда-сюда. К себе подтягивает, чужеродную голову на груди устраивая. Оглаживает едва касаясь, боязно. Да ладно тебе, не кусается. Пока что. Смелее, Игорь Константиныч. [ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук] Кажется, оживает что-то. Птицей загнанной бьётся в грудной, тошнотой в солнечное отдавая. Комом к горлу подступая. Теперь, на трезвую, сложнее конечно. Но вы это в плюсы алкогольных и наркотических состояний не записывайте. Враки это всё. Куда лучше когда так.. Когда пальцами подбородок чужой обхватывает, и буквально на секунду [бесконечную] с его глазами встречаясь, к губам припадает. Мягко целует, нежно совсем, вразрез с обветренными губам и изрезанными всем подряд пальцами. Отрывается, пальцами губы Волковские обводя, уголок тех целует, скулу, подбородок, который всё ещё держит. К шее припадает, другой рукой о стол пытаясь опереться параллельно. Задыхается от запаха его, но втягивает жадно дальше. Голову кружит. Ведёт, как после литра крепкого. Игорь напротив устраивает, меж ног Волковских, а сам шею зацеловывать продолжает. Птичка в клетке вот-вот вырвется, ну, либо на тот свет отправится. Это мы пока ещё не поняли, больно плохо [х о р о ш о]. Внизу живота теплом тянет, какой-то тонкой струной натягиваясь в паховую. Гром выдыхает у ключицы, где-то там и кожу горящую прикусывая. [в поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть] Руку под одёжку запускает, так свойски уже оглаживая бочину, что тут же прихватывает лапой. К себе тянет, ближе. Рычит то ли у ключицы, то ли у плеча уже. Целует, лижет, кусает, и вновь зацеловывает. Собственное сердце в висках остановилось, отбивая набатом. К уху тянется, чтоб на выдохе, задыхаясь, рвано и сипло выговорить наконец-то. — ничего не понял, Олеж. скажи ещё раз. Чутьем дойдя до единственно верного, Олег перекрывает газ, даже не посмотрев в сторону чайника, и пихает спичечный коробок в карман, пыльным мешком угождая в объятия. Спазм из груди выходит окончательно только со вздохом, окатившим Громовскую шею волной прохлады. Волков сначала напрягается, чтобы не вздрагивать всем телом, как костлявая бездомная псина, вслед за каждым размашистым (всепрощающим) движением тяжелой пятерни. А потом ничего, привыкает, утыкается горячим лбом в изгиб плеча по-настоящему, ощущая осознанную дозволенность этого и всех последующих действий. Глаза у Игоря красивые, вот что. При ярком утреннем свете, который бросает в глубину этого взгляда майское небо (лирика из программы средней школы, Олеж? Тютчева и пиво за школой тоже до сих пор в памяти воскрешаешь?), Волков не сразу вспоминает, как целоваться. Сталкивается носами, завороженно запуская обе руки во влажные вихры, тянет за них не сильно то ли от себя, то ли еще ближе, позволяя Грому навалиться всем весом. Чертит короткими ногтями у основания шеи, иногда огрызается в ответ на ласку, подныривая под подбородок и влажно прикусывая кожу (не все же тебе одному, Игорь). И все равно Волкова просьба застает врасплох, и с губ вместо задуманного слетает праведное «блядь». Олег перехватывает оглаживающую руку и направляет ее выше, заставляя (глаза в глаза) смять футболку (на Апрашке выторговал месяц назад, а теперь на тряпку похожа, жалко), сантиметр за сантиметром оголяя кожу. — А если бы я тебя на концерт Светланы Владимирской позвал? — не унимается Волков, даже сейчас подозревая происходящее в ирреальности. Владимирская же, правильно сказал вроде (мысли разбегаются, это голос Игорев на него так подействовал)... Или что там у Прокопенко по радио играло, когда они в последний раз пельмени лепили под желтым кухонным светом? — Мальчик мой... — горло мягкое и губы зацелованные. Олег задыхается, не закончив шутки, от резкого контраста зубов и языка. Владимирская из него так себе: хрипловатая, раскатывающаяся в груди и по венам мимо нот. На пробивающейся сквозь помехи частоте радио «Маяк» такую даже в записи не пустили бы. Нет, Игорь, баста. Нельзя так. Волков тянется за очередным поцелуем, а сам напирает грудью, отталкиваясь от столешницы, и вынуждает Грома сделать первый шаг назад. Руками успевает огладить почти всю (необъятную) спину от холки до поясничных ямок. Пальцы у Олега неуловимо ловкие, иначе как объяснишь, что уже следующий волковский шаг скрадывает упавшее полотенце. Почти успев восстановить дыхание, Олег впечатывает Игоря плечами и затылком в белоснежный бок гудящего «Севера», ловит взгляд и склоняется, проходясь языком от подключичной ямки вверх до дрогнувшего кадыка. Оставляет едва заметную отметину под челюстью и уводит цепочку смазанных поцелуев до правого уха, напоследок вбирая мочку губами. (Какие такие, говорите, журналы в «Радуге» в матрасах хранили и за турбо напрокат выдавали, гражданин Волков?) Нет, не то. Хватает Грома за оба запястья, извинительно чмокнув в висок, и ведет за собой вглубь комнаты. У Олега не получается быть нежным до конца. То ли неопытность, то ли характер сказывается. Но Олег себя сейчас об этом не спрашивает. Опрокидывает Игоря на разобранную постель движением, доведенным до автоматизма, и усаживается сверху. Мозг прошибает контраст одежды и кожи. Джинса в паху натянулась. Тесно. Ну, разложил под собой ментяру, а делать с ним что теперь? Волков не знает, слишком увлечен этой своей препарацией Игоря Грома (запястья не выпускает, собирая их над Игоревой головой перехватом одной руки). Шероховатые накрахмаленные простыни, согретые утренним солнцем, приятно скользят под пальцами. Если склониться ближе, то ли штампики ГОСТовские в уголках наволочек рассмотришь, то ли в маслянистый шипровый дух Красной Москвы мордой ткнешься. Палец ложится ребром на приоткрытые губы и стягивается вниз, цепляя подбородок. — Красивый ты, Игорь. До майора точно дослужишься. От прикосновений к мокрым патлам уже волком выть готов [ха-ха]. Игорь послушный. Игорь хороший. Он ухмыляется на вопрос Волкова, не думая при этом и секунды над ответом. — куда угодно. С тобой, Олег, теперь хоть на край света. Добавил бы, но не в силах. Это ж всё-таки сначала себе в этом признаться нужно. Переварить как-то. А тут столько комом накрутилось, за ещё даже не прошедшие сутки, что где б найти силы и время на это всё. Это его гаденькое, на почти что последнем издыхании “мальчик мой” разрезало не уши, нет. Оно пробралось под рёбра, и резануло вдоль, не оставляя сердцу и шансов. Виски со лбом загорелись в секунду. К чёрту весь мир, если в нём вдруг не окажется Олега. От шага назад происходящее между ними теперь уже не изменится. Да и это не очень похоже на капитуляцию, потому что Олег напирает. Миллиард мурашек по пояснице, и в напряжение вытянутая шея. Е щ ё. Игорю мало. Невероятно хочется е-щ-ё. Он готов обмякнуть в чужих руках, но держится, стараясь хотя бы визуально держаться за реальность. Гадство какое. О каком визуале может идти речь, когда всё что он видит перед собой, это его. Ощущает обжигающее дыхание на собственной коже, поцелуи, такие же смазанные, что и свои. У Олега красивые каштановые волосы, в которые Игорь даже успевает протащить пальцы на затылке. Слегка сжимает, мнёт, гладит. За тобой, Волче, хоть в воду, хоть, в мать его, огонь. Сейчас, наверное, Игорь и убил за [ради] него. Лопатки уже какой-то там раз [Игорь дышать забывает, не то что такие мелочи запоминать] встречаются с не самой мягкой поверхностью. А что, вы правда думали, что это уже не советская кровать тут стоит? Ха. Ха! К большому сожалению сейчас Игорь не помнит/не знает о том, был ли там кто-то у Волкова до этого. Более того, он в данную секунду и не думает об этом. О чём [ком/нём] угодно, только не об этом. Тело горит, и в душ уже точно придётся идти повторно, всё в лёгкой испарине, как при запущенном гриппе. — Волков. Хмурится, зенки в сторону отводя. Вот ведь.. блять. Красивый. И словно это единственное вообще, почему и на что он так реагировать должен. Проснись, Игорь! — разденься. Не приказывает. Пока ещё нет. Просто Олег джинсой сидит аккурат у причинного, и Грому нравится. Всё. До каждой мельчайшей детали. Начиная от того, как размазано на него сейчас смотрит Олег, заканчивая бликами с окна на его лице. Хочется прибавить к перемешанной в собственном рту слюне ещё и сигаретный дым. Может водочки стопарик. Не для храбрости, нет.. Наверное. Пальцами за пуговицу берётся, вытаскивая ту с петельки. [Собачку!] вниз ведёт, слу-учайно, ей боже! касаясь натянутых трусов. А сам то, Игорь, а сам! Лежишь здесь перед ним фигурой Греческой, в чём мать родила. Пальцы слегка трясёт, но он даже не замечает этого, как и сухости в глотке. — привстанешь? Терпеливо дожидается, потихоньку срываясь вниз с каждой секундой. Стягивает грёбаные джинсы вниз, вместе с трусами сразу. Но не смотрит. В глаза всё это время. Молодец, Игорь, быстро учишься! Раньше надо было, правда, а сейчас это похоже на то, что ты собственное смущение скрываешь. Но это же не так, да? Ты ж мужчина взрослый, статный. Без пяти минут малолетку растлевающий всего лишь. Тянет Олега на себя, обратно. Сам спиной вновь ловит твёрдый матрас [ортопедический типа, да?], и Волкова на том же самом месте, что и минуту назад. Оглаживает бёдра с нажимом, проходясь до талии. Подхватывает за край футболки, зенками жестикулируя вверх руки вскинуть. Сдавайся, Волче, больше некуда бежать. Кидает её к остальной одежде, возвращая нахальные лапы на почти что узаконенное место. Отвесить бы сейчас сотню комплиментов этому Татарскому фейсу, но Гром соскальзывает правой до чужого стояка, слишком свойски тот обхватывая. Приподнимает таз, Волкова выше поднимая, а пальцами уже мажет пару вязких горошин предэякулята по головке, и вниз. Медленно совсем. Ужасно. У ж а с н о! В паху всё в узел завязывается, а собственный член несколько раз болезненно пульсирует. Без малейшей возможности тянуть и дальше быка за рога, он берёт Волкова за руку, и всё меняется за считанные секунды. Стояк к стояку. Глазами в глаза. При помощи его руки обхватывает оба, и пользуется заминкой, продолжая оглаживать их уже вместе. Размазывать смазку, соединяя её между собой в очередной их общий секрет. Дышит чаще, левой за бедро хватаясь. Сжимает то, голову запрокидывая назад. Хорошая попытка пробить башкой кровать, но жаль, что не получится [по крайней мере, пока что]. — ты невозможный. На выдохе шепчет он в пространство, вытягивая пальцы на ногах вперёд. Возбуждение циркулирует по всему телу. Он такое вообще впервые в жизни испытывает. Это так сильно, что пальцы продолжают до сих пор дрожать. Грома накрыло с головой, а, вместо того чтоб вынырнуть, он заплывает лишь глубже. Волосы на загривке дыбом от этого «Волков» встают. Олег и смеха, и слабости в руках сдержать не может: правда ведь красивый, когда еще об этом скажешь? А Игорь-то смущаться по-настоящему умеет, оказывается, глаза отводит, тонкую вертикальную линию между бровями прячет. Только от Волкова не спрячешься: почуял, сволочь, в Громе свое что-то — и вцепился намертво. Сам не рад, а не отпустит. С совестью, правда, не одну неделю переговоры по ночам вел, на потрепанном диване ворочаясь и пружины ребрами перебирая, в дыхание Игорево вслушивался. Решил так: успеет еще Гром и Родине честь отдать, и звезды (россыпью) обмыть, и бабе лупоглазой (красивой, Игорь, с ресницами густыми) дерево, дом и пацаненка кучерявого организовать. А пока что Игорь его, волковский. Человеческий век короткий — не надышишься. Вот как бывает: от одного-единственного слова легкие пережимает. Волков ремнем гремит послушно, завороженный. В кожаной ленте язычок застрял, об рамку со скрежетом проходится несколько раз, пока Олег не дергает со всей силы, сильнее сжав Грома коленями. Глаза Волковские там, внизу, и сделать он с собой ничего не может, следит за пальцами безотрывно (сначала за собственными, а потом и за Игоревыми, мимолетно оглаживая выступающие вены на запястьях). От случайного касания дурь из башки вылетает окончательно. Вместе с неозвученными («так точно, товарищ Гром») шутками и неуставными звездами перед глазами. По темени как будто масло раскаленное разливается, и в паху от возбуждения сводит так, что Олег на выдохе успевает только чуть повыше колена Игорю в ногу вцепиться. Вот ведь. Молодо-зелено, Олеж? О том, что ему тоже придется раздеваться, Волков сначала не подумал. Одно дело — совдеповский общий душ в спортивном комплексе или на спор ночные прыжки с пирса, и совсем другое — Игорь. Олег привстает, следуя за голосом и только сейчас перехватывает взгляд, цепляется за него, как за спасательный круг, чтобы не повело еще сильнее. Успевает Грома поцеловать в шею (скорее носом пьяно ткнуться) и опускается медленно. Кожа ощущается иначе, горячая, влажная. От ставшей почти ненавистной футболки Волков избавляется с радостным остервенением, путаясь локтями в рукавах, и почти не успевает смутиться своей наготы, надламываясь от ощущения чужих (давно выученных) пальцев на члене. Олегу достаточно даже крупной капли пота, скользнувшей вниз между лопаток, чтобы на долю секунды потерять остатки самообладания, крупно вздрагивая и на этот раз натыкаясь рукой на твердое (каменное почти) предплечье. Губы кусает, беззвучно захлебываясь воздухом, даже сказать ничего не может. Или не хочет. Сначала не осознает своей ладони между стояками и ладонью Игоря, а потом ничего, придрачивается. Волков сообразительный. Волков впитывает чужие эмоции, как губка, и чем больше их на лице Игоря, тем увереннее движения и сильнее сжимают пальцы. Зрачки беззвездные, темные, совсем затопили радужку. В комнате слишком много света, вплавленного в кожу горящей солнечной пылью, и так мало воздуха. Хочется зажмуриться и задержать дыхание. — Игорь, я не... Олег сбивается с ритма, случайно двинув бедрами, и уже не успевает снова сцепить зубы, когда головка проходится по уздечке. Но Волкову нравится такое поражение. Он уже на грани. Голос у Олега слегка охрипший, бархатно расходящийся в разбившейся о ребра диафрагме. Волков начинает подмахивать тазом уже осознанно, еще и еще, чувствуя, как скользят (все чаще срываясь, пальцы) колени по простыням, и прожигающая слабость, блуждающим нервом проходясь через все тело, собирается внизу живота. Последней каплей становится взгляд на лицо Игоря и ощущение напряженных мышц под собственным весом. Перед глазами темнеет. Олег сдается. Спускает слишком быстро и скудно, вздрагивая и наваливаясь на Грома сверху. Выскользнувшая из-под кончиков пальцев реальность возвращается к упорядоченному состоянию не сразу: сначала — запах свежевымытых волос Игоря, стук крови за ушами, несколько позже — осознание того, что собственная грудь вздымается и опадает почти болезненно, натыкаясь на загнанное Игорево сердце. Мазнув ресницами по щеке, Олег склоняется к уху: — Игореш, ну это цугцванг. И каждый следующий ход ухудшает твое, Игорь, положение. Не нужно было перед Олегом школьные тетради с шахматными этюдами и комбинациями вечерами раскладывать. Волков слегка приподнимается на одном локте, чтобы ватными, запинающимися о каждый вздох пальцами скользнуть между животами, размазав естественную смазку и сперму по коже (сволочь, Волков, сво-лочь) и ухватиться за упирающийся в бочину стояк. На этот раз Олег медленнее. Только ногтем иногда у уздечки царапнет или уретру накроет сразу двумя пальцами, слегка разводя их в стороны. Словно с настоящим знанием дела Олег то тут проведёт, то там упрётся. И Гром лишь подлавливает зрительно то кончик носа его, то губы, то макушку. Всё сплетается воедино, закручивая в бешеном вихре. Наверное, именно этого ему всё жизнь и не хватало. Волкова, сука [!!], Олега. Случайности не случайны, теперь понимаешь? Солнце радостно скачет по Волкову, а Гром за ним. Вверх-вниз. Вверх.. Голос, разрезающий вакуум из охов и вздохов, Волковский. Игорь прислушивается. Настораживается, как псина на охоте за добычей. Что “я не?”. Не готов? Не хочешь? Уже стоит в панике всё сворачивать, списывая всё на.. ээ.. наркотические побочки? Игорь отвлекается на жалкие несколько секунд, переставая пальцами надрачивать обоим в такт с Олегом, как понимает. За этим стоном опускается внутри всё. За чуть приоткрытым ртом Олега. За его влажной кожей на лбу, у ушей, на шее и грудине. Между ними просачивается тёплое, липкое, ароматное. Он наблюдает за Олегом как в кино. За тем, как он постепенно приходит в себя. Как пытается осознать произошедшее. Как встречается с его глазами, и Гром инстинктивно улыбается. Дышит абы как, периодически и вовсе забывая вдохи делать. Сердце ещё один короткий, но больнючий удар пропускает. Ц у г ц в а н г, Игорь. Что теперь будешь делать? Мажет несколько раз языком по губам, уже закидывай руку за Волковскую спину. Успевает лишь провести по той, когда он вновь приподнимается. Он уже и забыл триста раз обо всём на свете. Лишь бы его Волчьей [я г о д к е] было хорошо. А он, вон как. Продолжает заканчивать начатое. И во всём ты такой, Волче? Под венец то мы с тобой не сможем, должен понимать. Есть что-то возбуждающе-завораживающее в том, что делает юный татарин. Игорь вновь башку запрокидывает, ощущая натянувшееся напряжение не только в паху, но и шее. Глаза прикрывает лишь на несколько секунд, но даже во тьме видит Его лик. Бежать больше некуда, тв-щ милиционер. Находит Волковскую ногу, то скребя по той ногтями, то в попытке ухватиться как можно крепче. Ни о чём думать не может. Вслушивается в дыхание, смотрит на него, параллельно сгорая. Не от стыда, нет, боже упаси. От того, как Олег на него смотрит. Как ему чертовски идёт румянец на щеках. И тут же становится понятна эта магия взъерошенных волос. Почему Игорю т-а-к всегда это нравилось. Пазл складывается медленно, но верно. Гром пытается подогнуть ноги, когда чувствует приближающуюся разрядку. Больше не может сдерживаться, как бы не старался до этого. — Волче.. Сипло шепчет, выдохом одним. Обеими лапами его за бёдра вновь обхватывает, и тазом вперёд подавшись изливается, сдавленно скуля через сжатые с силой губы. Даже дышать перестаёт, какая отдача, браво, Игорь, браво! Хо ро шо. Невероятная нега и [баунти] райское наслаждение. Это было что-то на уровне Звёздных воин. Что-то до этих пор неизведанное, фантастическое, нереальное! Пока в себя не пришёл окончательно, нужно как-то срочно спасаться. Олега на себя тянет за запястье, укладывая поверх чьих-то возможных детей. Прячется в шею его, принимаясь ту зацеловывать. Обхватил руками так, как мир бы держал [и держит]. Свой, собственный. Гладит лапой широкой, то поясницу, то позвоночник ребристый, то лопатки, то к загривку доберётся, в пальцы тот просовывая. Налипли волосы, мокрый весь, горячий. — пойдёшь мыться? Бубнит уже где-то в области ключицы, или уха, чёрт его разберёт. Блуждает от одного участка к другому. Мало ему Олега. Ещё хочется. Больше. Сдавить бы со всех сил, да кого ж потом обнимать так сможет. — со мной.. Добавляет едва слышно, может с налётом надежды на то, что его не услышат. Стыдно всё-таки. А тебе как, Гром, вот это вот всё сейчас не стыдно было, да? А вот в душ пойти вдвоём это уже ту мач, ага? Жизнь чудесным образом поделилась на до и после дважды. Первый раз, когда он только познакомился с Олегом. Второй, наверное, вчера. Поверить только, что происходящее с ним было реально, и более того, взаимно! Это же.. взаимно, да? От Волкова пахло выветривающимся спиртным, и на секунду Игорь кольнул себя за это мысленно. Ощутимо так. Мол, развёл тут мальчишку, а тот себе отчёта не отдавал в действиях. Хотя прекрасно понимал и видел, что Олег не был пьян до такого состояния, однако.. Да нет же, Игорь. Вспомни вчера. Вчера Волков был пьян одним только концертом, и может быть, лишь на ка-апельку тобой. Только не уходи в те дебри сознания, где будешь думать о том, а как и что у вас будет дальше, ладно? Никому от этого хорошо не будет, чесс слово. А если и соберёшься всё-таки, то хотя бы не сейчас. Сейчас, на самом деле, в миллиард раз приятнее было слышать то, как дышал Олег. Чувствовать его тело на себе. Так, как никогда до этого раньше. Пальцами левой водит по ягодице, иногда уводя выше, и вновь возвращаясь назад. Олег красивый. Бровями этими своими, губами тонкими, носом, глазами, всем, всем, всем! И если бы Гром мог, то прямо сейчас бы сочинил про него какое-нибудь стихотворение, нет! Поэму. Но всё это не то и не так. Хочется больше, масштабнее. Чтоб все знали о том, какой он. [любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! так поражает молния, так поражает финский нож!] Приходя в себя, и возвращая остатки какой-либо совести, он наконец-то убирает руки, позволяя Олегу отпрянуть от него, когда, и если тот этого пожелает. — есть хочу.